Вернутся к фанфику

Week Four - Don't Go

26 марта 2026, 13:24
      Двадцать второй день поздоровался тянущей болью в пояснице. Нихуя себе, перерыв в половой жизни сделал, а потом дорвался до несдержанного подростка. Джеймс перевернулся на бок и отсчитал сколько времени ещё есть до будильника. Чтобы порефлексировать над вчерашним днём. Можно было бы начать загоняться и убиваться по поводу — всё, пиздец, как Боссу смотреть в глаза. На панка-то похуй, он доволен — ныть не будет. Джеймс — тоже, если честно. Хоть и не особо хотел этого признавать. Как и не хотел вспоминать ту тихую нежность, которая была с ним после. Заботливые прикосновения со стороны. Аккуратное подтягивание к себе, когда они лежали на диване. Сброшенный звонок на телефоне Чжао, когда кто-то из коллег по пьяной грусти решил доебаться своим нытьём. В очередной раз — блядские губы, уже неосознанно прикасающиеся к шее. Фу, блядь, соберись уже.              Мартин вёл себя тише обычного. Но тише — не значит менее тактильно. Он не выглядел, как мальчик, который боится поприветствовать старшего. Нихуя подобного. И не перенял роль своего бати, пользуясь положением сына работодателя. Нет. Он как будто стал внимательнее, но при этом не скрывал этого. Ходил не рядом, а на полкорпуса позади, выбешивая Джеймса тем, что приходилось периодически оборачиваться на него. Дышал размереннее и спокойнее, когда Чжао менял маршруты грузов через планшет подчинённого. Вроде бы, успокоился после перепихона в ванной. Казалось так. Но хуй там плавал. Когда Джеймс уже почти обрадовался завершению рабочего дня, это создание вернулось в его кабинет и бесцеремонно присело на край стола. Как ни в чём не бывало.              — Твоё место на подоконнике.              — А твоё — у меня на коленях.              — Ёбу дался?              Скажи он это чуть громче — секретарша перестала бы громко печатать на своей механической клавиатуре за стеной. Принялась бы прислушиваться, как к озвученному гейскому роману для любительниц нетрадиционных отношений. Слава контролю и шуму из главного зала, пронесло. Не пронесло только то, как Джеймс взглянул на этого уёбка снизу вверх, поверх тонкой оправы очков. Пытался посмотреть, как осуждающий родитель, но, судя по улыбке панка, — вышло, как у высокооплачиваемой шлюхи. Пиздец, да что такое.              — Ты в курсе, что такой взгляд нихера не успокаивает?              — Ой, иди нахуй.              Конечно, Джеймс знал. Уже слышал о том, что взгляд поверх стёкол очков — весьма несправедливое оружие. Но пользовался он этим обычно для устрашения и подавления. А не затем, чтобы кто-то — особенно, этот двухметровый панк, — бесцеремонно спускался со стола и вторгался в личное пространство. Чтобы обхватывал подбородок ладонью и заставлял вздёрнуть на себя голову. Чтобы вёл большим пальцем по губам, потому что обязательно какой-нибудь гондон может пройти мимо стеклянной двери или вовсе ворваться напоследок перед уходом. Джеймс соврал бы себе, если бы сказал, что жест прикосновения был неприятным. Особенно, учитывая то, как придурошный смотрел на него в этот момент. Да-да, мальчик, слюной не подавись.              Джеймс весь вечер старался делать вид, что всё в порядке. Ничего не случилось. Ну, а что случилось, по сути говоря? Ну, поговорили о привычках. Ну, провоцировали друг друга. Ну, занялись сексом. Что в этом такого? Знакомы, в конце концов, не первые встречные. Блядь, да ты мастер успокоения. Если бы только на совместном вечернем перекуре, когда Чжао стоял на балконе и занимался прокрастинацией, чужие руки на обняли его со спины. Аккуратно, словно не желая отвлечь от величественных мыслей, — ха, он всего-то думал о том, когда брать обещанный папиком отпуск. Потянули чуть назад, заставляя упереться лопатками в грудь. Намекая, мол, это всего лишь чтобы укрыть от ветра, — этаж-то высокий, почти весь район видно. Только обычные жесты заботы «нянька-ребёнок» не подразумевают действий со стороны второго. И не подразумевают, что первый будет делиться своей прикуренной сигаретой и протягивать её вверх для затяжки. Оба наебали и систему, и друг друга.              Ангелы говорят, что число двадцать три — их напоминание о собственном присутствии рядом с человеком. Поддержка, счастье, вера в лучшее и вся прочая туфта, в которую Джеймс верил только тогда, когда у Босса появлялось спонтанное желание послушать церковное пение в его компании. Но это так, ассоциация, которая ударила по сознанию раньше, чем будильник. Чжао ещё некоторое время назад заметил деталь, которая периодически почёсывала обратную сторону черепной коробки. Сегодня же он хотел это проверить. Удостовериться в том, что он ещё не совсем слепой долбоёб. Кстати, очки не были показателем плохого зрения — чисто так, для образа и слабого астигматизма, будь он, сука, неладен.              Эйфелева башня полу-корейского происхождения никак не реагировала на смену рабочего маршрута. Как и не комментировала, когда автомобиль припарковался не возле здания офиса. Такое же отсутствие интереса, что они оказались в тренировочном зале, где пахло резиной и пылью. Джеймс-то и сам ничего не говорил. Молча скинул пиджак и обувь на скамье возле матов и кивнул напротив себя. Даже с учётом того, что Чжао ни разу не применял к нему полной силы, этот малой всё равно слишком точно уходил от его захватов. Неумело, но с задатком профессионализма, как будто обладал какими-то навыками. И именно это хотелось проверить. Только затем, чтобы знать, как сильно можно его пиздить. А может и прямо здесь помять. Как пойдёт.              — Спарринг? Ты решил избить меня?              — Не пизди и начинай.              — А если ты меня прибьёшь?              — Значит, будет одной проблемой меньше.              Очередная провокация, но уже как пожелание удачи. Конечно, Джеймс не стал бы бойцовским псом накидываться на подростка, что лениво стянул с себя джинсовую куртку и кроссы. Это было бы нечестно. Да и это не было в его планах. Отразить пару ударов — да. Выпад — да. Попытку захвата — да. Но действовать самому — слишком опасно, даже когда держишь каждое своё движение под контролем. Что поделать, Джеймс всегда был холоден, но годы в системе выработали некую любовь к насилию. Не психическое расстройство — в полку противников просто не бывало тех, кого стоило жалеть. Самое забавное в этой всей схватке было то, что Чжао всё же предпринял со временем небольшие попытки дотянуться до панка. Не как до окончательной цели, но в противовес ударам надо было что-то делать. И то, что он делал это скорее для приличия, а не азарта, не осталось незамеченным.              — Я так понимаю, от проблемы ты решил не избавляться?              — Нет.              — А что тогда? Не трогаешь меня, потому что я — сын твоего начальника?              — Можно и так сказать.              — Или, может, дотянуться просто не можешь?              Нихуя себе заявление. А малыш, походу, не был в курсе, что рост не особо решает во время рукопашной. Или провоцировал намеренно. Судя по секундному замешательству во взгляде — скорее, неосознанно. Джеймс рванул спокойно. Как ебучая гадюка, от которой не ожидали, что её окончательно взбесили тыканием палки — в данном случае, словами. Захват за предплечье, поворот корпуса. Резкое смещение центра тяжести и принудительный толчок. Глухой удар спиной о мат и выбитый из лёгких воздух. Замешательство продлилось дольше, чем пара секунд смены позиций. Теперь было ясно — панк точно не ожидал, что к нему применят силу. Вернее, не силу, а ловкость и скорость. Зато, когда осознал произошедшее — его блядские губы растянулись самой довольной улыбкой. Конечно, потому что Джеймс по привычному завершению сидел на корточках прямо над ним. Удерживал ебейшие длинные руки в захвате. Упирался одним коленом в мат рядом с его тонким бедром, перекрывая попытку подняться. Сука, даже тут остался своеобразным победителем.              — Беру свои слова обратно.              — Откуда у тебя навыки?              — Ты правда думал, что меня не поднатаскали для самообороны?              — Нахуй я тебе тогда нужен?              — Пораскинь мозгами, дядь.              — То есть, ты всё равно бесполезный?..              Фраза оборвалась. Отвлечение внимания, как естественная вещь в дерьмовом характере подростка. Резкий толчок тем самым бедром, разворот корпусом, и тёплая ладонь на полоске оголённой кожи на пояснице. Как будто лишний повод прикоснуться, а не удержать от удара о мат. Как будто это не был чёртов спарринг — а игра, блядь, самцов за доминирование. Господи, хорошо, что в зале была всего пара людей, и то они выдыхались на тренажёрах.              — Не совсем.              — Запиздеть соперника у тебя, конечно, хорошо получается. Но в реальности помни, что это не всегда работает.              — Мне кажется, или я получил похвалу?              — Ты получил оценку.              Пальцы продолжали фиксировать руки в захвате, как будто опасались, что следом полетит удар. Такое могло бы произойти. И это было бы правильнее. Привычнее. Но Джеймс смотрел в тёмные глаза напротив, на эту довольную ухмылку, отмечал его быстрое дыхание — и не хотел. Просто не хотел. Потому что — ну нихуя себе, кто это начал признаваться себе? — пацан старался. Старался не произвести впечатление на Чжао, а старался не спорить и не протестовать, когда тот что-то проверял. Как будто доверял ему. Хотя да, доверял. Потому что раз Босс доверил своё — фу, блядь, — сокровище психованному наёмнику, то это что-то да значило.              — Ты всегда такой безэмоциональный?              — Не понял?              — Ты практически не проявляешь эмоций во время драк и перестрелок. Это всегда так?              — Врагам так сложнее понять следующий шаг.              Это подобие тренировки не могло закончиться на позитивной ноте. Нельзя же было оставлять надежду этому дурачку, что Джеймс его не поломает. И не каким-нибудь апперкотом, а изощрённее. Неожиданнее. Так, как умел только этот ебанутый. Собственные пальцы легли на чужое запястье — почти нежно, заботливо. Настолько, что брови вопросительно изогнулись. На мгновение. Потому что потом стало понятно. Большой палец лежал ровно в точке между сухожилиями — чуть ниже ладони. Там, где проходит нерв. Давление было почти незаметным. Но достаточным, чтобы по длинной руке мгновенно прошёл неприятный импульс. Протяжное шипение и выдох, как окончательная победа в пользу Чжао. Мягкое поглаживание поверх уязвлённого места, как утешительный приз Мартину.              Двадцать четвёртый день, и ебал его Джеймс во все доступные щели. Не от радости, что надоедливый гот остался дома по собственному желанию. А потому что система решила, что надо дать сбой. Сколько не просчитывай — всегда залезет какая-нибудь крыса, которая решит подъебать всех вокруг. Естественно, предатель был нейтрализован, и часов через пять его начнут жрать личинки. Но это не избавляло от того, что после зачистки Джеймсу пришлось ехать в частную больницу под их началом. Потому что — почему-то — подумал, что может с голыми руками обезвредить ебанько с ножом. Оказался таким же отмороженным. Ну, бывает.              Дома пахло тушёными овощами и сладким ройбушем. Совершенно непривычный вайб для квартиры, которая обычно встречала запахом пороха, табака и горького парфюма. Джеймс даже застопорился в коридоре — не от колючих ощущений в плече, а от мысленного сравнения. Вопрос — а что будет потом? — подкрался маленькими шажками к самому сознанию и оказался отброшен в дальний угол. Ровно через неделю всё вернётся на круги своя. И шло бы оно всё нахуй.              — И часто ты переодеваешься на работе?              Ебать, вот это наблюдательность. Вспомнил, что утром выходил в другой рубашке. А потом что? Будет спрашивать про шлейф чужих духов? Ироничное будущее. Джеймс усмехнулся краем губ своим дурным мыслям и принялся за ужин, который чрезмерно аккуратно был выставлен на кухонном острове. Всё бы ничего, если бы не тупая привычка ставить свободный локоть на столешницу. Боль стрельнула коротко, но резко. Как пуля навылет. Лицо осталось неподвижным, но мышцы во всём теле взаимосвязаны, — потому правая рука сильнее сжала палочки для еды. Естественно, это не осталось незамеченным на фоне проигнорированного ранее вопроса.              — Что-то случилось?              — Нет. Просто заебался сегодня.              Ложь отличная. Но не для того, кто сам скрывал кучу мелочей. Стоило ожидать, что сын Босса был натренирован не только в самообороне, но и в некоторых психологических моментах. Например, в распознавании откровенного пиздежа.              — Рассказывай, что стряслось. Ты же знаешь, что я ничего не передаю отцу.              — Правда?              Джеймс откровенно издевался. Хуй знает, что взбрело в его ебанутую голову, — наверное, действие обезболивающего. Но отвечать прямо на вопросы панка не хотелось. Прикидываться дурачком — да. Увиливать от ответов — несомненно. Раздражать короткими хитрыми улыбками — ещё лучше. На каждую такую пацан угнетённым жестом вскидывал брови вверх. Пока рука снова не дёрнулась, когда Чжао поставил кружку с чаем на стол. Странный выбор сорта. Откуда он вообще взялся дома?              — Что случилось?              Тон стал тише и напряжённее. Первый показатель раздражения. Этот придурошный поднялся со своего стула и двинулся к Джеймсу, обходя остров. Медленно, как будто давая шанс ответить на вопрос и избежать дополнительных расспросов и осмотров.              — Всё нормально. Я же сказал, заебался.              Азарт был, пока это существо не приблизилось и не встало почти вплотную. Сверля тёмными глазами сверху-вниз. Как что-то естественное в положении вещей. Джеймс отложил палочки и развернулся на стуле, чтобы находиться лицом к лицу. Привычная маска из усталости и стервозности — подавать неразбавленной и холодной.              — Пиздишь, как дышишь. Почему от тебя несёт антисептиком?              — Парфюм сменил.              — И рубашку — тоже.              — Хороший выдался шоппинг.              — Ты — долбоёб, если думаешь, что я на такое куплюсь.              Прикосновение ладони к плечу не было робким. Этот уёбок словно догадался, в какой части тела может быть ранение. Челюсти сжались инстинктивно, чтобы не прошипеть от тупой боли. Надо было остаться в больнице на ночь или в офисе, чтобы не сталкиваться с неизбежным. В данном случае — с панком, что достаточно крепко сжал предплечье и посмотрел в упор. Ладно, это ещё можно было пережить. Чего действительно стоило опасаться — потяжелевшего дыхания напротив и ярости, плескающейся в тёмных глазах.              — Показывай.              — Слушай, мне в больнице хватило причитаний, ты не лезь хотя бы…              — Показывай!              Спорить с подростком всё равно было бессмысленно. Упираться — тем более. Послать нахуй тоже не имело эффекта, потому что в противном случае могло дойти до рукопашной, в которой Чжао на данный момент точно проиграл бы. Борясь с собственным эго и уколами в мышцах, Джеймс представлял, как это выглядит со стороны. В любой другой ситуации это могло бы показаться неправильным — как медленно он расстёгивал пуговицы на рубашке, как исподлобья смотрел на двухметровую, нависающую сверху шпалу. Как Мартин глубоко вдохнул и протянул к нему руки. Но уже медленнее. Осознавая, что каждое прикосновение действительно причиняет боль. Просто до этого Чжао хуй получилось бы вывести на правду.              — Блядь…              Лёгкое прикосновение кончиков пальцев вдоль края пластыря. Дёрнувшиеся желваки. Медленно опустившиеся веки и тяжёлый вдох. Мартин выглядел так, будто сам ненароком поранил Джеймса, и теперь не знал, как извиниться. Опустил голову лбом на плечо — чуть выше самой заклеенной раны. Одно из мест, куда он любил целовать, когда дорывался. Под ключицей, у перехода в плечо. Не самое опасное, но достаточно неприятное, из-за кучи мышц и связок.              — Как это произошло?              — Неважно. Сам лохонулся.              — «Сам»? То есть, могло обойтись?              — Не факт. Но в шею не попали, что уже хорошо.              — Сука, Джеймс, твои шутки меня доконают.              Короткая усмешка сорвалась с губ Чжао. Не хотелось слушать сокрушения и поддерживать драму. После всплеска и отката адреналина единственное, чего действительно хотелось, — вырубиться. Хотя и тут можно было пососать хуец, потому что рана наверняка не даст находиться в одном и том же положении. Начнёт ныть. Тянуть. Стрелять болью. Напоминать о собственном долбоебизме.              — Будешь спать в спальне. Там кровать мягче и шире.              — Нихуя подобного. Ранение не серьёзное, обойдусь диваном.              — Джеймс.              — Иди нахуй.              Как окончательное доказательство своих намерений — скрип диванных сидений и глухой выдох. Дважды, потому что это несуразное существо село на край рядом. Упёрлось локтями в свои колени и устало закрыло лицо руками. Как будто… да чёрт его знает, что его расстроило. Наверное, факт того, что надзирателя не отправили в последний путь. Тогда, возможно, было бы проще — без всех этих двусмысленных взглядов и прикосновений. И тогда бы не пришлось заказывать ужины на двоих. Беспокоиться за опоздания.              — Так и будешь там сидеть?              Молчание давило. Упавшее настроение удручало. Созерцание замкнувшегося панка… тревожило. А когда он перевёл тяжёлый взгляд на него — вообще выбило остатки рассудка. По факту, ранен был Джеймс и именно ему надо было строить из себя жертву. Но почему-то эта роль досталась тому, кто неуверенно забрался на диван и лёг рядом. Сначала старался не прикасаться, даже случайно, лишь взглядом неотрывно смотря на широкий пластырь. Но когда Чжао перевернулся на бок, на здоровое плечо — ибо не был ещё настолько долбоёбом, чтобы давить на рану ещё сильнее, — прильнул сзади. Грудью к спине. Всё так же робко и медленно. Словно это было не локальным ранением, а переломом всех двухсот костей.              — Больно?              — Не настолько, чтобы ты так сильно переживал.              — Не лги мне.              — Были и серьёзнее раны. А это — просто царапина.              — Идиот…              Слова сыграли роль успокоения. Или помогло то, как Джеймс придвинулся ближе. Намекая, что пора заканчивать с саморазрушением. Все живы, здоровы — хватит страдать. Спина прижалась к груди, и, наконец, Чжао глубоко вздохнул. Будто впервые за день смог отпустить весь тот адреналин и усталость, что накладывались одно на другое. Вперемешку. Тёплая ладонь с едва ощутимым нажимом легла на бедро и беспрерывно проскользила вверх, по рёбрам, останавливаясь на груди. Вторая рука просунулась под шеей, согнулась в локте и — Джеймс готов был удариться в любую ближайшую религию, насколько прикосновение оказалось нежным, — кончиками пальцев легла по краям бинта. Не давя. Не проверяя. Оберегая. Даже от воздуха. Губы не рвались привычным жестом провокации и проверки к шее. Не рвались к плечу. Только лоб прикоснулся к затылку ещё мокрых после больницы волос.              Оберегающее тепло и успокаивающее дыхание. Обычно после перестрелок или драк следом не шли забота и внимание. Джеймс предпочитал оставаться наедине со своей злостью и рвением въебать кому-нибудь ещё до кучи. Но сейчас он лежал в невесомых объятиях и ощущал, как вздымается грудь за спиной, касаясь острых лопаток и позвонков. Ощущал, как беспокоящийся за него придурок иногда качает головой, потираясь лбом о взлохмаченную макушку. Как жмётся к нему сзади, но при этом будто до конца старается держать дистанцию и самообладание. Всего лишь пытался внушить себе, что всё хорошо. Блядь, только не это… За расслабленностью следом подтянулось чувство безопасности. Реакция тела на непривычную нежность. Какого хуя, не так же проходило самовоспитание и подготовки, твою мать…              Собственная ладонь легла поверх пальцев на груди и медленно спустила ниже. Так же с нажимом, который использовался раньше. Непринуждённо. Но с намёком. Потому что, блядь, ебучий отлив адреналина. Потому что ёбаное старательное тепло. Потому что затаившееся дыхание на линии шеи. Сердце ещё не сбилось, но уже готово было сорваться на фламенко.              — Ты совсем ебанутый?              — Только сейчас понял?              — У тебя нож в плече был пару часов назад.              — Не совсем в плече.              — Даже не думай.              В доказательство своей подростковой упёртости — горячие сухие губы к плечу. Носом втягивая запах антисептика и клея пластыря. Аккуратно перехватывая и сжимая длинными пальцами кисть. Стараясь не сдавить слишком сильно, чтобы боль не раскатилась по мышцам в плечо. Останавливая настойчивость. Останавливая любую попытку. Пока вторая ладонь Чжао не легла поверх руки, что аккуратно прикасалась к месту раны. Надавила чуть сильнее, чтобы ладонь выпрямилась и коснулась бинта. Чтобы медленно легла поверх шершавого материала, позволяя ощутить неизбежный жар под ним.              — Видишь? Всё не так страшно.              — Джеймс, угомонись.              — Не надо было ложиться со мной. И вообще, кто знает — может, это последняя возможность перепихнуться. Не лишай меня такого.              — Блядь, какой же ты невыносимый придурок. Ты каждый раз трахаешься после стресса?              — Когда этот стресс из-за тебя — походу, да.              — Сука…              Тон — озлобленный, но усмешка — довольная. С примесью грустного послевкусия. Мартин всё так же сомневался о возможном продолжении. Всё так же видел перед глазами ебаный пластырь и представлял, как выглядело это место до обработки врача. Представлял рваные края кожи и вытекающую оттуда густую тёмную кровь. Представлял, с каким бешенством и остервенением Джеймс кинулся на соперника, избив его до смерти или заколов его же ножом. Эти мысли не позволяли двигаться дальше. Только крепче обнимать, чтобы чувствовать мелкую дрожь тела напротив. Пока бёдра спереди не поддались назад. Теснее. Ближе. Упираясь так, что скрывать своё возбуждение уже было невозможно. Чжао всё это понял ещё на моменте, когда этот панк только-только лёг сзади него. Кого наебать пытаешься, полоумный.              — Прекрати.              — Теперь ты сопротивляешься? Что-то новенькое.              — Рана может начать кровоточить.              — А ещё швы могут разойтись, если я начну настаивать и возьму всё под свой контроль. Так что либо ты перестанешь ломаться, либо готовься потом звонить в скорую.              — Тебе ещё и швы накладывали?              — Блядь, может уже приступим к делу? Или, если ты сам не хочешь, то какого хуя я здесь ещё лежу с тобой?              Попытка подняться — как издевательство над самим собой. Не потому, что боль прострелила в мышцах от ключицы до предплечья, а потому что чужие руки не пустили. Коротко дёрнули назад на себя, впечатывая спиной обратно в широкую грудь. Джеймс ухмыльнулся краем губ. Как же легко вести этого пацана, кто бы знал. Но как же нелегко с ним спорить, когда он настаивает на своём. Сука, ну, ей Богу, тебе предлагают потрахаться, хули ты тормозишь. Нежничаешь с колотой раной, которая даже не прошла насквозь. Хватит.              — Если будет больно… не молчи.              Хотелось съязвить, что щекотных ощущений поначалу всё равно будет мало. Но вместо этого Чжао подтянул длинные пальцы к лицу и обхватил их губами. Мягко и мокро. Облизывая каждый. Стягивая зубами единственное кольцо с указательного. На краю сознания отмечая то, как от этого жеста дыхание сзади утяжелилось ещё больше. Ощущая, как ладонь на пластыре прижалась сильнее, — всё ещё избегая эпицентра ранения, но уже без раннего страха. Жмурясь от короткого вошканья, чтобы устроиться удобнее и избавиться от лишней одежды. Самолично скинуть тонкий плед на пол, который этот панк натянул на них. Блядь, кожа и так горела от всего — от работы иммунитета, от выпитого ранее, пряного ройбуша, от возбуждения и прикосновений, — а этот недомерок решил ещё и накрыть их. Сознание подсказывало, что это — проявление заботы. Дёрнувшиеся от тянущей боли бёдра намекнули, что слюна — хуёвая смазка.              Движения были медленными. Непозволительно медленными. Такими, что Джеймс не знал, что сделать первым. Поддаться корпусом назад, чтобы выбить из пацана рычаги торможения, или вспомнить молитву за собственный упокой. Потому что вместо привычного жёсткого, почти звериного темпа, при котором дыхалка сбивается уже спустя пару минут, он ощущал абсолютно каждый толчок члена в своё тело. Дыхание не срывалось. Но стоны — да. Джеймс даже не пытался заткнуться — нахуй надо, кого стесняться. Тем более, что каждый такой раз на сорванный стон Мартин реагировал мягким укусом. Влажным. В загривок. С последующим ленивым прикосновением губ к коже. Чувствовалось — он сам держался на святом слове. Чтобы не сорваться. Но при этом продолжал измываться над Чжао, что всё же пытался качками бёдер ускориться. Хотя бы немного. Чуть-чуть. Тело горело изнутри и просило, чтобы темп участился. Блядь, ну пожалуйста. Это слишком мягко и нежно. Ощущением — глубоко внутри.              Ладонь опустилась на бедро и склонила низ корпуса вперёд. Зафиксировала так, чтобы проникновение было ещё глубже. Теснее. Размашистее. На всю длину. Аккуратнее. Давая пространство себе, чтобы довести не животной страстью, а именно чуткой нежностью. Да нахуй она нужна, мысленно уже почти рыдал Чжао. Он попытался склониться к сидушкам лицом, чтобы скрыть застывающие эмоции слабости и смущения от растягивающегося удовольствия. Но Мартин всё ещё контролировал. Не только темп, но и самого Джеймса. Рука, что покоилась защищающим жестом на бинте, надавила на ключицу. Удержала на месте и, наоборот, заставила отклониться плечами назад — упереться спиной в широкую грудь.              — Ты решил поиздеваться надо мной?..              — Наказание за твою безбашенность.              — Не ври себе… Именно эта безбашенность тебе и приглянулась…              — Не тогда, когда ты приходишь домой с дыркой в плече.              Более резкое движение бёдрами — как подтверждение злости со стороны. Но Джеймс на это только зажмурился и почти задохнулся утробным стоном. А пацан не промах — уже порядком понимал, как можно и надо действовать. Пользовался тем, что отбитый на всю голову понемногу начал доверять ему. В обычной жизни Чжао за такое перерезал бы глотку. Сейчас же он выгибался в пояснице, стараясь поддаваться на толчки быстрее и сбитее. Как же ахуенно, что у Мартина с выдержкой были проблемы в силу подросткового максимализма. Вот бы ещё таких же проблем с его заебавшей заботой во время секса.              — Расслабься и перестань дёргаться. Я всё равно удержу тебя.              — Пользуешься тем, что я ранен?..              — Немного.              Конечно, кто бы сомневался. Практика уже показала, что Джеймс не был любителем медленного секса. Что ему больше по душе были резкость и агрессия. Чтобы накормить полыхающее возбуждение быстрой разрядкой. Нахуй нужны все эти прелюдии, нежности и прочая поебота, которые красиво показывают в романтических фильмах. Пускай они там и остаются. Всё, что требовалось именно ему от близости с кем-либо — поебаться и разойтись. Выпить пару шотов крепкого алкогольного. Запереться в номере отеля или притащить к себе в квартиру на ночь. Без привязанностей. Желательно, без имён. Без совместного утра и разговоров о хобби. Сделал дело — гуляй смело. Не то, чтобы ему было стыдно смотреть в глаза тому, кто ставил его раком. Под кем он выгибался. Ему это просто было до пизды. Все его отношения строились с работой. С нелегальной системой и азартом. Немного — с коллегами, которые томно вздыхали по его профилю и талии.              Мартин сломал это всё. Почти все устои и привычки. Личные правила. Переебал с такой силой, что Джеймс готов был послушно склонить голову и пытаться расслабиться в крепких объятиях. То ли довольно, то ли протестующе мычать на беспрерывное скольжение ладони от живота до груди. Содрогаясь всем телом от обратного тянущего прикосновения — уже короткими ногтями по коже. По мышцам пресса и косым. Ещё чуть глубже — вдоль бедра. Оставляя алые полосы на светлой коже. Как будто этот сатанист готов был принести его в жертву. Или просто зверел. Именно таким образом нашёл выход своей сдержанности. Потому что излюбленное место для укусов и поцелуев было под ебаным запретом ранения. Зато… Блядь, Господи, прекрати это. Тонкий стон сошёл на шипение, когда длинные пальцы сомкнулись на его плоти и двинулись по ней. Чуть быстрее и сильнее, чем толчки в тело. Сводя с ума разницей в темпе. Джеймс кое-как запрокинул здоровую руку над головой и нащупал макушку длинных волос. Ещё немного. Вплёл пальцы в пряди на затылке и слабо сжал. Не смей думать, что это что-то нежное. Раненная рука рывком схватилась за тонкое предплечье и сжала пальцы.              — Отпусти, тебе же неудобно.              На слова сил не было. Джеймс последние вложил в телесное прикосновение. Сам до конца не осознавал и не понимал нахуя, но, видимо, какой-то смысл в этом был. Непризнанный. Тот самый, чтобы держаться за Мартина и чувствовать, что это именно он сейчас аккуратно втрахивает в диван короткими, но глубокими толчками. Чтобы перед накатывающей волной долгожданной эйфории сжать пальцы ещё чуть сильнее. Как сигнал перед окончательным бессильным падением в ебаную темноту. Чтобы ощутить, как темп срывается и над ухом раздаётся глухой рык. Наравне с тесным — отчаянным — объятием к спине. С сорвавшимся в дебри дыханием и короткими поцелуями в макушку.              Хотелось отвертеться и вырваться. Щекотно же, блядь. Прекрати. Как герой ебаного фильма про счастливую любовь. Но мягкие прикосновения ладони вдоль бока и по груди были сильнее этого. Джеймс склонил голову назад — затылком на тяжело вздымающуюся грудь. Чуть потёрся — то ли стирая ранее оставленные поцелуи, то ли неосознанно ластясь. Как животное. Чужая ладонь сместилась с нагретого пластыря на шею. Ну наконец. Ставшее почти привычным — родным — прикосновение. Уёбок. Уголки губ дрогнули довольной ухмылкой. Как блядский сабмиссив, пиздец. Кончики пальцев невесомо очертили хрящи и подрагивающий кадык.              — Надо повязку сменить.              — Завтра… У меня нет сил на это.              — Я сам всё сделаю. Выпусти.              — Лежи смирно, дай мне отдохнуть…              — Джеймс, надо проверить не разошлись ли швы. Пусти.              — Никуда ты, блядь, не пойдёшь…              Этот малолетний упырь многим мог дать фору в сравнении упёртости. Но и Чжао не был промахом. Не просто же так являлся цепным псом главы мафии. Самым настоящим Цербером с тремя головами, олицетворяющими уровни его ебанутости. Собственные пальцы переплелись с неебически длинными пальцами Мартина — машинально поддавшимися на ласку. Не смог устоять. Ещё бы. На границе с тяжёлым сном Джеймс запомнил только то, как осточертевший плед снова накрыл их тела. И то, как горячее дыхание полоснуло по линии шеи в момент тесного объятия.              На двадцать пятый день Джеймс пришёл в чувства только уже сидя в офисе. Если быть точнее — в приёмной Босса. Панку понадобилось душевно поговорить с отцом о смысле бытия, а Чжао отправился следом. Потому что так было ближе до секретарши, которая с миловидной — но проскакивающей игривостью, — улыбкой готовила ему кофе. Не идеальный, но всяко лучше, чем вода из кулера. Она крутилась вокруг кресла, в котором Чжао сидел с каменным лицом, и мимолётом рассказывала о ходящих в залах слухах и шёпотках. Не то чтобы Джеймс был сплетницей и как-то поощрял игру в «сломанный телефон», но знать о настроении в коллективе иногда стоило. Тем более, что таким образом можно было выявить предателей и слабаков на стадии их зарождения, а не уже в момент пиздеца. Дверь с ажурными ручками открылась аккурат в тот момент, когда дамочка протягивала фарфоровую — пиздец, блядь, очередной раритет, — чашку с чёрной, как смола, жидкостью. Запах — горький, землистый. Пальцы, бесцеремонно ухватившиеся за края посуды, — знакомые, длинные, отнимающие внимание на себя. Увешанные серебряными кольцами. А чего ж не золото, кстати, как у бати? Джеймс поднял голову вверх и отметил сразу два лица. Удивлённо-смущённое — секретарши, не ожидавшей такого столкновения с сыном Босса. Абсолютно спокойное, не пробивное — панка, подносящего чашку к своим губам. С лёгкой задумчивостью делающего глоток варева и позже протягивающего его обратно Чжао. Как будто, так и надо было. Как будто, это было чем-то естественным. В стенах дома — возможно. И то, с натяжкой. Но не в офисе. Не при ком-то из подчинённых и коллег. Не при девушке, что застопорилась, словив то ли испуг, то ли вдохновение, и ретировалась за свой стол.              — И что это было?              — Пить хотелось.              — Из моей кружки?              — Я успел. На тот момент она ещё не была твоей.              — Она предназначалась мне.              — Хотелось узнать, насколько батина секретарша старается для тебя.              Джеймс только ухмыльнулся на выдохе. Панк звучал уверенно и непринуждённо, словно разговор был о военном положении на западном полушарии, — где-то там, далеко, где их вообще ничего не касается. Но при этом его лицо по уровню эмоций было где-то между Джеймсом и булыжником — не отчуждение и злость, но желание что-то разъебать. Что именно — мозг убийцы предположить не мог, потому что никогда самостоятельно не лез в отношения Босса со своим кругом семьи. Хотя тот и старался его привязать к себе. Даже не просто как правую руку или охранника. Не как цепного пса. А как человека, с которым можно было бы поделиться тем, о чём не знал даже личный шофёр. Некоторые за такое готовы были отдать палец на отсечение, а то и всю руку. Джеймс же принимал подобное желание начальника с уважением, но без фанатизма. Привязанности — рычаг. Враги могут надавить на них в любой момент, и тогда придётся делать выбор. А Джеймс это ненавидел. Как и то, что токийская вышка стояла слишком близко, когда они находились у кассы в кофейном магазине. И чем дольше бариста исполняла заказ и собирала типичную покупку — тем больше неформал смелел. Подбородок, прижавшийся к макушке головы Чжао, и глубокий выдох послужили ускорителем для работницы в фартуке.              — Прости, Джеймс!.. Сегодня была инвентура, ничего теперь найти не могу… Вот Твой заказ!..              — Бывает. Спасибо. Сдачу себе на «чай» оставь.              — Спасибо большое!.. Хорошего… вечера вам.              Задержка в словах — потому что глаза спутника постоянного клиента были чернее самого варева, что приятно плескалось в картоном разукрашенном стаканчике. Джеймс даже не обратил внимания на то, как подростковый долбоёб задержался взглядом на молодой девчонке. Или сделал вид, что не обратил внимание. Попытался взять пакет с запасом кофейных зёрен уже на три недели вперёд, но остался только с американо на вынос. Да, делал вид, чтобы не столкнуться с возможным психозом. А это уже интересно.              — Мог не сверлить её взглядом. Она милая и добрая.              Швы не разошлись с момента прошлой ночи. Кровь немного проступила тонкой полоской сквозь чёрные нити, но это не было проблемой. Совершенно. Тем более — после секса. Как не крути, но Джеймс дёргался всем телом, а это могло поспособствовать кровотечению. Поспособствовало — но не фатально. Какой молодец. Запах хлоргексидина. Крови, с размягчающихся рубцов. Крепкого кофе — с чужих губ, плотно прислоняющихся к собственному виску.              — «Милая и добрая»?              Кончиком носа вдоль контура лица. Кусая воздух — клацая зубами — над самой скулой. Не злоба и не агрессия — как будто выплёскивание эмоций на сегодняшнее поведение. Высвобождение от чувства, которое Джеймсу было вообще чуждо. Как и ещё с десяток других. Но именно это он не испытывал никогда самостоятельно. И не замечал в адрес себя подобного. До сожития с этим панком. До позволения прижиматься к своей спине так, чтобы чувствовать движение рёбер.              — На фоне всего дерьма нашей системы — да.              — Хорошо, что вовремя уточнил.              — А то что?              — Им пришлось бы искать новую баристу.              Обычно Джеймса называли наглухо отбитым и безрассудным. Но этот придурошный чуть ли не шёл по его стопам. Как будто большой папик на ночь читал ему не добрые сказки, а рассказывал о похождениях Чжао по портам и аэропортам. Свежий пластырь с точностью лёг поверх обработанной раны. Лёгкий, неощутимый поцелуй поверх бинта — как закрепление. Подушечками пальцев по самому контуру, словно с просьбой не отклеиваться. С тяжёлым прикосновением лба к плечу, как финальное сокрушение, из-за собственной подростковой несдержанности.              Двадцать шесть — это дважды тринадцать. Дважды — суеверно — несчастливое число. Глупо. Джеймс не верил в эту тупую хуету с чёрными котами, разбитым зеркалом и хождением под стремянкой. Зато верил, что, если панк просыпается раньше его, то значит у него дебильное настроение. И это ощущалось в воздухе. Запахом дымного, а не свежего парфюма. Как будто кострище вместо хвойного леса. Звуком серебряных цепочек на шее и штанах. Трением свободных джинс. Молчаливым приготовлением завтрака — даже тогда, когда глаза отметили проснувшегося воспитателя. Действительно ли переходный возраст мог настолько задержаться? Или что на этот раз сподвигло шпалу прикинуться грозовой тучей?              — Не хочешь сегодня куда-нибудь после офиса?              — С чего это?              — Последняя совместная пятница. Отдохнуть, расслабиться.              Спизданул, как конченный. Джеймс осознал это раньше, чем дёрнулись желваки на лице напротив, — собственные глаза распахнулись, а ладонь хлопнула по лбу. Господи, блядь, ну ты точно долбоёб, чтобы злить ребёнка своими тупыми фразами и замечаниями. Это вышло неосознанно. Сорвалось раньше, чем смысл укола дошёл до сознания. Сорвалось так же быстро, как и бросивший в раковину кружку неформал. Ой, блядь, ну началось. Только не очередная драма.              — Отметить твоё скорейшее освобождение от меня?              Шипение — вместо ставшего привычным голоса. Сощуренные тёмные глаза — вместо бездонных чёрных дыр. Обида и тихая тоска — вместо иногда проскакивающего желания. Может, начать ответную игру? Самостоятельную. Чтобы отталкивать ещё дальше. И отталкиваться самому. Чтобы делать больнее — ради облегчённого выхода от этой странной привязанности. Можно. Нужно. Но собственная рука считала иначе — пальцами зарылась в выбеленные волосы севшего прямо на пол пацана. Чуть сжала пряди — с намёком на заслуженную злость на тупые озвученные мысли. Склонила голову в бок, чтобы взглянуть в глаза, полные скрытой боли.              — Что ж с тобой делать, придурок?              Правильно — наперекор желания тащить в танцевальный клуб после работы. Не затем, чтобы продолжить утреннюю словесную перепалку. А затем, чтобы взбодрить недоразумение, которое полдня не откликалось на редкие подколы и предложения сходить на перекур. И оживилось только после очередного визита к большому папе. Не вернулось к образу доёбистого подростка, но хоть перестало пускать молнии и грозы в адрес проходящих мимо кабинета Чжао работников.              — Зря ты пьёшь. Для раны плохо.              — Пиздец, ты во врачи записался?              — В сиделки, блядь.              Разговоры — ни о чём. Пустые и бессмысленные. О предпочтительном алкоголе, который оба почти не пили. О первой сигарете, от которой кашель преследовал весь последующий день. О планах на будущее, когда всё вернётся к привычному режиму. И между каждой темой — стук стекла о стекло. Молчаливые тосты между короткими глотками. С не отводимыми взглядами прямо в глаза — настолько беспрерывными, что даже пожелавшая познакомиться с ними рандомная девушка расстроенно выдохнула и ушла к следующей жертве на вечер.              Танцевать никто не хотел. И всё равно оказались на площадке. Окружённые разгорячёнными телами. Кто первым туда решил пойти — хуй знает, да и похуй дважды. Главным было то, что движения не следовали за музыкой. Они следовали за желанным теплом прижимающегося тела. Грудью — к спине. Потому что так удобнее, из-за разницы в росте. Потому что так ощущался каждый плавный качок бёдер. Изгиб талии и спины. Как будто случайно прижимаясь и потираясь, ненарочно возбуждая. Играя, придурок. Собственные ладони завелись наверх, опускаясь на взлохмаченный затылок и плечо. Игнорируя натянувшийся на коже пластырь, отдающий колючим уколом. Руки, увешанные напульсником и браслетами, легли на талию, не позволяя отстраниться от себя. Даже в танце. Даже мимолётно. Поднимаясь и вытягиваясь, когда кто-то из посторонних проплывал в пьяном ажиотаже слишком близко. Огораживая их пространство с каким-то маниакальным чувством собственничества.              — Теперь ты меня защищаешь? Как-то это неправильно.              — Ты что-то ещё считаешь правильным в этом мире?              — Не хотелось терять надежду, что абсолютно всё погрязло в дерьме.              — С каких пор ты стал моралистом?              — С тех самых, как твой батя подкинул мне сосунка, за которого я отвечаю своей головой.              Неполный бокал алкоголя был лишним. Хотя бы из-за того, что реакция на эти ебейшие губы не всегда была одной и той же. Сколько бы Джеймс не пытался противиться и спорить с собой — итог один и тот же. Даже на грани самоконтроля и испепеляющей ярости — где-то там, со дна Тихого океана всплывало требовательное желание ощутить эти прикосновения. Нахуй поцелуи. И дело не в общественном месте и окружающих упырях и уёбках. Вообще похеру на то, что вокруг. Ощущение тяжёлого горячего дыхания — обжигающего чувствительную кожу шеи — тысяча из ста. Распишитесь и получите. Ещё печать не забудьте оставить в виде мокрого следа языка. Джеймс довольно улыбнулся краем губ и уложил затылок на плечо сзади.              — Доиграешься один раз.              — Но тебе же нравится.              — Это не отменяет факта моей самозащиты.              — Ты уже почти привык, не выёбывайся.              Что правда — то правда. А ещё он привык к тому, как потеплевшие ладони с контрастными холодными кольцами могут забраться под чёрную рубашку. Атласную, скользкую, по фигуре и узкой для мужика талии. Как нереальные длинные пальцы очерчивают ощутимые мышцы, чуть царапая ногтями, словно и там оставляя почтовые печати. Как зубы могут на грани желания и опасливости — только — скользнуть по яремной вене, боясь за рану чуть ниже по мышце. Останавливаемое вожделение всегда опаснее. Оно потом срывается куда более бешено и безвозвратно. Но не сейчас. Словно спиртное в организме магнитом минус на минус отталкивало от запаха антисептика. Его не получалось отбить даже нишевым парфюмом. Накрученные деньги за рекламу и бренд.              Джеймс вероломно лгал себе в том, что не желал кусать эти губы. Не желал впиваться в них поцелуем. Требовательным. Жадным. Надломленным. С привкусом отчаянья и скорого прощания. Врал о том, что ему было неприятно, когда крепкие руки обхватывали поперёк корпуса, зажимая между собой и спасательным диваном. Обманывал своё подсознание тем, что это всего лишь требование физиологии, когда бёдра раздвигались шире, позволяя проникать в своё тело глубже и бесконтрольнее. Наглым образом пиздел о том, что поддаваться навстречу толчкам и поцелуям, инстинктивно выгибаясь в пояснице и хватаясь пальцами за широкие плечи, — было всего лишь успокоением подросткового характера. Что это делалось всё для того, чтобы Мартин не психанул и не наговорил тупости своему отцу. Не очернил Чжао в глазах Босса. Сочинённая хуйня во избежание привязанности, которая приковала младшего Эдвардса к ебанутому наёмному убийце. Сука. Это то, что Джеймс не просчитал с самого начала. Просчитал каждое расположение зданий напротив окон своей квартиры, чтобы ни один снайпер не занял удобную позицию и не вырубил его на перекуре. Но не смог прогадать то, что будет в голос стонать под прижимающимся сверху подростком. Ебейший пиздец. При чём, для обоих.              Двадцать семь — ровно столько костей насчитывается в человеческой кисти. Джеймс об этом вспомнил, когда с утра проснулся от того, как по тыльной стороне его ладони скользили кончиками пальцев. Аккурат в тех местах, где едва виднелись тонкие следы шрамов. Давно зажившие. Даже не белые — просто чуть светлее цвета кожи. Видимо, сатанисту приглянулись эти следы опасной жизни, раз он вторил их путям до кончиков пальцев. От пястных костей, по тонким фалангам и до самых ногтевых пластин. Стараясь не разбудить невесомыми прикосновениями, но и не удержавшись.              — Завтрак ещё не принесли?              — Принесли.              — Почему не разбудил?              — Ты полночи ворочался, никак устроиться не мог. Только под утро успокоился. Решил не трогать тебя.              Забота. Осточертевшая забота. Обволакивающая со всех сторон теплом и мягкостью — как объятия со спины. Блядь. Уж лучше зарыться в промозглой земле ноябрьского леса, вдыхая в себя запах гнилой листвы. А не знакомой кожи. Не выветрившегося парфюма и лака для волос. Джеймс выдохнул и попытался выбраться из-под пледа, как тут же оказался утянут обратно. К горячей широкой груди. С упирающейся в позвонок подвеской на цепочке. Короткий поцелуй в затылок — вместо «доброго утра».              Подъёб засчитан. Охранник решил, что завтрак в субботу должен быть полезным и самостоятельным, а не состоять из полуфабрикатов и химикатов. Ахуеть, ещё один заботливый. Пойдёт патрулировать периметр в дождь, заебал прикалываться. Правда, единственный, кого действительно всё заебало, — был только сам Джеймс. Соседа с закосом на моду девяностых из задрипанного клуба никак не напрягало приготовление своими руками. Он сосредоточено нарезал овощи для риса и сдержанно фыркал от того, что лезвие было наточено как для разделки костей. Промахнёшься — отсечёшь, как минимум, палец. Этого ещё не хватало. Как он дожил до своих лет?              — Почему ты не готовишь дома? У тебя недурно получается.              — Лишняя трата времени.              — Зачем тогда такая навороченная кухня?              — Дизайнер настоял. Иначе планировка с гостиной выглядела бы убого.              — Как будто тебе не похуй, как это выглядело бы.              — Так-то похуй. Но слушать нытьё дизайнера было хуже, чем перетерпеть ещё неделю с пыльной квартирой.              Оставшийся день Джеймс пытался дорваться до рабочего ноутбука. Или хотя бы телефона. Но каждый раз сталкивался с не пробивным спокойствием подростка, забирающего электронику и откладывающего её обратно в сторону. Звонок — аппарат перевели в беззвучный режим. Вибрация входящего сообщения — смартфон отправился в спальню. Чжао смотрел удручённо, как на не наигравшегося в своё правление тирана. Мартин, в свою очередь, вытягивался рядом на диване — головой на его коленях. Забавно — нет, блядь, не забавно совсем, — что Джеймс даже не пытался пройти следом в комнату. И причин на то было несколько. М-м-м, нет? Первой и последней — единственной — причиной было то, что он сам этого не хотел. Следить за бессвязным и непонятным ему сюжетом молодёжного сериала, включенного панком на настенной плазме, было куда важнее. Или важнее было не выпускать пальцы из мягких волос — непривычно не смазанных гелем или пастой. Без понятия. Ах да, врач сказал, что организму нужен покой на время восстановления. Точно.              На двадцать восьмой день Джеймс проснулся один. Непривычно, но слава древним богам, потому что, наконец, можно было вытянуться на спине. Потянуться и почувствовать все мышцы. Особенно те, что были скованы ебучим пластырем и швами. Так хорошо, что аж кости хрустят. И плевать вообще, что тонкие рубцы отделяются от кожи чешущимся чувством. Как и плевать на то, что в собственной спальне опять происходит зарождение холодной войны. Очередная семейная трагедия, которая рассосётся на последующей физической встрече. Почему люди постоянно всё, блядь, усложняют? Чжао не понимал и понимать не хотел. Его настолько остоёбили чувства и причины их зарождения, что в такие моменты он предпочитал ретироваться куда подальше. На улицу, в тир, в доскональное изучение прогноза погоды — вообще похуй, лишь бы не поддерживать чужие страдания или злость. Разбирайтесь сами со своей неустойчивой психикой, а ебанизм Джеймса не трогайте — себе же хуже сделаете, если пошатнёте его спокойствие вооружённого монаха.              — Бросаешь курить?              — Смог настолько тяжёлый, что хватает его.              Пиздёж чистой воды — с цыганского гадания. Воскресное утро в столице — как середина отпуска, когда ты уже привык к отдыху, но не знаешь, что с ним делать. Туман плотно стелился по длинным улицам, ложился на парки и обволакивал высотные здания. Сквозь него едва пробивались неоны уходящей ночи и зажигающиеся витрины дневной повседневности. Джеймс почти засмотрелся на простирающийся пейзаж и ощутил, как к лицу поднесли сигарету. Уже прикуренную. С едва ощутимым следом чужих губ. Почти уловимым вкусом треклятого ройбуша и мятной зубной пасты. Случайный поцелуй к подушечкам пальцев, задержавшимся на сигарете дольше положенного.              — Не привыкай к этому.              — К чему?              — Ко всему. Осталась пара дней.              И непонятно — сказал это Джеймс себе или ушедшему обратно в квартиру малолетке. Судя по хлопку двери — прямиком в спальню. Чтобы утробно прорычать и что-то швырнуть на пол. Лишь бы не рабочий телефон, который так и остался у него. Это было грубо. Со стороны обоих. Но необходимо. Так же — для обоих. Для Мартина — чтобы отпускать было легче. Для Джеймса — чтобы не сломаться, когда останется один в четырёх стенах.              — Я тебя ненавижу. Так сильно, что, блядь, словами не описать. Какой же ты ублюдок. Блядь. Ты ужасен. Отвратителен. Чёрт. Почему ты?              — Знал бы — ответил. Но комплименты зачтены.              — Уёбок.              — Даже спорить не буду.              — Бесчувственная мразь.              — Это уже похвала.              — Ты… Ты… Блядь…              — Слабо. Обычно ты держишься дольше.              — Заткнись!              — Пытаюсь, не получается.              Под вечер атмосфера напряглась вместе с погодой. Ветер с приоткрытого балкона принёс предгрозовой воздух. Плотный. Почти осязаемый. Наэлектризованный. С запахом асфальта и выхлопов. Листвы. Первая вспышка была незаметной — но вторая разорвала небо за не зашторенной панорамой неаккуратными кусками. Белыми полосами. С лиловыми разводами. С рокотом грома, отдающимся вибрацией по полу. Настроение будто подстроилось под завораживающее природное явление. Джеймс держался до последнего — играл свою бесчувственную роль по всем правилам национального театра. Мартин, в свою очередь, даже не пытался — решил приправить сумеречный час своим рычанием и шипением. Довести всё до столкновения с тем, кто не проявлял эмоции так же яро. Держал глубоко — как и дыхание. Держал сильно — как и собственные скрещенные руки на предплечьях. Держал, не моргая, — смотря прямо и ровно.              — Я… не хочу уезжать…              Слова, которые Чжао надеялся не услышать. Слова, осевшие комом в собственной глотке. Слова, разбавленные шумом ливня, нещадно ополаскивающего просыпающуюся к ночной жизни столицу. Вот бы утонуть в бочке с этой дождевой водой — она тёплая. Каплями сильно бьёт по стеклу, ещё немного и выбьет нахуй.              — Это не тебе решать. Уговор был на месяц. Не больше.              Джеймс тихо закрыл дверь на балкон и обернулся. На движение сзади. Лучше бы не оборачивался. Так было бы безопаснее. И не так трагично. Объятие — боязливое. Испуганное. Так прижимаются, когда бояться. Сильнее обхватывая руками за плечи и талию. Утыкаясь лицом в раненное плечо. Со сбитым частым дыханием награни хрипа.              — Будешь радоваться, когда я уеду?              — Не знаю.              Это было честнее, чем промолчать и заставлять догадываться самому. Хотя бы по отношению к себе. Потому что ликовать отбытию этого пацана Джеймс навряд ли станет. Разделять личное пространство с самоуверенным двухметровым подростком оказалось не так сложно. А со временем — тепло и приятно. Хотя бы из-за того, что его объятия согревали быстрее и приятнее, чем тяжёлое одеяло. А мягкие поцелуи желанных губ к шее и виску стали тем самым обрядом, который Джеймс готов был повторять изо дня в день, как чтение благодарственной молитвы.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!