Часть 4

— Лало Саламанка мёртв. Новость эта не принесла желаемого облегчения. Вместо этого правую руку обожгло, словно чужие клыки снова впились в мягкую плоть. Игнасио дернулся, судорожно сжимая пальцы. Ему показалось, что он услышал влажный, хлюпающий звук разрываемой ткани. — Да, — сказал Игнасио, зажимая телефон плечом. Голос не слушался. — Понял. Несколько секунд он сидел, массируя нежную кожу, скользя пальцами по шраму, словно пытаясь унять несуществующую боль. Взгляд скользнул по стене. Там, в покосившейся рамке, висела дешевая репродукция картины. Краски выцвели, и казалось, что всадник и конь сейчас растворятся в пятне пыльного неба. Изображение казалось до боли знакомым: может видел где-то, а может этот собирательный образ пустыни слишком сильно въелся в подсознание. Игнасио слушал монотонный голос в трубке, не отрывая взгляда от нарисованного пейзажа, пока говорящий не замолк. Нажал отбой. Спёртый воздух, утрамбованный солнцем, превращал номер в духовой шкаф. Старые занавески не помогали, только делили солнечный свет на длинные, неровные полосы, расчерчивая пол горячими прямоугольниками. Несколько минут тяжелого оцепенения и короткое сообщение с адресом на знакомый номер. Лало просто не мог умереть. Кто угодно, но не он. Время словно потеряло смысл. Он спал урывками, просыпался от каждого шороха, хватался за пистолет, когда слышал шаги за дверью, и снова проваливался в тяжелую дремоту. Мысль о быстрой смерти не грела, теперь в нем зрело извращенное, почти молитвенное желание: пусть его найдут Саламанки. Это было бы единственным доказательством, что Лало действительно мертв. И может быть, та физическая боль, что они принесут ему перед смертью, хоть немного заглушит эту зудящую рану внутри? Сможет ли боль выбить из него сомнения и вину, оставив лишь простое страдание? Перед мотелем тянулась парковка с потрескавшимся асфальтом, из которого торчали пучки мёртвой травы. Он наблюдал, высматривал, ждал — то ли спасения, то ли смерти. Несколько раз набирал номер отца, слушал гудки и клал трубку, так и не дождавшись ответа. Один раз, поддавшись внезапному порыву, позвонил Эмбер — внезапно захотелось услышать её голос, доказать себе, что мир за пределами этой комнаты ещё существует. Липкое ожидание сводило с ума. Прошло несколько минут, часов или дней? Сколько раз вглядывался в дрожащий от жары воздух над парковкой? Сколько раз хватался за пистолет, когда слышал шаги за дверью? Игнасио давно сбился со счета. Пружины матраса жалобно скрипнули, стоило только поменять позу. Он лежал неподвижно уже больше часа. Его рубашка, тонкий белый хлопок, прилипла к спине мокрым пятном. Кондиционер натужно гудел, вызывая лишь вялое, уже привычное раздражение, но тут же, словно испугавшись, на секунду замолк, прежде чем снова застрекотать. Стало слишком тихо. Тишина здесь была не отсутствием звука, а чем-то осязаемым, давящим на перепонки. Она была густой, вязкой субстанцией, заполняющей каждый угол комнаты. Игнасио сглотнул, чувствуя соленый вкус пота на губах, и его рука сама собой потянулась к прохладной стали пистолета. Мгновенно он вспомнил все инструкции, надиктованные сухим голосом из трубки телефона. Игнасио смотрел на дверь, не моргая, прожигая взглядом дешевую фанеру, покрытую облупившейся коричневой краской, будто это могло помочь. Приближающиеся шаги стихли прямо у порога. В узкой щели между полом и дверью заметалась тень — легкая, неуверенная. Раздался тихий стук и затем что-то опустили на пол. Сердце пропустило пару ударов. Под скрип дешевых половиц он направлялся к окну, и увидел силуэт удаляющейся женщины. Игнасио медленно выдохнул, выпуская воздух вместе с остатками напряжением. Она просто принесла еду. Опустив пистолет, сунул его за пояс джинс и подошел к двери. Отодвинул щеколду, повернул гладкую ручку. Горячий воздух ударил в лицо наотмашь: плотный, сухой, пахнущий раскаленным асфальтом. Игнасио прикрыл глаза на секунду, привыкая к этой стене жара, потом наклонился за подносом. Он уже выпрямлялся, уже заносил ногу, чтобы зайти обратно, уже хотел захлопнуть дверь — как его накрыла тень — страшнее и тяжелее той, женской. Уродский мысок мокасина уперся в дверь, мешая ей закрыться. Липкий страх накрыл мгновенно. От ног, выше, к животу и груди, вставая комом в горле. Игнасио замер, не в силах пошевелиться и с мучительным усилием поднял взгляд. Живой. Лало стоял в проеме, опираясь на дверной косяк. Даже сейчас он возвышался над Игнасио, закрывая собой весь солнечный свет. Уставший, с тёмными кругами под глазами и бордовым пятном, расползающимся по правому бедру, которое даже сквозь плотную джинсу выглядело влажным. Поднос дрогнул в руках. Вилка жалобно звякнула о край тарелки. Хромая, Лало переступил порог, и каждый его шаг отдавался глухим, тяжелым стуком. Он оглядел номер, но взгляд его был мутным от боли и усталости. Скинул сумку возле закрывающейся двери. — Что… что с ногой? — вопрос потонул в скрипе петель и в монотонном жужжании кондиционера. — Ты же в курсе, что за тобой следят? — не утруждая себя ответом, перебил Лало. — А я ведь говорил, что Фринг не собирается тебе помогать. Он сделал ещё несколько шагов и опустился на кровать, выругавшись сквозь зубы. — Дай воды. Игнасио протянул ему бутылку. Лало жадно припал к горлышку, и вода текла по его подбородку, смешиваясь с пылью на лице. Игнасио смотрел, не в силах отвести взгляд. Хотелось подойти и умыть его; хотелось провести пальцами по мокрой коже и почувствовать тепло. Он смотрел как двигается кадык, как дрожат ресницы, когда Лало зажмуривался от нахлынувшего облегчения, и не верил своим глазам. — Кто за мной следил? — Игнасио попытался выцепить хоть крупицу информации. — Люди моей семьи, — ответил Лало между жадными глотками. Игнасио передернуло — его мысли могли бы спокойно стать реальностью. — Но сейчас всё в порядке, нам ничего не угрожает. Лало опустил бутылку, перевел дыхание и поднял на него глаза. — Аптечка, — он опять прервал тишину, кивнув на сумку в углу. — И ножницы. Сейчас будет весело. Игнасио принес аптечку и опустился на колени перед ним. Джинса была пропитана кровью почти до колена, ткань присохла к коже, превратившись в жесткую корку. — Режь, — скомандовал Лало. Лезвие ножниц холодным металлом коснулось кожи. Игнасио аккуратно разрезал джинсу вдоль шва, стараясь не задеть рану. Материал отошел с неприятным звуком, обнажая рваную рану на бедре. Края были воспаленными, а сама рана зияла темной глубиной, из которой медленно сочилась кровь. Запах стоял резкий: железо, пот и гнилостная сладость инфекции. Игнасио смочил стерильную салфетку антисептиком. Когда он коснулся раны, мышцы бедра напряглись, как стальной трос, но Лало лишь стиснул челюсти, издав короткий свистящий звук через зубы. Игнасио работал быстро, стирая запекшуюся кровь и грязь. Развернул рулон чистых бинтов; начал аккуратно, виток за витком, обматывать бедро, слегка натягивая ткань, чтобы создать давление, но не перекрыть кровоток полностью. Белая марля быстро впитывала сукровицу, проступающую сквозь слои. Он делал это методично, чувствуя под пальцами жар, идущий от тела Лало, и ритмичное биение артерии рядом с раной. Когда перевязка была закончена, нога выглядела громоздкой, укутанной в белый кокон, но кровь больше не сочилась. Лало осторожно пошевелил пальцами, проверяя чувствительность, затем медленно опустил ногу на пол. Вытащил чистую одежду из сумки. Продуманный сукин сын. — Ты воняешь, — констатировал Игнасио, поднимаясь с колен, — сиди, сейчас принесу что-нибудь. — Я сам, — он встал с продавленной кровати и направился в ванну, всё ещё похрамывая. Перечить Игнасио не стал. Вода в кране полилась, ударяя о грязный кафель. Быстро смыв грязь с себя, он осмотрелся в поисках нужных вещей. Он вышел из душевой через несколько минут значительно посвежевшим. В руках у него была старая мочалка, не внушающая доверия, одна из тех, что оставляют в мотелях на раковине и пластиковый таз, который он нашёл бог знает где. Вода в тазу парила, поднимая в воздух комнаты ещё больше жара. — Раздевайся, — приказал Лало. Легкий укол предвкушения и стыда кольнул где-то под ребрами. Игнасио не двинулся с места — только смотрел, как Лало опускается на колени. На рассохшийся паркет, который помнил тысячи чужих ног, чужих жизней. Опустился без усилия, как будто для него не было ничего естественнее, чем стоять на коленях перед Игнасио в этом вонючем номере. Как будто не он только что хромал, получив пулю в бедро. Как будто боли не существовало вовсе. — Зачем ты это делаешь? — Я тоже хочу убедиться, что выжил. Секунду он стоял неподвижно, глядя на Лало сверху вниз, на этого человека на коленях с тазом горячей воды, и внутри все сжималось от неправильности этого момента. Потом стянул футболку через голову и бросил на пол. Следом полетели джинсы. Белье зацепилось за щиколотку, пришлось нагнуться, стянуть, и когда он выпрямился, то поймал взгляд Лало — тот смотрел как-то иначе, будто видел перед собой не просто тело, а что-то большее. Он остался голым, сидя на краю кровати, и душный воздух комнаты облепил его со всех сторон. Серая мочалка всосала воду и Лало начал. Игнасио вздрогнул, когда горячая ткань коснулась его ноги. Лало держал его ступню в своей ладони и водил медленно, тщательно, будто смывал не просто грязь и пот, а пустоту, въевшуюся в кожу за эти дни. Лало мыл его, как моют вещь. Как моют тело покойника. Он мыл его не торопясь, с какой-то пугающей, почти ритуальной тщательностью. Намыливал дешевым мылом, которое пахло чем-то цветочным, и смывал тёплой водой, и снова намыливал. Вода струилась по ногам, капая на пол, образуя мелкие лужицы. Мочалка поползла выше. Лодыжки. Лало смотрел на кожу, которая розовела от горячей воды. Икры. На мышцы, которые подрагивали под мочалкой. Колени. На то, как Игнасио вцепился пальцами в покрывало, до побелевших костяшек. — Расслабься, — выдохнул Лало. И провел мочалкой по внутренней стороне бедра. — Ты думал, я умер, — продолжал Лало, водя мочалкой по животу, очерчивая пупок, спускаясь ниже, к паху, и снова уходя в сторону, дразня — ты меня похоронил. В своей голове похоронил, да, Начо? Игнасио кивнул. Не мог не кивнуть. И вдруг, без предупреждения, Лало прижался к его колену. Обветренные губы коснулись кожи, и Игнасио показалось, что он сейчас умрет — прямо здесь. От одного этого простого, невозможного прикосновения. — Я здесь, — выдохнул Лало в его кожу. — Я не умер. Губы двинулись выше по бедру, оставляя влажную дорожку, которая, мгновенно высыхая, оставалась мелкими ожогами на разгоряченной коже. Лало смотрел на него снизу вверх. Волосы падали на лоб тёмными, влажными прядями. — Твоя нога… — протест потонул в первом же прикосновении. Одна лишь мысль, что он позволил Лало проникнуть настолько глубоко, заставляла внутри гореть так, как не заставляло ничего: ни жара, ни алкоголь, ни страх. И от этого осознания хотелось выть. Мышцы бедер дрогнули, непроизвольно подаваясь навстречу, словно Игнасио был не человеком, а куском сырого мяса, брошенным голодному зверю. Пресс сократился, приподнимая таз навстречу движению, предлагая себя ещё глубже. И губы, и рот, и старание, с которым Лало двигал головой, и слюни, стекающие по бедрам, и горячий, влажный язык, который был везде и нигде одновременно, всего этого было так много, что Игнасио перестал понимать, где заканчивалось его собственное тело и начиналось тело Лало. И Лало рычал. Этот звук — низкий, вибрирующий, идущий откуда-то из глубины — пробирал до той самой точки, где животный страх переходил в возбуждение. Лало рычал так, будто ему это доставляло невыносимое удовольствие; будто это он брал, а не отдавал. Пальцы на ногах непроизвольно поджались и Игнасио мог только вцепиться в густые, жесткие волосы, безжалостно вжимая Лало в себя. Кровать натужно заскрипела. Горячее дыхание уткнулось куда-то в живот. Пот стекал по вискам, по шее, смешивался с потом Лало, с влагой, которой было так много, что казалось, они оба плавятся в этом аду. — Смотри на меня, — голос прозвучал глухо, вибрацией отдаваясь в бедро. — Хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь мне в рот. И страх, и ненависть, и стыд. Пальцы, разжавшие волосы, нашли лицо Лало. Горячее, мокрое. Щетина колола ладонь. Игнасио провел рукой по его щеке, нащупал уголок губ — там, где кожа была особенно нежной — и оттянул. Лало дернулся, но не остановился, только рыкнул громче и двинулся жёстче. Он дразнил, проводил языком по всей длине, от основания до самой головки, обводил уздечку, надавливал, и снова жадно брал, будто не мог насытиться этой властью, этим доказательством того, что он всё ещё жив. Никакого нарастания — только резкий спазм, выгибающий позвоночник, и хриплый стон, который он не смог сдержать. В этот момент он не мог думать ни о чем, кроме того, как его взяли в рот почти до основания, давая кончить ровно так, как хотелось. Силы покинули его мгновенно; он почти упал вперед, наваливаясь на Лало, вцепился в его напряженные плечи, вжимаясь лицом в мокрые, пахнущие потом и кровью волосы. — Лало… — прохрипел он. Лало поднял голову. Глаза его горели. Губы — опухшие, красные — приоткрылись. По ним хотелось провести пальцем, членом, языком — чем угодно, лишь бы снова почувствовать эту влажность, эту жаркую, обжигающую мягкость, которая только что была везде. Слюна тянулась тонкой ниткой от уголка его рта куда-то вниз, теряясь в складках одежды. Он облизнулся медленно, не сводя с Игнасио взгляда. Игнасио всхлипнул. Звук вырвался сам — некрасивый, судорожный, похожий на всхлип ребенка, который потерялся и вдруг в темноте нашел чью-то руку. Он потянулся к нему всем существом. Прижался к груди — через рубашку можно было почувствовать, как быстро и загнанно стучит чужое сердце. И именно это осознание, что оно есть, что оно бьется, что Лало живой, что всё это происходит на самом деле, а не в бреду обезумевшего от жары мозга — заставило ноги подкоситься окончательно. Игнасио упал рядом, прижимаясь всем телом. Он целовал его жадно, неаккуратно, втягивая воздух изо рта Лало вместе с его дыханием, вместе с жизнью, которая так страшно, так прекрасно вернулась. Лало отвечал на поцелуй так же, так делал всё в своей жизни — хищно, жадно, собственнически. Собственный вкус растворялся на языке. Горький и терпкий, он смешивался со слюной Лало, с песком, проникающими сквозь окна и двери, с бесконечной пустыней, которая расстилалась на тысячи километров за стенами этого грязного, одинокого мотеля. Игнасио оторвался от чужих губ на секунду, чтобы вдохнуть. Воздух обжег горло — горячий, пахнущий ими обоими и сексом. Голова кружилась. — Нам… нужно ехать, — вибрация чужого осевшего голоса отдавалась где-то в собственной груди. Игнасио отстранился, скользнул взглядом вниз. Рана на бедре Лало снова кровила — темное пятно расползалось по джинсам. Плотная ткань натянулась спереди, выдавая его возбуждение, которое Лало даже не пытался скрыть. Лишь смотрел тяжело, будто вообще не замечая неудобств. Они быстро привели себя в порядок. Молча. Только скрип пружин, шорох ткани, дыхание, которое никак не хотело выравниваться. Игнасио натянул свежую футболку, и она тут же прилипла к влажной спине. Пальцы дрожали, когда он застегивал джинсы — то ли от только что пережитого, то ли от того, что реальность начинала возвращаться, врезаясь в сознание острыми краями. Покидая стены мотеля, он до конца не осознавал главного: они оба живы. — Куда? — В Альбукерке, — ответил Лало, подходя к машине и щурясь от солнца. — Пора навестить Дона Густаво. — Сначала мой отец. Лало отвел взгляд и привычным жестом пригладил свои усы, проваливаясь в размышление. Это длилось долю секунды, но Игнасио увидел, что что-то не так. Лало посмотрел в ответ и кивнул: — Хорошо. Сначала отец. Машина тронулась, поднимая клубы пыли. Поездка превратилась ещё в одну пытку. Пустыня дышала жаром. Несколько раз они останавливались у безымянных заправок, и Лало пытался с кем-то связаться. Игнасио видел его фигуру в зеркале заднего вида: хромающую, напряженную, но все равно опасную. Игнасио ничего не спрашивал. Мысли были заняты другим. Машина продолжала ехать вперед, врезаясь в горячий воздух, и пустыня за окном вдруг перестала казаться враждебной — она просто была, огромная, древняя, равнодушная. Солнце клонилось к закату, и выжженная земля наливалась глубоким золотом, превращая бесконечные мили песка и камня в живое, дышащее полотно, по которому они неслись прочь. Игнасио покосился на Лало. Этот взгляд длился всего несколько секунд, но в нем уместилось всё: и профиль с тяжелой линией челюсти, и раненая нога, вытянутая вдоль сиденья, и нервное подрагивание пальцев. Лало сидел, откинувшись, щурясь на дорогу, и в этом свете, в этом движении, в этом простом человеческом жесте — моргнуть, сглотнуть, шевельнуть плечом — было столько жизни, что у Игнасио перехватило дыхание. Входящий звонок разрезал тишину. Голос отца, выкрикивающий что-то неразборчивое и пять оглушительных выстрелов. Машина вильнула. Игнасио вывернул руль, нажал на тормоз их занесло на гравии, остановился у обочины, подняв облако пыли, которое почти сразу же осело на капоте. Лало рядом что-то говорил. Игнасио не слышал. — Начо! Голос Лало пробился сквозь шум, но будто издалека. Игнасио распахнул дверь машины. Ноги вынесли его наружу сами — он сделал несколько неуверенных шагов, упал на колени в горячую пыль, и его вырвало. Желудок сжался в спазме, выталкивая наружу пустоту — там ничего не было, но тело не понимало этого. Его рвало снова и снова, сухо, натужно, до отвратительной рези в горле. Лало вышел за ним, параллельно доставая телефон и удаляя входящее сообщение: «eliminado». Устройство сразу же исчезло в кармане. Опустился рядом, не обращая внимания на собственную рану. Затем протянул руку. Не чтобы помочь встать, а чтобы коснуться. Его ладонь легла на затылок Игнасио, пальцы скользнули по линии позвоночника, останавливаясь на плече — жест удивительно интимный и успокаивающий. — Тише, — проговорил Лало. Его голос был низким, бархатистым, лишённым всякого осуждения. — Выдохни. Это нормально. Лало смотрел на него с такой искренней, пронзительной заботой, что хотелось заплакать. Или вцепиться ему в горло — потому что эта забота не могла быть настоящей. Не могла. Игнасио повернулся к нему, схватился за ткань рубашки и притянул к себе. В глазах блеснуло горе, смешанное с безумием: — Ты знал. Знал и ничего не сделал! Вы все убили его — ты, Фринг, весь ваш гребаный картель! Лало не сопротивлялся. Только смотрел спокойно, понимающе, будто всё это уже слышал тысячу раз. — Отпусти. Игнасио тряхнул его сильнее. Лало перехватил запястья, разжал хватку одним движением. — Ты хочешь знать, кто убил твоего отца? — спросил Лало. — Ты. Ты выбрал этот путь. Ты работал на Фринга, ты сливал мою семью, ты врал, предавал, делал всё, чтобы завязнуть в этом ещё сильней. А теперь удивляешься? В его глазах горел странный огонь — не злоба, не сочувствие, а какая-то фанатичная, всепоглощающая преданность идее справедливости. Мести. Казалось, он действительно страдает вместе с Игнасио, разделяет его боль пополам, забирая часть тяжести на себя. — Нам нужны pruebas , — продолжил он, — и мы убьем его. Отомстим за нашу семью. Слова про семью неприятно резанули ухо. Игнасио всмотрелся в его лицо, пытаясь разгадать, что прячется за этим «мы». И всё же, его глаза поблескивали неестественно — столько жизни было в них сейчас, столько хищного, нечеловеческого огня, что в это мгновение он и правда казался монстром. Игнасио никогда не видел столько кипящей энергии в одном человеке. Это, наверное, должно было насторожить. — Как? — прохрипел он, потупив глаза. Он не хотел знать ответа, но это было необходимо. — Есть у меня один план, но за рулем я, — просто сказал Лало, похлопывая Игнасио по плечу. — Скажи, ты знаешь некоего Вернера Зиглера?