Часть 3

Казалось, ночь дышала. Воздух ещё хранил удушливое тепло ушедшего дня, а ветер шевелил немногочисленную листву — сухой, шелестящий звук, похожий на шепот. Иногда он налетал порывом, бросал в лицо пригоршню пыли, холодил шею. — Нужно расслабиться, но при этом остаться трезвым, — Лало отсалютовал стаканом, — сложная комбинация. Посреди двора догорал костёр. От него тянуло горьковатым дымом — полынью, можжевельником, старой древесиной. Но темнота всё равно была рядом. Игнасио молчал. Смотрел, как Лало пил виски маленькими глотками, растягивая удовольствие. Тот сидел в кресле, откинувшись на спинку, и пальцы его лениво поглаживали подлокотник в такт чему-то, что слышал только он. День действительно был долгим. Вкус алкоголя вернул Игнасио к бассейну. К его разговору с Доном Эладио. К взгляду Лало, прожигающему и прибивающему к месту. Воспоминание накрыло внезапно: слепящая рябь на воде, солнце, бьющее в глаза, и рука Дона Эладио, мелькнувшая где-то на периферии. Он уже не помнил разговор, но помнил взгляд - кожей, затылком, тем чувствительным местом между лопаток. Игнасио тогда обернулся — на секунду. Лало смотрел на него в упор, и в глазах у него было то, чего Игнасио никогда раньше не замечал. Он поймал себя на мысли, что знает этот взгляд. Так смотрят на вещь, которую кто-то вот-вот отнимет. Игнасио безучастно смотрел на дверь заднего двора, представляя, как завтра сюда ворвутся вооруженные люди, как огонь костра перескочит на дом, как над тёмным куполом неба будут свистеть автоматные очереди, а он будет бежать, бежать так быстро, как не бегал никогда. Запах пороха и сгоревшей кожи уже жгли ноздри. Представлять это было куда проще, чем думать о том, почему ему так не хочется видеть смерть в стенах этого дома. Легче сбежать от того, что между ними натянулось. От того, чему даже нельзя дать название. — Ничего не хочешь мне сказать? — выдергивая из мыслей, спрашивает Лало. Голос был вязким, как патока. Или так только казалось? Он будто находился в вакууме, и, когда Игнасио осоловело моргнул, возвращаясь в реальность рывком, Лало уже не сидел рядом. Лало двигался. Он опустился перед ним на колени — поза просящего, но в его исполнении — концентрированная угроза. Нога придавила идеальный газон, но тело осталось натянутым, как тетива, готовая выстрелить. Огонь костра плясал на его лице, выхватывая из темноты скулы, подсвечивая седую прядь, углубляя морщины. Глаза в темноте поблёскивали, превращая взгляд в прицел. — Я понимаю, почему ты так реагируешь на меня. Я красив, — Игнасио мысленно закатил глаза, но лицо держал, — опасен, силён. Такое привлекает. Лало склонил голову набок, и в этом движении и правда была красота, грация, опасность, а так же что-то змеиное, готовое незамедлительно напасть. Рука его легла на колено Игнасио — тяжелая, горячая даже сквозь ткань штанов. — Я чую твой страх, Игнасио, — выдохнул Лало и дыхание его пахло виски и дымом. — И я хочу знать, ты боишься того, что я сделаю? Или того, что не сделаю? Пальцы с колена переползли выше, на бедро. Остановились. Надавили чуть сильнее, впиваясь в мышцу. Игнасио замер, боясь пошевелиться, боясь, что движение будет расценено как атака или приглашение. — Скажи мне, — Лало чуть подался вперед, — скажи, что ты думаешь на самом деле. Я ведь всё равно рано или поздно узнаю. Всегда узнаю. Игнасио почему-то верил каждому произнесенному слову. — Я думаю, что ты одинок, — слова полились сами, настолько долго они копились где-то внутри, там же, где клокотала чёрная ярость. — Пытаешься заполнить пустоту внутри, но в тебе нет места для другого человека. Там только ты. Лало не моргнул. Уголок его рта дрогнул, не то в улыбке, не то в болезненной судороге. Он медленно протянул руку, накрыл ладонь Игнасио и поднес её к губам, изучая, вдыхая, пробуя кожу на вкус. Поцеловал сбитые костяшки, языком нашёл линию жизни, и ниже — к запястью. Прижался ртом к этому месту, чувствуя, как жизнь бьётся о его язык, и довольно прикрыл веки. Снова вверх, к тонкой коже между большим и указательным пальцем: слизывая пот, пыль, собственную слюну. Лало втягивал её в рот, посасывая, обводя кончиком языка. Во рту у него горячо и влажно. Игнасио чувствует, как немеют ноги, как мир сужается до этих губ, до этого взгляда, который раздевает, трахает, обещает всё, что угодно, только не спасение. Игнасио дернулся и зашипел сквозь зубы. Вкус крови — солёной и горячей — заполнил рот. Язык снова скользнул по ране, зализывая укус. Лало медленно оторвался от его пальцев, но руку не выпустил. — Тогда я сделаю в тебе место для себя. Место укуса навязчиво пульсировало, в такт сердцебиению, а меленькие точки — следы раны — уже начали темнеть, наливаясь синевой. Дальше ждать нельзя. Если он промолчит сейчас — не скажет никогда. Сердце подскочило к горлу, почти перекрывая дыхание. — Фринг планирует убить тебя завтра, — выдохнул Игнасио, — я должен буду открыть дверь и впустить его людей. Лало всё ещё сидел на корточках, всё ещё держал его руку и смотрел недоверчиво, со смесью восхищения, ярости и больного веселья. А потом он откинул голову, будто хотел посмотреть на россыпь звёзд, и начал смеяться. Дико и безудержно, так, что, казалось, разбудил бы всю округу. Смех рвался из груди, метался между деревьями, возвращался эхом. Лало запрокинул голову, открывая горло — такое беззащитное, открытое действие… — Я так и знал, — выдохнул он сквозь смех, утирая выступившие слезы. — Так и знал! Он встал, небрежно отряхнул колени. Посмотрел на Игнасио сверху вниз, и в этом взгляде читалось что-то новое. — А ты хорош! Неожиданно хорош, Начито. — Мой отец… — голос сорвался, но тут же стал жёстким. — Я предупредил тебя, завтра я выполню своё задание, а потом уйду. Мне нужно вернуться домой. — Останься со мной, и твой отец не пострадает. Ты же мне веришь? — хитро, с прищуром. Он и сам прекрасно знает ответ. Игнасио смотрит в это лицо, на эти губы, которые только что пили его кровь, и чувствует, как внутри затягивается холодный узел. Верит? Нет. Но дело не в вере. Дело в том, что остаться, значит признать, что этот узел не только от страха; что сердце колотится слишком громко не от адреналина; что когда Лало смотрит вот так — в упор, не мигая — хотелось сделать шаг навстречу. Именно поэтому нужно было уйти. — Нет, не верю, — отрезал Игнасио. — Я должен убедиться в его безопасности лично. Костёр потрескивал, выстреливая искрами в чёрное небо. — Тогда уходи, — он небрежно махнул рукой, но взгляд не отвел. — Ты же понимаешь, что после нападения все будут тебя искать. Это моя территория. — Ты предупрежден, — ответил Игнасио, — ты можешь вывести своих людей и устроить засаду. Ты можешь попробовать… выжить. — Ох, Начо, очень приятно что ты, — он ткнул пальцем в его сторону, — веришь в меня. Но я уверен, что Фринг не даст тебе выбраться из Мексики. После моей смерти он уберет тебя первым. Игнасио сглотнул. Зато будет жить отец, верно? — Я… догадывался, — сказал Игнасио, — но у меня нет выбора. — Выбор есть всегда. Ветер усилился, пробрался под футболку ледяными иглами. Игнасио передернул плечами. Огонь в костере осел, угли тускло тлели, искры взмывали вверх и тут же гасли, не долетая до звезд. — Ты вернешься, Начо, — Лало сказал это спокойно, как общеизвестный факт. — Потому что хочешь жить. Игнасио молчал, потому что знал, если он останется — ему придется умереть. Не физически, а там, внутри, где ещё теплилось что-то человеческое. Если Лало умрет, всё закончится и не придется выбирать. Если Лало выживет… — Иди, — тихо сказал Лало, — иди, пока я не передумал. Игнасио развернулся и ушел в темноту, не оглядываясь. Трава под ногами послушно проминалась, заглушая шаги. Лало смотрел ему вслед, пока силуэт не растворился в ночи. Медленно достал пистолет, проверил магазин и усмехнулся тишине.