Глава 5. Мистра

Солнце село за деревьями быстрее, чем кто-либо из них рассчитывал. Дорога от Рощи спускалась в неглубокую лощину, и когда последний свет соскользнул с верхушек сосен, стало ясно, что дальше идти бессмысленно: тропа тонула в темноте. — Привал, — сказала Гермиона. — Разумно, — кивнул Уилл, оглядываясь. — Место открытое, но есть камни для ветра. Я возьму первую стражу. Дров, боюсь, придётся поискать — и надо решить, кто где ляжет. Одеял у нас на всех не хватит. — Не хватит, — подтвердила Шэдоухарт и бросила свою сумку на землю. — Так что предупреждаю сразу: я сплю с краю и одна. Гермиона же тем временем принялась развязывать свою маленькую бисерную сумочку. Астарион опёрся о валун и усмехнулся. — О, — сказал он мечтательно. — Сейчас будет мой любимый момент. — Какой момент? — не понял Уилл. — Момент, когда вы перестаёте выглядеть такими уверенными в устройстве мироздания. Гермиона запустила в сумочку руку по локоть. Потом по плечо. Гейл, уже знавший, что будет дальше, всё равно наклонился ближе, приоткрыв рот, как студент на первой в жизни лекции по-настоящему хорошего преподавателя. Шэдоухарт медленно подняла брови. — Это… сумка хранения? — Это лучше, — сказал Гейл голосом человека, который вот-вот заплачет от счастья. — Наблюдай. Гермиона потянула. Из горловины, размером с кулак, поползла плотная выцветшая парусина. Потом ещё. Потом деревянные колышки, моток верёвки, три сегмента шеста и, наконец, вся палатка целиком — грязноватая, латаная в двух местах, с провисшим боком и общим видом вещи, которую слишком долго возили в багажнике. Наступила тишина. — Это, — сказала Шэдоухарт, — палатка. — Да. — Одна палатка. — Да. — На шестерых. — Да, — сказала Гермиона и принялась вбивать колышки камнем. — Я уверен, что мы прекрасно устроимся, — произнёс Уилл сердечно. — В походе главное не удобство, а товарищество. Я, признаться, вообще предпочитаю спать под звёздами. — Под звёздами, — эхом отозвалась Шэдоухарт. — Уилл, там места на двоих. Может быть, на двоих и половину гитьянки. — Цк, — сказала Лаэзель, разглядывая обвисшую парусину с открытым презрением. — Гхайк спят в мешках из шкуры и называют это укрытием. Я видела эту тряпку вчера. Я не собираюсь обсуждать её дважды. — И правильно, — согласился Астарион. — Обсуждать надо потом. После. Гермиона выпрямилась, отряхнула ладони и откинула полог. — Заходите. Первой шагнула Лаэзель — не из доверия, а потому что гитьянки не позволяет себе входить куда-либо второй. Она нырнула внутрь, и её голос донёсся оттуда с некоторой задержкой, ровный, как всегда, но на полтона ниже: — Здесь, кстати, есть ванная. Гейл, уже занёсший ногу над порогом, замер. — Ванная?! Он влетел внутрь. Уилл посмотрел на Шэдоухарт. Шэдоухарт посмотрела на Уилла. Оба посмотрели на палатку, которая снаружи по-прежнему упрямо оставалась куском старой парусины два на два шага. Потом они вошли. Внутри был дом. Не иллюзия — Шэдоухарт сразу же, по жреческой привычке, провела ладонью по дверному косяку, ожидая, что пальцы пройдут насквозь, и обнаружила крашеное дерево, тёплое и слегка шершавое. Потом взгляд посмотрел на дверь, у которой стояла Лаэзель, глядя внутрь с выражением воина, обнаружившего вражескую позицию, взять которую можно только штурмом. — Здесь вода, — сообщила она. — Сверху. Из железного цветка. Горячая. — Это душ, — сказала Гермиона, протискиваясь мимо неё, чтобы проверить бак. — И, пожалуйста, не пейте из крана слишком много, я не уверена, что чары фильтрации пережили последние два года. — Два года, — повторил Гейл. Он стоял посреди комнаты, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, и на лице у него было выражение человека, которому только что показали недостающий том. — Ты жила в пространственном кармане, привязанном к материальной оболочке, с автономным источником тепла, воды и, судя по запаху, канализацией, — и всё это складывается в сумку размером с яблоко. Гермиона. Гермиона. Ты понимаешь, что в Глубоководье за формулу такого расширения школы устроили бы войну? Плетение так не работает. Плетение не позволяет так работать. Пространство внутри пространства всегда стремится схлопнуться, это же элементарно, это… Гейл сел на ближайший стул, потому что ноги перестали держать. Астарион вошёл последним, лениво, всем видом показывая, что он тут уже свой, и с наслаждением оглядел лица.

***

Мылись по очереди, и очередь установилась сама собой, без голосования. Лаэзель пошла первой, потому что заняла позицию у двери и не собиралась её уступать. Вышла через семь минут, мокрая, злая и, кажется, слегка потрясённая; на вопрос Уилла «как?» ответила: «Приемлемо. У гитьянки в яслях моются песком», — и больше на эту тему не разговаривала, но потом дважды ходила проверять, работает ли ещё «железный цветок». Шэдоухарт пробыла там сорок минут. Никто не рискнул её торопить. Когда она наконец появилась — с распущенными влажными волосами, в чужой рубашке, найденной на полке, — вид у неё был почти умиротворённый, что для Шэдоухарт означало примерно то же, что для другого человека пение. — Ладно, — сказала она, садясь за стол. — Ладно. Твоя тряпочка… приемлемая. — Спасибо. — Не привыкай. Я всё ещё считаю, что доверять предметам, которые больше изнутри, чем снаружи, — начало плохой истории. Уилл мылся быстро, по-солдатски, и вышел, вытирая голову полотенцем, с таким искренним, распахнутым восторгом на лице, что Гермиона невольно улыбнулась. — Клянусь, — сказал он, — я семь лет мылся в реках. Семь лет. Я забыл, что вода бывает горячей просто так. Не потому что кто-то сжёг лагерь. Гейл ушёл предпоследним и оттуда громко декламировал что-то на языке, которого никто не знал. Астарион зашёл последним и вышел ровно тем же, каким вошёл, только волосы теперь лежали идеально. — Зеркала нет, — заметил он с укором. — Тебе-то оно зачем? — не удержалась Шэдоухарт. — Из принципа, дорогуша. К столу собрались, когда за круглым окошком (окошком, которого снаружи не было) окончательно почернело. Гермиона поставила чайник, достала с полки шесть шуршащих пакетов и разорвала первый. — Что это? — Уилл наклонился, разглядывая брикет спрессованных бледных нитей. — Лапша. — Она… сушёная? — Быстрого приготовления. — Гермиона залила кипятком, накрыла тарелкой. — Три минуты. — Три минуты, — благоговейно повторил Гейл. Три минуты спустя вокруг стола сидели шесть человек, пять из которых держали вилки, а шестой — Астарион — держал бокал, наполненный чем-то тёмным, и наблюдал за остальными с выражением зрителя в первом ряду. Шэдоухарт попробовала первой. Она долго жевала. Очень долго. Взгляд её при этом сделался отстранённым, как у человека, вспоминающего что-то неприятное из детства. — Это… — начала она. — Соль, — сказала Лаэзель. — Соль и запах мокрой верёвки. — Она отправила в рот ещё одну порцию, прожевала и добавила: — Я съем. Пища есть пища. Но в яслях за такое повара выпотрошили бы перед строем. — Что, простите? — переспросил Уилл. — Цк. Это была бы быстрая смерть. Уилл героически доел половину и отставил миску. — Знаете, — сказал он дипломатично, — это очень… сытно. И горячо. И я безмерно благодарен. Просто у меня в голове никак не укладывается, что бульон может быть жёлтым и при этом никогда не встречаться с курицей. — Он встречался с идеей курицы, — сказала Гермиона. — Вот. Вот именно. — Я предупреждала, что вкус на любителя. — Ты предупреждала, — согласилась Шэдоухарт, аккуратно, двумя пальцами, отодвигая миску от себя на безопасное расстояние, — но ты не предупреждала насколько. Астарион отхлебнул из бокала. — Я, конечно, ничего не ем, — сообщил он с бесконечным удовлетворением, — но должен признать: наблюдать за тем, как вы это едите, гораздо питательнее. — Заткнись, Астарион. — И это говорит женщина, которая только что подала героям Фаэруна суп из бумаги. А Гейл ел. Гейл ел молча, сосредоточенно, наматывая лапшу на вилку с техникой, которой у него не было ещё двадцать минут назад, и когда все замолчали, он поднял глаза и обнаружил, что смотрят на него. — Что? — спросил он с набитым ртом. — Тебе нравится, — сказала Гермиона. Гейл проглотил, вытер губы и посмотрел на неё абсолютно серьёзно. — Гермиона. Это — блюдо, которое возникает из ничего за время, за которое я не успеваю дочитать одну страницу, стоит дешевле хлеба и при этом на вкус как… как что-то, что кто-то придумал специально, чтобы человеку среди ночи стало чуть теплее. Это не еда. Это заклинание. И оно, между прочим, гораздо более впечатляющее, чем твоя палатка. Повисла пауза. — Он серьёзно, — сказала Шэдоухарт. — Абсолютно, — подтвердил Гейл и потянулся к пакету Уилла. — Ты будешь? — Всё твоё, друг мой. Со всей душой. — И мою забирай, — сказала Шэдоухарт. — И мою, — сказала Лаэзель. Потом подумала. — Нет. Мою я съем. Но без удовольствия. Гермиона откинулась на стуле, обхватив ладонями кружку с чаем, и оглядела стол: жреца, воина, гитьянки, волшебника и вампира, сидящих под низким потолком её старой протекающей палатки, в тепле, вымытых, живых, спорящих о лапше. Три дня назад у неё в голове поселился червь, а вокруг был чужой мир без единого знакомого лица. — Ладно, — сказала она вслух. — Койки в конце коридора, кто первый встал — того и верхняя. Уилл, стражу внутри нести не надо, полог заперт чарами. Гейл, не трогай синюю банку на верхней полке. — А что в синей банке? — Гейл. — Понял. — Пауза. — Но что в синей… — Гейл.

***

Свет в палатке гасили постепенно, будто нехотя. Лаэзель заняла нижнюю койку у самой двери, села на неё скрестив ноги и ушла в транс с прямой спиной — так, чтобы, если что, встать уже с клинком в руке. Шэдоухарт долго возилась с одеялом, потом всё-таки погасила свою свечу. Уилл заснул мгновенно и глубоко, как человек, который семь лет отвыкал спать в тепле и теперь навёрстывал. Гейл ещё полчаса сидел на кухне и мыл миски — сам вызвался, — а на самом деле просто трогал кран. Открывал. Закрывал. Смотрел на воду. Астарион не ложился вовсе. Устроился у печки со своей книгой, положив ноги на второй стул, и на «спокойной ночи» ответил: — Спокойной, дорогуша. Кто-то же должен следить, чтобы вы все не разучились дышать. Гермиона легла на верхнюю койку — свою, ту самую, привычную, с вмятиной ровно под лопаткой, — и долго слушала, как в двух шагах от неё дышат пять человек, ни одного из которых она не знала неделю назад. Личинка за левым глазом шевельнулась и затихла. Гермиона уснула.

***

И проснулась стоя. Под ногами было небо. Не отражение неба, не гладкая вода, не пол, расписанный под звёзды, — именно небо: чёрная бездонная глубина, в которой медленно, величественно поворачивались созвездия, и она стояла на нём, и оно держало. Вокруг не было ничего. Ни стен, ни горизонта, ни верха, ни низа. Только звёзды — сверху, снизу, со всех сторон, — и между ними тянулись тончайшие серебряные нити, миллионы, миллиарды, сплетаясь и расплетаясь, как дыхание. Гермиона машинально сунула руку в карман. Палочки не было. Разумеется. — Она бы тебе здесь не помогла, — сказал голос. Женщина стояла шагах в десяти. Гермиона не видела, как она подошла, — просто в какой-то момент осознала, что она была здесь всегда, а Гермиона только сейчас научилась смотреть в нужную сторону. Она была красива. Не той красотой, о которой пишут в книгах, — та красота имеет черты. У этой женщины черты были, но взгляд на них не удерживался: волосы, полные звёзд, синеватая кожа, светящаяся изнутри, глаза — два фрагмента ночного неба, полностью, без белков, без зрачков. От неё пахло снегом. Серебряные нити тянулись со всех сторон и уходили ей под кожу, и было непонятно, она держит их или они её. Гермиона отчётливо почувствовала, как у неё встают дыбом волосы на предплечьях, — так бывало рядом с очень старой, очень большой магией. В Отделе тайн. У арки. — Кто вы? — Меня называют Мистра. — Женщина чуть склонила голову. — Я — Плетение. Всё волшебство этого мира проходит через меня, как кровь через сердце. Каждый огонёк, зажжённый деревенской знахаркой, каждое заклинание архимага, каждая иллюзия уличного фокусника. Они просят — я позволяю. — Позволяете, — повторила Гермиона. — Да. — А если не позволите? Мистра улыбнулась, и это было почти по-человечески. — Вот. Именно этот вопрос. Ты задала его первым — не «что вам нужно», не «где я». Ты спросила про разрешение. — Она сделала шаг, и звёзды под её ногой на мгновение погасли. — Именно поэтому ты здесь, Гермиона Джин Грейнджер. — Позволь рассказать тебе историю, — сказала Мистра. — Она короткая. Она подняла руку, и в темноте между ними развернулся город. Гермиона задохнулась. Города висели в воздухе — целые города, парящие горы с дворцами на плоских срезах, водопады, льющиеся с высоты в никуда, башни, соединённые мостами из чистого света. Это было красивее всего, что она видела в жизни. — Нетерил, — сказала Мистра. — Империя магов. Они летали. Они выращивали жизнь. Они шли по небу пешком. И один из них, самый блестящий из всех, по имени Карсус, задал себе тот же вопрос, что и ты... «Позволяете?» Города горели. Это произошло быстро — так быстро, что Гермиона не успела вскрикнуть. Летающие горы просто перестали лететь. Они падали — медленно и страшно, как падает всё очень большое, — и башни из света гасли по пути вниз, и мосты рвались, и там, внизу, под ними была земля с людьми. — Он решил, что просить — унизительно, — сказала Мистра ровно. — Он был гением. Величайшим за всю историю смертных. И он выковал корону, чтобы взять Плетение себе. Не воспользоваться — владеть. Стать вместо бога богом, потому что бог, по его мнению, справлялся недостаточно хорошо. — И? — И у него получилось. Гермиона повернула голову. Мистра смотрела на падающие города совершенно спокойно, и от этого спокойствия было холоднее, чем от бездны под ногами. — Он взял. Он держал в руках всю магию мира ровно семь ударов сердца. — Пауза. — Он не знал, что с ней делать. Никто бы не знал. Это как вложить смертному в грудь солнце и сказать: дыши. И Плетение погасло вместе с ним. Всё. Разом. Каждое заклинание, поддерживавшее каждый камень каждого летающего города, — исчезло в одно мгновение. — Она опустила руку, и видение свернулось. — Погибли миллионы. Я тогда носила другое имя и другое лицо, и то, что от меня осталось, до сих пор помнит, как это было. Тишина. — Мне жаль, — сказала Гермиона тихо. Мистра посмотрела на неё с чем-то, похожим на удивление. — За четыре тысячи лет ты первая, кто это сказал. — Корону не уничтожили, — продолжила Мистра. — Такие вещи не уничтожаются, они только теряются. Её нашли. Сейчас она на голове у старшего мозга иллитидов — того самого, чьё отродье сидит у тебя за левым глазом. Он называет себя Абсолютом. Он собирает армию из живых людей, и он уже почти научился делать то, чего не успел Карсус: не хватать Плетение целиком, а входить в него. По ниточке. Через каждого, кто колдует. Гермиона почувствовала, как холодеет затылок. — То есть любой волшебник этого мира... — Дверь. Каждый жрец, каждый друид, каждый деревенский заклинатель огонька. Все они держат меня за руку — так устроено, я сама так устроила, я думала, что делаю мир безопаснее. — Впервые в голосе Мистры что-то дрогнуло. — Я сделала его одним замком с одной скважиной. И теперь у него есть ключ. — А вы? Вы же богиня. Придите и заберите. — Если я протяну руку к Короне, — сказала Мистра, — я протяну руку в неё. Я — Плетение. Она сделана, чтобы жрать Плетение. Я не могу к ней прикоснуться, не отдав себя. — Она чуть развела ладони. — И ни один мой избранный не может. Ни один архимаг Глубоководья, ни один драконорождённый герой, ни один паладин с сияющим мечом. Все они — мои. Всё, что они умеют, течёт через меня. Абсолют возьмёт любого из них так же легко, как ты берёшь книгу с полки. Она подняла глаза — две дыры, полные звёзд, — и посмотрела прямо на Гермиону. — И тут появляешься ты. — Я, — сказала Гермиона. — Ты. — Мистра сделала шаг, и звёзды под её стопой погасли и зажглись снова. — Три дня назад ты подожгла паука. Простое дело, крошечное усилие, ты сделала его не думая. И я почувствовала это через весь Фаэрун — как чувствуют укус. — Почему? — Потому что ты не спросила меня. Гермиона молчала. — Ты вообще не знала, что нужно спрашивать. Ты сунула руку в мир и взяла, и мир тебе подчинился, и я не имела к этому никакого отношения. — Мистра говорила почти жадно. — Твоя сила не идёт через Плетение, Гермиона. Она идёт через тебя. Она в твоей крови, в твоих костях, ты родилась с ней, как с цветом глаз. У вас там нет богов магии. Вам не у кого просить разрешения. — У нас есть Министерство, — сказала Гермиона машинально. — Но это, честно говоря, совсем не то же самое. Мистра рассмеялась. Смех был как ветер в очень высоких соснах. — Ты понимаешь, что это значит? Корона может захватить всё, что связано со мной. Ты со мной не связана. Для неё ты — пустое место. Не враг, не добыча, не дверь. Пустота, в которой почему-то что-то происходит. Ты можешь стоять перед ней, и она будет искать тебя и не найдёт. — Вы хотите, чтобы я её сняла. — Я хочу, чтобы её сняла ты, — сказала Мистра, — потому что во всех мирах, до которых я могу дотянуться, ты единственная, кто может. Гермиона очень медленно выдохнула. — Нет, — сказала она. — Нет, подождите. Вы сказали «во всех мирах». Значит, был выбор. Значит, вы искали. — Она вскинула голову. — Вы говорите, что моя магия годится просто потому, что она не ваша. Тогда подошёл бы любой из моего мира. Любой. Гарри подошёл бы лучше — он вообще-то профессионально спасает мир, я в основном при этом делала домашнюю работу. Так почему я? Мистра долго молчала. — Тебе было тринадцать, — сказала она наконец, — когда тебе дали в руки время. Гермиона застыла. — Маленькая цепочка. Маленькие песочные часы. Власть над причиной и следствием — то самое, за что мои архимаги режут друг другу горло тысячелетиями. И тебе её вручили, потому что ты хотела ходить на два урока сразу. — В голосе Мистры не было насмешки. Совсем. — Ты воспользовалась ею дважды: спасла осуждённого зверя и невиновного человека. А потом отдала обратно. — Меня попросили вернуть. — Ты могла не вернуть. Гермиона открыла рот. Закрыла. — И потом, — продолжала Мистра, — ты стёрла себя из памяти собственных родителей. Не их — себя. Ты своей рукой сделала так, чтобы для двух самых любящих тебя людей ты никогда не существовала, потому что решила, что так они будут в безопасности. — Она чуть склонила голову набок. — Ты стёрла себя ради других. Карсус переписал мир ради себя. Вот и вся разница, и это единственная разница, которая меня интересует. Она подошла ближе. От неё пахло снегом. — Мне не нужен герой, Гермиона. У меня их полные храмы. Мне нужен человек, который возьмёт корону богов в руки — и не наденет её. Я перебрала тысячу миров. Ты — единственное имя, на котором я остановилась дважды. — Как я здесь оказалась? — спросила Гермиона. Голос у неё стал чужой и очень ровный. — Скажите прямо. — Наутилоид пробивает планы бытия. Он рвёт ткань между мирами, как игла рвёт ткань. Я не могла открыть тебе дверь — у меня нет власти над твоим миром, там меня нет вовсе. — Мистра помедлила. — Но когда они прорвались рядом с твоим миром, я... подтолкнула. Совсем чуть-чуть. Я сделала так, чтобы щупальце нашло ту улицу, а не соседнюю. Тишина. — Ту улицу, — повторила Гермиона. — Да. — Я шла из библиотеки. — Я знаю. — Я обещала быть дома к семи. — Я знаю. Гермиона медленно подняла на неё глаза, и что-то в её лице заставило богиню Плетения — впервые за разговор — чуть отступить. — Вы похитили меня, — сказала Гермиона. — Вы стояли, смотрели на мою жизнь, выбрали её и... подтолкнули. Вы сунули мне в голову тварь, которая жрёт мой мозг, и рассказываете мне про Карсуса, который считал, что имеет право распоряжаться всем, до чего дотянется. Вы понимаете, что вы сейчас — он? Вы понимаете, что вы вообще ничем... — Да, — сказала Мистра. Гермиона осеклась. — Да, — повторила богиня. — Понимаю. Я не буду просить прощения — оно ничего не стоит и ничего не чинит. Я скажу тебе только одно: я умею считать. Твоя одна жизнь против миллионов, а потом — против всех живых мыслящих существ этого мира, потому что Абсолют не остановится. Я посчитала. Я выбрала. Я сделала бы это снова. — Это ужасный ответ. — Это честный ответ. Их редко удаётся совместить. Они какое-то время молчали, стоя на звёздах. — Личинка, — сказала наконец Гермиона. — Вы можете её убрать? — Нет. — И, увидев её лицо: — Не «не хочу». Не могу. Она не моей природы, а ты не моей природы, и между двумя чужими для меня вещами я бессильна. Но я скажу тебе вот что: она в тебе не растёт. — Что? — Ты не превращаешься. Ни ты, ни твои спутники. Вас пометили и оставили, потому что вы кому-то нужны такими, какие вы есть. Подумай об этом, когда будешь решать, кому в этом мире можно доверять. Гермиона машинально потянулась за отсутствующим пергаментом. — Хорошо. Хорошо, я запомню. Дальше. Гейл. Мистра застыла. Это было почти незаметно — но звёзды вокруг неё на мгновение перестали двигаться, и Гермиона, которая всю жизнь читала людей по одному движению брови, всё поняла раньше, чем прозвучало первое слово. — Гейл Декариос из Глубоководья, — произнесла Мистра. — Он мой друг, — сказала Гермиона. — Уже. Мне очень жаль, если это неудобно. — Он был моим возлюбленным. Гермиона моргнула. — ...Простите? — Смертный и богиня. — Мистра смотрела мимо неё, в глубину. — Он был лучшим, что случалось с Плетением за тысячу лет. Он был так талантлив, что я забыла об осторожности, и так влюблён, что забыл о смирении, и однажды решил, что если принесёт мне достаточно великий дар, то станет мне ровней. Он пошёл туда, куда я ему запретила. Он вскрыл то, что я запечатала своими руками, — часть Плетения, которую отравил Карсус. Он взял её себе в грудь, чтобы подарить мне. Гермиона очень тихо сказала: — О Мерлин. — Теперь она живёт у него под сердцем и ест. Ей нужна магия — много, постоянно, чужая, украденная, — а если она не получает, она делает то, что делает всё голодное. — Мистра наконец повернулась к ней. — Она разрывает то, в чём заперта. И вместе с ним — всё в радиусе полумили. — Он ходячая бомба. — Он — бомба, — согласилась Мистра, — и я привела его к тебе, чтобы он ею стал. Когда вы окажетесь достаточно близко к Абсолюту, он должен отпустить это. Он это знает. Он согласился. Это единственный способ, которым Гейл Декариос ещё может послужить миру, — и, что для него важнее, единственный способ, которым он ещё может послужить мне. Гермиона почувствовала, как в горле у неё поднимается что-то очень горячее. — Вы просите его покончить с собой, — сказала она. — Чтобы искупить вину перед вами. — Я не прошу. Я позволяю. Он умолял. — Это хуже! Вы понимаете, что это хуже?! — Я понимаю, — сказала Мистра, — что ты кричишь на бога, и что ты, кажется, даже не заметила. — И буду кричать! Он вчера чуть не заплакал над миской лапши за девяносто пенсов, потому что кто-то приготовил ему еду! Он не оружие, он одинокий человек, которому в жизни один раз кто-то сказалл, что он недостаточно хорош, и это сказал бог! Звёзды вокруг них стояли неподвижно. Мистра смотрела на неё сверху вниз, и Гермиона вдруг с абсолютной ясностью поняла, что вот сейчас, вот в эту самую секунду решается, вернётся ли она в палатку или останется здесь навсегда маленьким угольком в чужом небе. Ей было всё равно. — Я не позволю ему взорваться, — сказала она. — Слышите? Я найду другой способ. Я всегда нахожу другой способ, это буквально единственное, что я умею. Мистра очень долго молчала. А потом сказала — тихо, почти неслышно: — Хорошо. — Что? — Я сказала: хорошо. — Богиня отвернулась, и Гермиона не увидела её лица. — Найди. Если сможешь. Я не стану помогать — я не имею права, — но и мешать не стану. — Это ваше «да»? — Это самое близкое к «да», что осталось от меня после того, как я четыре тысячи лет назад научилась не желать ничего для себя. — Пауза. — И, Гермиона. Не говори ему, что я о нём спрашивала. — Вы не спрашивали. — Вот именно. Звёзды под ногами начали медленно тускнеть — не гаснуть, а как бы отодвигаться, и Гермиона поняла, что сон кончается. — Тебе пора, — сказала Мистра. — Ты идёшь на смерть, дитя, и мы обе это знаем, и я ничего не могу тебе гарантировать. Но я не могу отправить тебя ни с чем. Она повернулась, и в её ладони начали собираться нити. — Проси. Один раз, что угодно, в пределах моей власти — а моя власть велика. — Голос стал ниже, торжественнее, и в темноте начали проступать очертания. — Хочешь оружие? Я выкую тебе клинок, который рассекает саму возможность быть. Хочешь знание? Я вложу тебе в голову все библиотеки Кандлкипа и ещё девять, о которых Кандлкип не знает. Хочешь силу? Я сделаю тебя своей избранной, и ты пройдёшь через Фаэрун, как гроза, и короли будут вставать, когда ты входишь. Нити разгорались всё ярче. Гермиона видела в них тени: посох, увенчанный маленькой звездой; книгу, в которой шевелились страницы; собственное лицо — старше, спокойнее, страшнее. — Хочешь дом? Я верну тебя в твой мир прямо сейчас, в ту секунду, из которой забрала, и ты придёшь домой к семи, и ничего этого не было. Гермиона вздрогнула. — И этот мир погибнет. — Да, — честно сказала Мистра. — Но ты его не увидишь. Так поступало большинство. Я не сочту тебя трусливой. Тишина. Гермиона стояла на звёздах, смотрела на разгорающееся у богини в руках сияние — на всё, чего она когда-либо могла бы захотеть, — и думала о верхней койке в старой протекающей палатке, о Гейле, моющем миски, о ноже, который у неё в сумочке лежит рядом с фотоаппаратом. — Я не могу вернуться, — сказала она. — Если я вернусь, все они умрут. Я буду знать. Я не смогу с этим жить, это не благородство, я просто физически не смогу, я вообще плохо сплю. — Знаю. — И меч мне не нужен. Я не умею драться мечом, я в первый же день отрублю себе ногу. И избранной не хочу, простите, я насмотрелась на избранных, ничем хорошим не кончается. И знание... — Она замолчала. — Знание я хочу. Очень хочу. Но если вы вложите мне его в голову, это будет не моё знание, а ваше, и я не буду понимать, откуда оно, и я перестану быть уверена, что мысли в моей голове — мои. Я уже сплю с червём за глазом. Второго квартиранта я не потяну. Мистра медленно опустила руки. Сияние померкло. — Тогда чего ты хочешь? Гермиона очень долго молчала. Она смотрела в сторону, туда, где звёзд было больше всего, и лицо у неё было совсем обыкновенное — уставшее лицо девятнадцатилетней девочки, которой третью ночь подряд снится, что она умирает. — Я хочу увидеть Рона, — сказала она. — Он мёртв? — спросила Мистра тихо. — Нет! — Гермиона резко вскинулась. — Нет. Господи, нет. Он живой, он совершенно живой, он сейчас, наверное, сидит на кухне и ест. — Она смахнула что-то с щеки быстрым злым жестом. — Просто я ушла из библиотеки в шесть, и я обещала быть дома к семи, и мы должны были идти к его родителям на ужин, и я в первый раз собиралась остаться... и я не пришла. И он не знает почему. И он до сих пор не знает почему. — Ты понимаешь, что я не смогу перенести тебя к нему. Мой голос не звучит в твоём мире. — Понимаю. — Я могу дать вам сон. Один. Общий — вы будете спать в двух мирах и встретитесь между ними. Это дорого мне обойдётся, и это всё, что у меня есть. — Мне хватит, — сказала Гермиона. — Мне очень хватит. Мистра смотрела на неё сверху вниз, богиня магии, четыре тысячи лет собиравшая себя из осколков. — Я предложила тебе власть над миром, — сказала она. — Да. — А ты попросила о свидании. — Да. — …Хорошо, — сказала Мистра. Голос у неё сел. — Иди. И звёзды погасли.

***

Нора. Пахло дождём и мокрой травой. Гермиона стояла в саду за Норой, и это была не совсем Нора: очертания домика расплывались по краям, как на фотографии, снятой с рук, и гномы в грядках не двигались, и небо над головой было того странного зеленовато-серого цвета, какой бывает только перед грозой и во сне. Бельевая верёвка провисала под весом семи рубашек. Ветра не было, но рубашки чуть шевелились. Она узнала это место так, как узнают собственную ладонь. — Гермиона? Она обернулась. Рон стоял у калитки. Он был в пижамных штанах и растянутой футболке «Пушки Педдл», босиком в мокрой траве, и волосы у него торчали с одной стороны, и лицо у него было такое, будто он открыл дверь и увидел за ней конец света. — Гермиона, — сказал он снова. А потом преодолел эти десять шагов быстрее, чем она успела вдохнуть, и обхватил её так, что рёбра хрустнули, и не отпускал. Он был тёплый. Она забыла, что люди бывают тёплые вот так — не как костёр, не как чужое плечо в толпе, а как свой. От него пахло сном и домом и чуть-чуть — Молли, потому что он ел на кухне. — Ты настоящая, — сказал он ей в макушку. — Ты настоящая, я щупаю, ты настоящая, скажи что-нибудь, скажи что-нибудь противное, чтобы я поверил. — У тебя нога в грязи, — сказала Гермиона в его футболку. — И ты не почистил зубы. Рон издал звук — не то смех, не то что-то другое — и прижал её ещё крепче. Они стояли так очень долго. Гномы не двигались. Рубашки на верёвке шевелились без ветра. — Двадцать три дня, — сказал он наконец, не отпуская. — Что? — Двадцать три дня. Тебя нет двадцать три дня. — Он говорил быстро, глотая слова, как будто боялся не успеть. — Ты вышла из библиотеки в шесть, и в шесть ноль девять камеры маггловские тебя ещё видели на углу, а в шесть одиннадцать нет, и всё, и больше ничего, вообще ничего, ни следа аппарации, ни портключа, ни магии, ни-че-го. Гарри поднял весь Аврорат. Кингсли объявил высшую степень. Мы перерыли всё. Мы... — Голос сорвался. — Мы искали тело, Гермиона. Через одиннадцать дней Гарри сказал вслух, что мы ищем тело, и я его ударил, и он не стал отвечать, и это было хуже всего. Гермиона зажмурилась. — Три, — сказала она. — Что? — У меня прошло три дня. — Она подняла голову. — Три. Рон, у меня три дня. Он смотрел на неё сверху вниз, и до него медленно доходило. — То есть ты... не... — Он сглотнул. — То есть для тебя это не долго. Ты не... — Я не успела соскучиться так, как ты. Прости. Мне ужасно жаль. Мне так жаль, что я не могу... — Не смей, — сказал Рон яростно. — Не смей извиняться. Ты живая. Ты стоишь тут живая, и у тебя царапина на подбородке, и ты живая. Мне больше ничего не надо. Они сели прямо на мокрую траву, спиной к сараю, плечом к плечу — так, как сидели сотни раз, — и Гермиона рассказывала. Она рассказала про корабль. Про щупальца и про то, как её схватили посреди улицы Магнолий, и никто не видел. Про личинку — Рон при этом слове стал белым и взял её за руку так, что стало больно. Про берег, про Астариона («Он вампир». — «В смысле — вампир?» — «В смысле — вампир, Рон». — «И он с тобой ходит?» — «Он мне жизнь спас». — «Ладно. Ладно. Я его ненавижу, но ладно»). Про Лаэзель, про Гейла, про Уилла и Шэдоухарт. Про Рощу и девочку со змеёй. Про палатку. Тут Рон засмеялся — по-настоящему, запрокинув голову. — Палатка! Наша палатка? Дырявая? — Дырявая. — И они там мылись? — Гейл сорок минут читал стихи в душе. — А лапша? Ты им дала лапшу? — Всем. Пять из шести отказались доедать. — Ну и правильно, — сказал Рон с чувством, — она отвратительная, я тебе три года говорил. — Гейлу понравилось. — Тогда Гейл нормальный. — Он помолчал. — Гейл нормальный? — Гейл, — сказала Гермиона, — самый одинокий человек, которого я встречала. Рон посмотрел на неё сбоку и ничего не сказал. Небо потемнело ещё на тон. Гермиона заметила это первой — она всегда всё замечала первой — и почувствовала, как внутри что-то оборвалось. — Рон. — Ага. — Мне скоро надо. — Я знаю. — Он не смотрел на неё. Он смотрел на рубашки на верёвке. — Я понял, когда ты сказала про богиню. Такие штуки всегда с ограничением. Как оборотное. — Да. — Ты вернёшься? — Я не знаю. Это она сказала честно, потому что это был Рон, а ему нельзя было врать — он всё равно всегда чувствовал, а потом обижался неделю. — Я постараюсь, — сказала она. — Я очень постараюсь. Но я не знаю, Рон. Там у них армия, и бог, и корона, которая жрёт магию, и у меня в голове червяк, и я не знаю. Рон долго молчал. Потом сказал: — Хорошо. — Хорошо? — Ага. — Он повернулся к ней. — Потому что если бы ты сейчас сказала «конечно, вернусь», я бы понял, что ты врёшь, чтобы мне было легче, и вот это бы я не пережил. — Он попытался улыбнуться. Получилось плохо. — А так — так это просто ты. Ты всегда так. Помнишь, на седьмом курсе ты сказала: «Я не знаю, получится ли, но я собрала сумку». — Помню. — Ну вот. Ты и сейчас собрала сумку. Гермиона засмеялась и заплакала одновременно, и получилось что-то безобразное. — Слушай, — сказал Рон. — Слушай, у меня мало времени, поэтому я скажу быстро и глупо, ладно? Я всегда говорю глупо, если долго думаю, поэтому я не буду думать. — Ладно. — Ты обещала быть дома к семи. — Да. — Я не буду говорить «возвращайся». Ты и так знаешь. — Он сглотнул. — Я скажу по-другому. Я буду тебя ждать. Не в смысле — «сяду у окна и завяну», не бойся, я не идиот, я буду работать и есть и Джордж говорит, мне надо ходить в магазин. Просто... я не начну другую жизнь, Гермиона. Понимаешь? Я поставлю эту на паузу. — Рон, это может быть долго. Это может быть... — Я знаю, что это может быть. — Я не хочу, чтобы ты... — А я не спрашивал, — сказал Рон. И вот тут он всё-таки заплакал — некрасиво, по-мальчишески, вытирая лицо запястьем и злясь на себя за это. — Прости. Прости. Всё, я в порядке. — Ты не в порядке. — Не в порядке, — согласился он. — Совсем не в порядке. Двадцать три дня, Гермиона. Я каждое утро просыпался и первые полсекунды не помнил, а потом вспоминал. Каждое. Утро. Полсекунды хорошо, а потом ад. — Он шмыгнул носом. — Так что не надо мне про «начни другую жизнь». Я, знаешь, попробовал в прошлый раз, когда ушёл из палатки. Мне не понравилось. Гермиона обняла его, и они сидели, вцепившись друг в друга, на мокрой траве, а над ними чернело небо, которого не было. — Гарри, — сказала она в его плечо. — Расскажи Гарри. И моим... — Она осеклась. — Я нашёл твоих родителей, — сказал Рон. Она отстранилась. Он смотрел прямо на неё. — В смысле? — В Австралии. Я туда мотался. — Он пожал плечами, стараясь, чтобы вышло небрежно, и не вышло. — Ты сказала, что не поедешь возвращать им память, пока не будешь готова. Ну а потом ты пропала, и я подумал — а вдруг ты вернёшься, а их уже... ну, мало ли. Люди же не вечные. Поэтому я поехал. — Рон. — Я ничего им не сделал, — быстро сказал он. — Ничего, честно, я даже не подходил. Я не имею права, это твоё. Просто посмотрел. Они держат маленькую практику в Сиднее, у них там табличка «Уэнделл и Моника Уилкинс», и они в обед сидят на скамейке и едят бутерброды из одного пакета. — Он помолчал. — Они в порядке, Гермиона. Они целые. Я подумал, тебе надо это знать, потому что ты, наверное, там думаешь, что если помрёшь, то они так навсегда и... Гермиона издала звук, которого сама испугалась. — И я сфотографировал, — сказал Рон. — Маггловским аппаратом. У меня в кармане карточка, я её всё время таскаю. Я хотел отдать тебе, когда ты вернёшься. — Он полез в карман пижамных штанов и вдруг замер. — Только это же сон, да? У меня тут ничего нет. Гермиона молча смотрела, как он вытаскивает руку из кармана. В пальцах у него была фотография. Маленькая, маггловская, неподвижная. Скамейка. Двое немолодых людей в очках. Бумажный пакет между ними. Рон уставился на неё как на живую змею. — Э, — сказал он. — Это она, — прошептала Гермиона. — Мистра. Она сказала, что не будет помогать. — Она подняла глаза к пустому небу и сказала громко, дрожащим голосом: — Врунья! Небо не ответило. Рон вложил карточку ей в ладонь и сжал её пальцы поверх. — Тогда держи крепко, — сказал он. — И не потеряй. И привези обратно. Лично. Из рук в руки. Считай, это долг. Ты же не выносишь долгов. — Не выношу, — сказала Гермиона. — Вот. Значит, придётся вернуться. Сад начал бледнеть. Это было не как пробуждение — это было как будто кто-то очень медленно закрывает книгу, и слова ещё видны, но страница уже поворачивается. Рон схватил её за плечи. — Эй. Эй, посмотри на меня. Быстро, самое важное. — Он говорил очень быстро. — Ты там ешь. Ты не ешь, когда думаешь, я тебя знаю. Ты спишь. Ты не изображаешь, что тебе не страшно, — тебе можно бояться, ты мне тут ничего не должна, слышишь? И ещё — вампир этот. Если он тебя обидит... — То что? — сказала Гермиона сквозь слёзы. — Ты его найдёшь в другом измерении и побьёшь? — Найду, — сказал Рон совершенно серьёзно. — Ты не представляешь, что я готов сделать, чтобы тебя найти. Я двадцать три дня только этим и занимаюсь. Она встала на цыпочки и поцеловала его. Сад уже почти растворился. Не было ни травы, ни сарая, ни гномов — только он, тёплый, настоящий, держащий её лицо в обеих ладонях, и звёзды, проступающие сквозь Нору. — Я вернусь, — сказала Гермиона. — Ты не знаешь. — Я вернусь. — Ага, — сказал Рон. — Вот теперь ты врёшь. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было всё: одиннадцатилетний мальчик в поезде, тролль в туалете, разбитая палатка, двадцать три утра по полсекунды. — Но, знаешь, соври ещё раз. Мне понравилось. — Я вернусь домой, — сказала Гермиона Грейнджер. — И я опоздаю, но я вернусь. — К семи, — сказал Рон. — К семи. И он исчез. Гермиона проснулась на верхней койке от того, что кто-то тряс её за плечо. — …ты кричала, — говорил Астарион. Голос был непривычно ровный, без единой ноты насмешки. — Полчаса. Никто не мог тебя разбудить, и Шэдоухарт уже собиралась звать своего мрачного бога, что, поверь, все восприняли бы как ухудшение. Гермиона села. В палатке горела одна свеча. Шесть лиц смотрели на неё снизу вверх — Гейл в халате, Уилл с рапирой в руке, Лаэзель, вставшая в боевую стойку прямо у койки, Шэдоухарт, скрестившая руки. — Ты в порядке? — спросил Гейл. — Ты звала кого-то. Рона? Гермиона медленно разжала правый кулак. На ладони, слегка помятая, лежала маленькая маггловская фотография: скамейка, двое немолодых людей в очках, бумажный пакет между ними. Она смотрела на неё очень долго. А потом заплакала — некрасиво, взахлёб, в первый раз с того самого берега, — и Гейл сел рядом и неловко обнял её за плечи, и Уилл опустил рапиру, а Астарион молча ушёл на кухню, где, судя по звукам, поставил чайник, потому что больше ничего сделать не мог. — Я в порядке, — сказала Гермиона, когда снова смогла говорить. Она вытерла лицо, аккуратно, обеими руками спрятала фотографию во внутренний карман — ближе к сердцу — и подняла голову. — Я в порядке. Разбудите всех. Нам нужно поговорить. — Сейчас? — спросила Шэдоухарт. — Ночь. — Сейчас, — сказала Гермиона. — Я знаю, кто нас сюда притащил. И я знаю, что нам придётся сделать. Она спустила ноги с койки. — И, Гейл. Нам с тобой понадобится отдельный разговор. О твоём сердце. Гейл побелел.