Я. Не. Малыш!

⋅•⋅⊰∙∘☽∘˙♥︎˙∘☾∘∙⊱⋅•⋅

— По-моему, у нашего младшенького вот-вот начнётся первый гон, — со знанием дела протянул Джисон, с театральной небрежностью откладывая металлические палочки на подставку. Те мелодично звякнули о керамику, а он подпёр подбородок рукой и испытующе, с хитрым прищуром уставился на сидящего напротив Чонина, явно ожидая какой-то реакции.       Брошенная фраза, подобно кинутому камню в воду, мгновенно пошла кругами, привлекая всеобщее внимание. Чан, который до этого момента пытался сосредоточенно прожевать острую полоску кимчи, замер неестественной статуей с палочками, застывшими на полпути ко рту. Красный перечный соус медленно сползал по металлу, угрожая капнуть на столешницу, но лидер этого даже не замечал. Сидевший рядом с ним Хёнджин, не удержавшись, протяжно присвистнул сквозь зубы, после чего картинно откинулся на спинку стула, заставив того жалобно скрипнуть. Чанбин и Минхо обменялись быстрыми, красноречивыми взглядами, а Сынмин, сидевший чуть поодаль с вечно непроницаемым лицом, просто выгнул одну бровь дугой, цепко наблюдая за реакцией макне.       Чонин же даже не сразу осознал, что речь идёт о нём. Сознание, затуманенное липкой пеленой недомогания, отказывалось обрабатывать звуки в понятные слова. Он сидел, бессмысленно уставившись в свою тарелку, тупо ковыряя палочками рис, который напрочь потерял вкус и теперь казался безвкусной, сухой медицинской ватой, противно прилипающей к нёбу. Во рту пересохло так, будто он жевал песок, а язык стал похож на чужеродный предмет. В висках пульсировала тупая, раздражающая боль, которая накатывала волнами в такт биению сердца, отдаваясь в глазных яблоках.       Обычно он с радостью впитывал внимание старших как губка, наслаждаясь их приятной опекой, тёплыми подшучиваниями и ласковыми прикосновениями, от которых по телу разливалось уютное щенячье тепло. Но сейчас всё было иначе: каждый звук больно резал обострившийся слух, даже тихое гудение холодильника казалось воем сирены, а яркий свет кухонной лампы, свисающей прямо над столом, будто специально бил по воспалённым глазам, заставляя болезненно щуриться.       Почувствовав на себе почти физически ощутимую тяжесть множества взглядов, от которых покалывало кожу, Чонин с колоссальным трудом оторвал взгляд от узора на керамической посуде и поднял голову. Его слегка осунувшееся лицо выражало искреннее недоумение, пока он не встретился глазами с Чаном. Взгляд лидера был сложным коктейлем: обеспокоенным, с изрядной примесью тревоги, от которой залегла едва заметная складка между бровей, но в уголках его губ предательски пряталась радостная усмешка, которую тот отчаянно пытался скрыть. В этом взгляде читалась одна простая мысль: его щенок взрослеет, и этот естественный и пугающий, но в то же время прекрасный процесс невозможно остановить. — Что? — вырвавшееся слово хлёстнуло воздух гораздо резче, чем Чонин планировал, и он внутренне вздрогнул от собственного ломкого звука. Обычно он никогда не позволял себе столь враждебного тона по отношению к старшим, и это осознание полоснуло его чувством вины.       Но только на секунду. — Почему вы уставились на меня так, будто я диковинный экспонат в зоопарке? — он нервно дёрнул плечом, сбрасывая с себя воображаемое, липкое покрывало всеобщего напряжения, и скребущим движением отодвинул от себя тарелку. Уже остывшая еда вызывала теперь не просто отсутствие аппетита, а самое настоящее физическое отвращение в виде подкатывающего комка к горлу. — Воу-воу, полегче, малыш, — Джисон тут же вскинул раскрытые ладони в примирительном жесте, демонстративно отодвинув их подальше от стола, показывая всем своим видом, что он совершенно безоружен и не представляет угрозы. Даже плечи чуть опустил, делая силуэт менее доминантным. — Мы просто рады, что ты растёшь, и немного переживаем, вот и всё. Первый гон — это, знаешь ли, серьёзно. Нужно хорошенько подготовиться, запастись всем необходимым заранее, продумать… — Я. Не. Малыш! — вырвались из груди Чонина низким, клокочущим звуком, больше похожим на утробное рычание потревоженного зверя, чем на человеческую речь. В нём прорезалась такая животная агрессивность, что Джисон осёкся на полуслове, так и не закончив начатую фразу. Его рот остался приоткрытым, а слова застряли где-то в горле.       Глаза макне на долю секунды вспыхнули алым, что доказало его неконтролируемую злость. Желтоватый свет кухонной лампы блеснул на его чуть хищно удлинившихся клыках, которые он в этот раз даже не попытался спрятать за плотно сжатыми губами, как делал обычно. Они опасно блеснули, явно предупреждая о готовности пустить себя в ход.       А затем само пространство вокруг обеденного стола начало стремительно уплотняться, становясь чуть ли не осязаемо тесным. От Чонина волнами накатывал тяжёлый, терпко-концентрированный запах феромонов — пахло надвигающейся грозой, что собирается на горизонте тяжёлыми свинцовыми тучами, мокрой, развороченной землёй после удара молнии и раскалённым добела металлом в кузнечном горне. Этот запах давил на инстинкты, пробирался в самую вторую суть, заставляя напрячься до предела каждого Альфу, сидящего за столом.       Чан инстинктивно выпрямил спину, расправив плечи и став заметно шире в ответ на безмолвный вызов. С лица Хёнджина мгновенно сползла улыбка, оставив после себя лишь напряжённую маску настороженности. А Чанбин положил тяжёлую руку на стол, сжав пальцы в крепкий кулак, и костяшки его пальцев побелели от напряжения. Воздух в комнате стал густым и спёртым, как бывает в те критические секунды перед первым ослепительным ударом молнии, когда всё живое инстинктивно замирает. В такой взрывоопасный момент любое неосторожное движение или резкий звук могли спровоцировать жестокую драку за иерархию.       И именно в это критическое, натянутое до звона мгновение почти каждый из присутствующих одновременно осознал, кого мучительно не хватает прямо здесь и сейчас. Феликса. Единственного Омеги в их разношёрстной группе, чьи успокаивающие феромоны действовали на разгорячённых, готовых сцепиться Альф лучше любого медицинского транквилизатора. Только он умел одним лишь своим присутствием погасить самую яростную, разгорающуюся до небес ссору и вернуть в помещение стабильность. — Блин, — раздосадованно цикнул Сынмин, сжимая челюсти, и с нескрываемым неудовольствием покосился в сторону тёмного коридора, ведущего в уборную. — Ликс-хён вышел буквально пять минут назад. Любит же он исчезать в самый неподходящий момент! — Чонин-а, дыши ровнее и глубже, — аккуратно, но с ноткой командирской властности произнёс Чан, пытаясь стабилизировать стремительно накаляющуюся обстановку одним лишь собственным авторитетом лидера и тяжестью своего собственного доминантного феромона. — Мы все здесь свои. Просто выдохни и послушай меня.       Но Чонин уже не слышал его. Слова лидера доносились до него будто сквозь толстый слой ваты, искажённые до состояния сильных помех. Грудную клетку сдавливало с невыносимой силой, как в жёстких тисках, ломающих рёбра. В ушах нарастал неприятный, шипящий шум, заглушающий все остальные звуки. А единственным, чего отчаянно, до дрожи в пальцах хотело его взбесившееся, вышедшее из-под контроля тело, было либо прибить здесь каждого, либо немедленно найти тёмное укрытие и хорошенько так проораться в пустоту и что-нибудь ударить — несколько раз, со всей дури, чтобы боль снаружи заглушила бушующий пожар внутри.       Напряжение за столом достигло того критического пика, когда воздух, казалось, можно было резать ножом. Чонин, уже практически полностью потерявший контроль над собой и над стремительно меняющимся телом, с нечеловеческой силой вцепился в края деревянной столешницы. Пальцы его сжались с такой мощью, что костяшки моментально побелели, натянув кожу до полупрозрачного состояния, а коротко стриженные ногти оставили на лакированной поверхности глубокие бороздки-царапины. По тёмному дереву с протяжным скрипом, от которого у всех встали волоски на коже, поползла заметная трещина, расходящаяся тонкой паутинкой от того места, где находилась его левая ладонь.       Создавалось ощущение, что, если пройдёт ещё одна мучительная секунда, то он просто проломит массивную столешницу насквозь, выплёскивая всю ту дикую, необузданную бурю, что клокотала и бушевала у него внутри, разрывая грудную клетку изнутри. Мускулы на его предплечьях вздулись тугими, рельефными буграми, перекатываясь под бледной кожей, вены проступили от запястий до локтей. Дыхание стало настолько тяжёлым и рваным, что каждый выдох вырывался из груди с присвистом, а взгляд хищно метался по лицам старших, лихорадочно перескакивая с одного на другого, словно ища хоть кого-то, кто мог бы стать для него точкой опоры в собственном хаосе.       Или того, кто станет грушей для битья.       Чан очень осторожно, словно боясь спровоцировать хищника резким движением, приподнялся со своего места. Стул под ним отъехал с глухим скрежетом по плиточному полу. Он стоял в полуобороте, готовый в любой момент вмешаться и удержать разбушевавшегося макне от разрушений, попытки напасть или, что ещё хуже, нанести вред самому себе. Каждый мускул на его теле стал напряжён до предела.       Сынмин напрягся, как натянутая до критического звона струна гитары, — его собственные взбунтовавшиеся инстинкты разрывались между двумя императивами: требовали либо немедленно принять брошенный вызов и утвердить своё положение, либо отступить и уступить, признав превосходящую силу. И он, переборов гордость, выбрал второе, слегка униженно отводя взгляд в сторону. Минхо, сидевший в конце стола, бессознательно приподнял верхнюю губу в предупреждающем оскале, но не двигаясь с места и не нападая, просто его тело рефлекторно отреагировало на агрессивный запах собрата, крайне неприятно ударивший по обонянию.       И в этой всё нагнетающейся обстановке, готовой лопнуть и рассыпаться острыми осколками в любую секунду, вдруг раздался глубокий, но при этом бесконечно ласковый и успокаивающе тёплый голос, который моментально, словно луч солнца, что осветил сгустки темноты, проник сквозь багровую пелену гнева прямо в затуманенное сознание взбесившегося макне: — Успокойся, мой маленький Альфа.       Слова прозвучали прямо над ухом Чонина, обжигая ушную раковину и полоску кожи на шее горячим дыханием. В ту же самую секунду маленькие, но при этом удивительно сильные и цепкие руки скользнули по его напряжённому телу, обхватывая и замыкая в кольцо. Одна ладонь легла плашмя поперёк его вздымающейся груди, над самым бешено колотящимся сердцем, прижимаясь всем своим живым теплом и настойчиво притягивая Чонина назад, вжимая в твёрдую грудь говорившего. Вторая же рука мягко, но с не терпящей возражений властностью зарылась в его густые, смолисто-чёрные взъерошенные волосы, запутавшись пальцами в прядях у самого затылка, и начала ритмично и успокаивающе перебирать локоны, невесомо поглаживая разгорячённую кожу головы круговыми, массирующими движениями. Кончики пальцев оставляли за собой дорожки прохладного электричества, постепенно гася пожар.       И всё резко, словно по щелчку невидимого выключателя или как будто кто-то выдернул шнур из розетки, поменялось. Реальность обрела чёткость, а звуки перестали быть оглушительными.       Чонин шумно выдохнул весь скопившийся в лёгких раскалённый воздух. Сведённые судорогой пальцы медленно разжались, оставляя на исцарапанном дереве стола глубокие вмятины. Плечи, только что по-звериному вздымавшиеся от тяжёлого дыхания, обессиленно опустились и поникли. Он буквально сдулся, как проколотый воздушный шарик, из которого с шипением выпустили гелий, или как парус, лишившийся ветра. Весь его клокочущий гнев и кипящая агрессия ушли, растворились без следа, потому что были смыты нахлынувшей со всех сторон тёплой волной абсолютного умиротворения и блаженства, от которого подкашивались колени.       Всё существо и измученный разум Чонина окутал плотный кокон из запаха морозной мяты, что немного холодил, как первый вдох на морозном воздухе. И сквозь эту мятную, кристальную прохладу, пробиваясь тоненькими, изящными нитями, струилась едва уловимая, но такая узнаваемая сладость, похожая на засахаренные лепестки роз. Этот аромат действовал безотказно, успокаивая разбушевавшегося внутреннего зверя, заставляя его свернуться в уютный клубок и на время затихнуть.       Это был единственный аромат в мире, от которого все Альфы в этой комнате становились в прямом смысле управляемыми.       Чонин обмяк в объятиях Омеги всем весом своего всё ещё напряжённого, но уже не сопротивляющегося тела, безвольно прикрыв отяжелевшие веки и покорно утыкаясь затылком в изгиб его плеча — туда, где ткань домашней футболки пахла особенно концентрированно. Руки Феликса продолжали своё размеренное дело. И от каждого такого простого, но гипнотического движения по телу макне, от макушки до самых пяток, разбегались волны лёгких, покалывающих мурашек, вытесняя из каждой клетки остатки липкой злости и оставляя после себя лишь блаженную пустоту, заполненную покоем, абсолютным доверием и какой-то странной, щемящей сердце покорностью, от которой сладко ныло где-то глубоко в солнечном сплетении.       За столом все, как единый организм, одновременно выдохнули. До этого спёртый воздух наконец-то начал течь свободно. Чан, всё это время стоявший в полной боевой готовности, чуть ли не обессиленно опустился обратно на стул, и тот под ним снова жалобно скрипнул, принимая вес лидера. Хёнджин позволил себе наконец расслабить окаменевшие плечи, уронив их вниз, и тихо выдохнул сквозь сжатые зубы.       А Джисон, заворожённо глядя на эту идиллическую картину — грозного, только что готового разнести всё вокруг взбешённого молодого Альфу, который буквально за секунду превратился в ручного, разомлевшего котёнка, тающего в цепких, но ласковых руках у безмятежно улыбающегося Феликса с мягким светом в глазах, — лишь покачал головой из стороны в сторону и понимающе усмехнулся. Потому что он сам когда-то давно проходил через точно такое же и до приятнейших мурашек помнил, каковы на самом деле ощущения дарит их единственный, незаменимый Омега, способный одним прикосновением погасить бурное пламя в жилах. — Ну вот, так-то лучше, — одними губами прошептал Феликс, продолжая методично и бережно гладить Чонина по голове, зачёсывая чёлку назад и едва ощутимо, самыми уголками тёплых губ касаясь его горячей макушки. Его спокойное ровное дыхание щекотало тонкие волоски на коже, вызывая совершенно новую дрожь, которая расходилась от макушки вниз по всему позвоночнику, словно рябь по воде. — Злость тебе не друг, маленький Альфа. Её нужно контролировать, приручать и никогда, слышишь меня, никогда не выплёскивать на других, особенно на тех, кто тебя любит. Понял? — Да-а… — протяжно выдохнул Чонин, даже не попытавшись съязвить или возразить, как делал это обычно со старшими. Всё его тело без остатка расслабилось в чужих руках, отдавшись на милость Омеги, мол: «Делай со мной что хочешь, только не отпускай». Запах морозной мяты обволакивал его целиком, с каждым вздохом проникая глубоко в лёгкие и просачиваясь в кровь, и Чонин ловил себя на абсолютно ясной мысли, что сейчас он хочет дышать только этим ароматом, и никаким другим. — Наш Ликси как всегда подоспел в самый последний и нужный момент, — уже менее нервно, со срывающимися на смех нотками хихикнул Хёнджин. Он смотрел на них двоих со светлыми смешинками, искрящимися в глубине тёмных глаз, и в его расцветающей улыбке читалось теперь не просто облегчение от миновавшей опасности, а самое искреннее умиление. — Наш личный укротитель разгневанных Альф.       Атмосфера вокруг обеденного стола постепенно, подобно разжимающейся тугой пружине, возвращалась к привычному домашнему уюту. Тот давящий, почти физически ощутимый налёт агрессии, который всего несколько минут назад свинцовой плитой сковывал движения, заставляя мышцы деревенеть, а инстинкты — работать в режиме боевой готовности, — бесследно исчез. — Я его уведу наверх, а вы дальше завтракайте и не переживайте, — негромким тоном, который не терпел и тени возражений, объявил Феликс, обводя всех уверенным взглядом. Его рука, до этого лежавшая на груди Альфы, плавно скользнула вниз по предплечью макне, прочертив дорожку, и пальцы Омеги крепко переплелись с всё ещё немного подрагивающими пальцами Чонина, заполняя промежутки между ними. — Идём со мной, маленький Альфа. Тебе необходимо отдохнуть и перевести дух, а то ты весь вымотан.       Чонин послушно поднялся со своего стула без единого намёка на сопротивление или на ту недавнюю, клокочущую агрессивную браваду, которая ещё пару минут назад грозила разнести кухню в щепки. Его движения были замедленными и какими-то ватными, походя на человека, погружённого в прозрачный сон и безоговорочно позволяющего Феликсу вести себя за руку, словно ребёнка. Он даже ни разу не обернулся через плечо на старших, чтобы бросить привычное виноватое «извините» или просто попрощаться кивком, хотя обычно, даже после мелких стычек, всегда неловко мялся и просил прощения, ожидая одобрения.       Сейчас всё его рассеянное внимание и взбудораженное существо было сосредоточено исключительно на одном: на ровной, как струна, спине впереди, покрытой светлой тканью свободной домашней футболки; красивых голубых волосах цвета летнего неба, которые слегка поблёскивали в жёлтом свете кухонных ламп, переливаясь при каждом шаге; и, конечно, на невыносимо прекрасном, морозно-мятном запахе, которым хотелось дышать до чёртового головокружения, будто делая самый последний глоток воздуха в своей жизни.       Чонин шёл за Феликсом, как одинокий, потерянный корабль, что плывёт за единственным спасительным лучом маяка в бескрайнем штормовом море, и сама мысль о том, чтобы сию секунду попробовать оторваться от этого запаха или отпустить мягкую ладонь, казалась ему не то чтобы невозможной, скорее — откровенно кощунственной вещью по отношению к самому себе.       Как только две фигуры окончательно скрылись за поворотом лестницы, ведущей на второй этаж, и звук их шагов по деревянным ступеням стих, за столом повисла зыбкая тишина ровно на три удара сердца, а затем все сидящие снова несдержанно выдохнули. — Не думал, что Йени окажется таким дико агрессивным в свой самый первый гон, — задумчиво протянул Чанбин, откидываясь спиной на жёсткую спинку стула, заставляя ту скрипнуть, и по-хозяйски закидывая расслабленную руку на соседний пустой стул. — Если честно, я ожидал, что он просто замкнётся в себе или уйдёт в глухую оборону, тихо отсиживаясь в комнате. А тут — самый натуральный торнадо в человеческой шкуре. — А я на секунду подумал, что он сейчас накинется на кого-то из нас и попробует порвать, — с кривоватой усмешкой хмыкнул Минхо, спокойно, даже с какой-то ленивой кошачьей грацией отхлёбывая глоток горячего кофе из своей любимой керамической кружки. — Говорит тот, кто при каждом своём собственном гоне глухо рычит на нас и скалится, стоит лишь попробовать подойти ближе чем на десять сантиметров, — фыркнул Джисон, закатывая глаза так сильно, что, казалось, они вот-вот выкатятся, и тут же по-дружески, но довольно чувствительно ткнул Минхо острым локтем в бок, прямо между рёбер. — Все мы, стоит признать правду, становимся похожими на Йени в этот период, согласись уже, а?       Минхо лишь по-королевски дёрнул плечом в ответ, не утруждая себя ни отрицанием, ни подтверждением очевидного факта. Горячий кофе сейчас был явно важнее любых споров о природе их звериных инстинктов. — Как же всё-таки невыразимо хорошо, что у нас есть Ликси, — искренне, с замеинтной ноткой благоговения в голосе произнёс Чан, всё ещё глядя в сторону лестницы, где только что скрылись две фигуры. В его взгляде читалась глубочайшее и почтительное уважение к их единственному Омеге, который раз за разом вытаскивал их из самых взрывоопасных ситуаций. — Мы бы точно друг друга перегрызли.       Все присутствующие согласно закивали, даже не раздумывая ни секунды, потому что это была самая что ни есть прописная истина, аксиома их маленькой стаи, которая не требовала абсолютно никаких доказательств или развёрнутых обоснований. Феликс был для них живым, ходячим антистрессом в человеческой оболочке, способным за считанные секунды успокоить и обезвредить как одного потерявшего контроль Альфу, так и — бывали прецеденты — целую группу одновременно сорвавшихся с цепи разъярённых Альф, готовых вцепиться друг другу в глотки. Его способность балансировать их дикие, раскачивающиеся из стороны в сторону эмоциональные качели, выравнивая их до состояния штиля, казалась почти сверхъестественной силой.       А каким именно методом он это проворачивал — целиком и полностью зависело от серьёзности ситуации. У Феликса, к удивлению многих, имелся целый арсенал приёмов.       Например, он мог просто выпустить успокаивающие феромоны, которые действовали на воспалённый мозг Альфы как самый отрезвляющий напиток, выпитый в душный полдень. Воздух становился слаще, забираясь в лёгкие и остужая пожар. Именно этот ласковый метод он применил сейчас с выходящим из-под контроля Чонином.       Но все сидящие за столом знали по собственному опыту, что у Омеги был и второй, куда менее приятный для объекта успокоения метод, который он применял исключительно редко, но всегда в самый нужный момент. Его, так сказать, боевой метод.       Например, однажды, когда Чанбин в порыве гона зашёл слишком далеко, Феликс без лишних слов перекинул разбушевавшегося, крупного Альфу через плечо — и проделал он это с такой неожиданной лёгкостью, словно тот весил не девяносто с лишним килограммов литых мышц, а как обычная пуховая подушка. А затем, прижав того к полу коленом, он так профессионально заломил ему руку за спину и зафиксировал запястье в таком анатомически немыслимом положении, что у бедного Чанбина потом целую неделю плечо ныло и щёлкало при каждом резком движении, служа действенным напоминанием: с Феликсом лучше не спорить, когда у него на лице появляется выражение спокойствия в режиме «миротворца».       Или он мог в одно касание нажать на известные только ему одному болевые точки, как человек, который явно знает о биомеханике человеческого тела гораздо больше, чем положено знать обычному айдолу. Лишь короткое нажатие пальцами — и самый агрессивный Альфа в группе падал на колени, воя от внезапной, пронзительной вспышки боли, но при этом — и это было самым парадоксальным фактом — становился абсолютно спокойным и покладистым. Потому что боль в его руках каким-то неведомым образом выбивала из головы всю дурь и гормональный шторм, оставляя после себя только пустоту, приправленную послушанием.       Поэтому, переварив всё произошедшее, Сынмин только понимающе хмыкнул, покачал головой и добавил: — Йени сегодня крупно повезло, что отделался лёгким сеансом ароматерапии и не прочувствовал на собственной шкуре радикальный метод воспитания. — Это уж точно, — подтвердил Хёнджин со слегка нервной усмешкой, потирая запястье, словно вспоминая что-то очень личное. — Хотя, осмелюсь предположить, если наш дорогой макне ещё хоть раз попробует так агрессивно рыкнуть на всех за столом, Ликси может и передумать церемониться, и тогда знакомство с жёсткой стороной его заботы станет неизбежным. — Кстати, о птичках и о Ликси… — Минхо многозначительно изогнул одну бровь, отставив пустую кружку из-под кофе в сторону, и перевёл задумчивый взгляд на лестницу. — Интересно, а чем именно они там сейчас, наверху, занимаются?

⋅•⋅⊰∙∘☽∘˙♥︎˙∘☾∘∙⊱⋅•⋅

      В то время как внизу всё ещё оживлённо обсуждали случившийся инцидент, на втором этаже общежития царила совершенно иная атмосфера, сотканная из мерного дыхания двоих и всепроникающего аромата морозной мяты, который растекался по комнате густыми волнами, бесцеремонно вытесняя все посторонние запахи и окрашивая пространство в тона безопасности.       Феликс лежал на своей кровати, раскинувшись на спине поверх смятого покрывала, и рассеянно глядел в белый потолок, по которому медленно, словно в вальсе, плясали золотистые блики утреннего солнца. Лучи пробивались сквозь неплотно задёрнутые, колышущиеся от едва заметного сквозняка светлые шторы, рисуя на поверхности причудливые световые узоры и наполняя комнату медовым свечением.       Чонин же удобно устроился прямо на его груди, как доверчивый щеночек: его голова нашла идеальное углубление чуть выше ключицы Омеги, а нос, слегка прохладный и влажный на кончике, инстинктивно уткнулся прямо в трепещущую ложбинку у основания шеи, где под тонкой кожей ритмично билась голубоватая жилка и где концентрировался самый пьянящий и дурманящий запах ничем не замутнённой безопасности.       Руки макне сами собой нашли своё законное место по бокам от тёплого тела Феликса, проскользнув под него. Пальцы, всё ещё хранящие лёгкую дрожь от недавней вспышки, чуть касались чужих выступающих лопаток, ощущая сквозь хлопковую ткань домашней футболки живое тепло и бархатистую мягкость веснушчатой кожи. Чонин всем своим существом впитывая спокойствие, исходящее от старшего.       Он с какой-то отчаянной, голодной жадностью, носом вбирал в себя кристальную свежесть морозной мяты. Каждый новый вдох наполнял его лёгкие прохладой, которая растекалась по всему телу приятным, покалывающим холодком, остужая тот невыносимый внутренний жар в крови, что совсем недавно толкал его на неконтролируемую агрессию. С каждым выдохом Чонин чувствовал, как растворяется без следа напряжение из каждой мышцы, разжимаются невидимые, железные тиски в груди, сковывавшие дыхание, и мысли, до этого бывшие мутным потоком, становятся ясными, словно горный ручей после таяния льдов.       У него в горле само собой зародилось вибрирующее урчание, походящее на кошачье. Чонин даже не пытался его сдерживать, не испытывая ни капли смущения, ведь это было инстинктивное выражение абсолютного довольства, которая рождается, только когда Альфа чувствует себя в полной, тотальной безопасности рядом со своим драгоценным Омегой, находясь под его защитой и опекой. Он рокоча, тёрся кончиком носа и скулой о тёплую кожу, и от каждого такого трущегося движения урчание становилось всё глубже, заполняя комнату уютным звуком.       А руки Феликса тем временем творили самую настоящую магию.       Одна его рука покоилась на затылке Чонина, пальцы с методичным ритмом массировали разгорячённую кожу головы, перебирая чёрные пряди и разглаживая их, иногда чуть сжимая пряди у самых корней, заставляя по телу Альфы пробегать волны приятных мурашек. А вторая рука скользнула ниже, туда, где волосы на загривке становились короче и жёстче, а кожа была особенно чувствительной. И в этой эрогенной зоне, короткие, ухоженные коготки Феликса творили своё колдовство.       Только он проводил самыми кончиками коготков — и по спине Чонина, от самого основания черепа до копчика, прокатывалась мощная волна мурашек, таких сильных, что он вздрагивал всем телом, непроизвольно выгибаясь и инстинктивно прижимаясь к старшему ещё плотнее, вжимаясь грудью в его грудную клетку, словно пытаясь врасти и слиться с ним в единое целое. Ещё одно движение — на этот раз чуть более настойчивое, прочертившее короткую линию поперёк загривка, — и мурашки побежали уже по рукам, от плеч до запястий, и по ногам, до самых кончиков пальцев, которые сами собой поджались от остроты ощущений. Это было по-наркотически приятно и до той степени наслаждения болезненности хорошо, когда тело уже не понимает, как реагировать: смеяться, плакать или просто раствориться в моменте.       Чонин, с блаженной тяжестью в веках, прикрыл глаза, полностью и безоговорочно отдаваясь этим ощущениям, позволяя им течь сквозь себя, заполнять каждую клеточку, вытесняя остатки напряжения и тревоги. Ритмичное поглаживание загривка, круговой массаж затылка, свежий запах мяты, обволакивающий его, словно вторая кожа, убаюкивающее тепло чужого тела под собой, ровное биение сердца под ухом, задающее ритм всему его существу, — всё это слилось в одну гармоничную симфонию блаженства, которая баюкала его, унося в состояние полудрёмы, где не существовало ничего, кроме них двоих, затерянных в бесконечности этой тихой гавани.       Он готов был лежать так вечно, вздыхая этот животворящий запах каждой порой своих лёгких, чувствуя эти волшебные прикосновения и слушая, как под его щекой, прямо под кожей, спокойно и размеренно бьётся сердце Феликса — его личный метроном, отмеряющий секунды покоя. Чтобы быть вот таким — слабым, уязвимым и полностью зависимым от чужой воли, но при этом тотально счастливым, как никогда прежде.       Потому что только здесь, в этих мягких объятиях конкретного Омеги, Чонин мог позволить себе немыслимую, запретную для молодого Альфы роскошь — быть не грозным, вечно рычащим доминантом, не макне, который постоянно должен доказывать свою состоятельность и взрослость перед старшими, а просто — собой. Уставшим от гормональной бури, взбудораженным до предела, но по-щенячьи доверяющим свои суть и тело другому человеку.       Феликс по-прежнему неподвижно смотрел куда-то в потолок, наблюдая за танцем солнечных зайчиков на побелке, но лёгкая улыбка тронула уголки его пухлых губ. Пальцы продолжали свой завораживающий танец в чёрных волосах Чонина, прочёсывая их, словно драгоценный шёлк, короткие коготки бездумно выводили невидимые узоры на загривке, а сам Омега чувствовал, как с каждым его прикосновением дыхание младшего становится всё ровнее, а напряжённое урчание плавно переходит в спокойное дыхание почти спящего человека. — Хороший мальчик, — еле слышно прошептал Феликс, чуть наклоняя голову и с бесконечной нежностью касаясь губами чужой макушки, прямо там, где волосы завивались в непослушный вихор. — Отдыхай. Я обещаю, что буду рядом и никуда не уйду.       Чувствуя, как сознание неумолимо погружается в вязкую дремоту, а грани реальности начинают размываться и таять, словно акварельные краски на мокрой бумаге, Чонин с титаническим трудом заставил себя вынырнуть обратно и вернуть себе хотя бы крупицу осознанности. Это было похоже на то, как если бы он отчаянно пытался удержаться на зыбкой поверхности воды, когда ласковые волны сна с плавной настойчивостью тянули его на глубину, обещая долгожданный покой. Глаза, налитые свинцовой тяжестью, слипались, веки больше не слушались, а тело превращалось в тяжёлую вату, но в самом ядре подсознания, всё ещё горел крошечный, но до упрямства яркий огонёк, который из последних сил не позволял ему окончательно отключиться и провалиться в забытьё.       Потому что он обязан был кое-что спросить. Это была самая жизненно важная необходимость, продиктованная негласным, но нерушимым правилом, которое все Альфы в их небольшой, пёстрой группе установили между собой единогласно ещё тогда, на заре их совместной жизни, когда стало окончательно ясно, что их единственным, бесценным Омегой будет Ли Феликс. Они договорились, что, когда гон только начнет проявляться у кого-то из них, то каждый из них, без исключений, обязан с уважением и почтением задать Феликсу один вопрос, обязательно оставляя за ним безоговорочное право выбора.       И все, без единого слова протеста, приняли это правило, выжгя его у себя на подкорке. Каждый из них, включая совсем ещё юного тогда Чонина, который в тот момент только сидел в углу дивана, молчал и впитывал каждое слово как губка, ещё совершенно не представляя, каково это на самом деле — чувствовать нарастающее, сводящее с ума приближение своего самого первого гона.       И вот теперь, спустя всё это время, этот судьбоносный момент настал и для него. — Хён… — голос Чонина прозвучал невесомо, как шелест листочка, сорвавшегося с ветки. Он даже не попытался поднять ставшую неподъёмной голову, продолжая утыкаться носом в бархатистую шею Омеги, чуть касаясь губами пульсирующей жилки и жадно ловя губами и языком божественный аромат морозной мяты, как какой-нибудь умирающий от жажды путник, что ловит капли живительной влаги. — Что такое, малыш? — отозвался Феликс мгновенно и его указательный палец начал мучительно нежно обводить чувствительный контур задней части уха Чонина, прочерчивая по раковине, спускаясь к мочке и поднимаясь обратно. От этого лёгкого прикосновения по всей поверхности кожи мгновенно пробежали колючие мурашки, а расслабленное тело пронзила сладкая истома. Макне с титаническим трудом сдержал утробное урчание, которое уже поднималось откуда-то из глубины груди, вибрируя в горле и готовое было вырваться наружу.       Феликс явно знал, что эта конкретная зона у Альф крайне чувствительна. — Проведёшь со мной гон, пожалуйста? — вопрос вырвался на одном сбивчивом выдохе, смешанном с судорожным вздохом от очередного кругового поглаживания за ухом. Чонин физически почувствовал, как его скулы и щёки заливает предательский румянец смущения — непривычное и даже забытое для него состояние абсолютной обнажённости. Он всегда был по-своему самоуверен и часто дерзкий, а сейчас он чувствовал себя маленьким и беззащитным, спрашивая это у Омеги.       Он не отрывался от шеи Феликса, потому что не мог заставить себя это сделать, как ни старался. Боялся до холодного покалывания в кончиках пальцев, что если сейчас поднимет голову, оторвав нос от спасительной ямочки у ключицы и посмотрев прямо в бездонные, всё понимающие глаза Омеги, то случится одно из двух — и оба варианта казались ему одинаково катастрофическими.       Либо он увидит там мягкий, но от этого не менее болезненный отказ, от которого его и без того натянутое до предела сердце, трепыхающееся где-то под горлом, просто не выдержит и разорвётся на мелкие, кровоточащие куски прямо в грудной клетке. Либо — и этот вариант пугал его едва ли не сильнее — он увидит там что-то такое, какой-то тёмный омут приглашения, что заставит его напрочь забыть обо всех писаных и неписаных правилах приличия, отключить остатки самоконтроля и просто взять то, что требует его изголодавшееся тело, по не терпящему возражений праву инстинкта.       Поэтому макне предпочёл трусливо утыкаться носом в тёплую, чуть повлажневшую от дыхания ложбинку у основания шеи, вдыхая мятную прохладу как единственное доступное обезболивающее, и молча ждал вердикта своей судьбинушки.       Сердце колотилось где-то высоко в горле, перекрывая глотку и заглушая своим бешеным ритмом все остальные звуки в комнате. Пауза после заданного вопроса продлилась от силы несколько секунд, но Чонину, застывшему в агонии ожидания, они показались бесконечной вечностью, растянувшейся на столетия.       А затем Феликс ответил своим низким, обволакивающим голосом, в котором не было ни капли сомнения. Только безбрежная нежность, что пролилась на воспалённое сознание Чонина целительным бальзамом. — Конечно, мой маленький Альфа, я проведу с тобой твой первый гон.       Согласие упало на уши Чонина как целительный бальзам на саднящую рану, мгновенно снимающий всё напряжение и мучительные сомнения. Чонин шумно выдохнул чуть ли не каждой клеточкой измученного тела. Прям камень с души, честное слово.       Феликс чуть снисходительно и тепло улыбнулся и его пальцы, не прерываясь ни на мгновение, продолжали своё колыбельное действие: указательный палец продолжал медленно, методично выводить круги и спирали за ухом, по контуру раковины и вокруг мочки, а другой — запутавшись пятернёй в спутанных чёрных волосах на затылке, ритмично перебирал их, погружая разомлевшего Чонина всё глубже и глубже в состояние безмятежно чистого покоя. — Теперь спи, маленький, — добавил Феликс чуть тише, любовно поцеловав макушку младшего. — Нас ждёт трудная неделя.       Чонин промычал что-то нечленораздельное, находясь на тонком пороге, где слова теряют свои определения и вес, и остаются только первозданные эмоции: облегчение, граничащее с эйфорией; благодарность, от которой щипало в глазах; и безграничное, щенячье доверие. Он прижался к Феликсу ещё крепче, практически врастая в него, носом теснее уткнувшись прямо в благоухающую мятой ямочку на шее, и наконец-то позволил себе провалиться в исцеляющий сон, лишённый тревог и кошмаров.       Теперь всё будет хорошо.