Я только твой маленький Альфа.

⋅•⋅⊰∙∘☽∘˙♥︎˙∘☾∘∙⊱⋅•⋅

      Ещё на заре совместной жизни и первых неуклюжих попыток выстроить быт, парни пришли к простому заключению. Зачем ютиться в тесных, тонкостенных комнатах общежития, где каждая перегородка проницаема для нескольких пар любопытных альфьих ушей, когда можно позволить себе что-то максимально далёкое от случайных свидетелей — пусть даже самых близких и любимых? Ответ был очевиден.       И они прикупили небольшой, но невероятно уютный загородный деревянный домик с просторной, увитой диким виноградом верандой и огромными панорамными окнами от пола до потолка, которые выходили прямо на чистое, как искусно отполированный горный алмаз, озеро. Вокруг — ни единого намёка на соседей, «заблудившихся» случайных туристов с фотоаппаратами, надоедливых фанатов с камерами, то есть, ни малейшего следа чужого присутствия. Только густая, стоящая стеной лесная чаща, полная запахов хвои и прелой листвы; кристаллическая вода, в которой зеркально отражалось бескрайнее небо; и приятная тишина, которая нарушалась лишь пересвистом лесных птиц да лёгким, убаюкивающим шорохом листвы под порывами прохладного ветерка.       Абсолютная изоляция от всего лишнего и суетного.       Владельцы домика сменяли друг друга по давно установленному графику, передавая ключи из рук в руки, когда у кого-то из них начиналась течка или гон. Чан, Хёнджин, Минхо, Чанбин, Джисон, Сынмин — все они, без исключений, по очереди пользовались этим спасительным убежищем в компании одного и того же любимого Омеги. И теперь, следуя естественному порядку вещей, настала очередь самого младшего.       Утро следующего дня после того небольшого, но яркого эмоционального «взрыва» за общим столом выдалось дёрганым. Чонин хаотично, чуть ли не панически метался по своей комнате, складывая вещи и проверяя содержимое походного рюкзака уже в пятый раз подряд — сменное бельё, несколько бутылок воды, стопка мягких полотенец, компактная аптечка на всякий непредвиденный случай, хотя Феликс, лениво наблюдавший за этим бедламом, терпеливо уверял его, что аптечка в домике уже имеется.       Сам же Феликс, в полном контрасте, был абсолютно спокоен, как разомлевший на солнце удав. Он расслабленно сидел на самом краю кровати, закинув ногу на ногу, со снисходительной улыбкой наблюдая за лихорадочными сборами самого младшего Альфы, и только изредка, ленивым движением кидал в свою спортивную сумку самые необходимые вещи.       Менеджер встретил их в полупустом холле общежития, с неизменным, деловым выражением лица человека, который повидал уже всё на свете. Он даже бровью не повёл и не задал ни одного лишнего вопроса, когда Чонин, старательно выравнивая срывающийся от внутренней дрожи голос, коротко и сухо объяснил, что им с Феликсом жизненно необходим небольшой, незапланированный отпуск по личным обстоятельствам, связанным со здоровьем. Менеджер лишь сухо кивнул, бегло скользнул взглядом по настенному календарю, сделал пару пометок в ежедневнике и скупо пожелал «скорейшего выздоровления», что в переводе с профессионального на человеческий означало: «Ничего мне там не разнесите, пожалуйста, и вернитесь в целости и сохранности».       Остальные члены группы столпились в коридоре, провожая их взглядами и создавая живой коридор. — Ну, хорошенько вам там отдохнуть, — многозначительно ухмыльнулся Джисон, пряча руки в карманы любимой вытянутой толстовки цвета хаки. — Только смотрите, не слишком увлекайтесь, хорошо? А то попробуешь разочек эту запретную мятную конфетку — и всё, навсегда увязнешь, так как не сможешь остановиться, — он перевёл красноречивый, искрящийся смешинками взгляд на Чонина, и все остальные солидарно покивали головами, пряча усмешки.       Чонин в ответ лишь закатил глаза к потолку, чувствуя, как к его острым скулам стремительно приливает горячий румянец смущения. Ему было до жути неловко стоять и выслушивать эти беззлобные подколы, но где-то глубоко внизу живота, не подчиняясь никаким командам мозга, уже начинала зарождаться и скручиваться тугим узлом томительная, сладкая боль, которая заставила его сумбурно попрощаться и буквально вытолкать звонко хихикающего Феликса за дверь.

⋅•⋅⊰∙∘☽∘˙♥︎˙∘☾∘∙⊱⋅•⋅

      Дорога до уединённого загородного домика заняла чуть больше часа, но Чонину это время показалось вечностью, растянутой до предела. За окном их скромного, но надёжного внедорожника неторопливо проплывали, сменяя друг друга, однообразные пейзажи, постепенно размывая и вытесняя серую, шумную городскую суету с её бетонными коробками и рекламными щитами сначала пригородным спокойствием с редкими частными домами, а затем и вовсе — непроглядной лесной чащобой. Ветки вековых сосен и елей смыкались над асфальтовой лентой дороги, создавая арочный зелёный тоннель, сквозь который лишь изредка пробивались косые лучи утреннего солнца.       Чонин всю дорогу сидел в напряжённом молчании, плотно стиснув зубы до желваков на скулах и уставившись невидящим взглядом в окно, но его пальцы, лежащие на руле, выдавали его состояние с головой — они нервно барабанили по плотной обивке руля, выбивая какой-то лихорадочный ритм. Феликс, сидевший рядом на пассажирском сиденье, не проронил ни слова — он просто молча, по-свойски положил свою узкую прохладную ладонь поверх свободной напряжённой руки Чонина и начал успокаивающе гладить её большим пальцем, вырисовывая круги на выступающих костяшках. И этого молчаливого жеста было достаточно, чтобы удержать макне от необдуманных действий.       Когда машина наконец, прошуршав шинами по гравийной дорожке, остановилась прямо у деревянного, увитого плющом крыльца домика, Чонин выдохнул с таким облегчением, словно был ныряльщиком, который слишком долго находился на глубине, и всё-таки прорвал поверхность воды.       Домик внутри встретил их волной прогретого солнцем тепла, смешанного с тонким, уютным ароматом сушёных трав, подвешенных пучками под деревянными балками потолка. Повсюду светлое дерево стен, огромные панорамные окна, за которыми открывался захватывающий дух вид на идеально гладкую, как зеркало, гладь озера и стену леса за ним, крайне манящий своей на вид мягкостью диван, накрытый клетчатым пледом, сложенный из речного камня камин, а на столешнице кухонного островка — плетёная корзина, полная спелых фруктов, и графин с водой. Всё здесь дышало абсолютным уютом, обещая им несколько беззаботных, не считая неутолимого физического голода, дней, полностью защищённых от суеты внешнего мира.       Феликс ловко сбросил у порога свои кроссовки и, до мелкого похрустывания позвонков в пояснице, потянулся всем телом, закинув руки за голову, отчего край его свободной футболки задрался, обнажая полоску бледной, веснушчатой кожи над резинкой спортивных штанов. — Я в ванную, — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь, уже направляясь своей кошачьей походкой вглубь домика, в сторону двери, окрашенной в морской цвет.       Чонин на это лишь молча, как болванчик, кивнул, хотя Феликс этого видеть уже не мог. Он стоял, замерев у порога, и заворожённо наблюдал, как стройный силуэт старшего скрывается за дверью ванной комнаты. И когда дверь за ним плотно закрылась, а по помещению раздался щелчок металлического замка, давая понять, что Омега действительно уединился, Чонин гулко сглотнул, от чего кадык на его шее дёрнулся. Он обессиленно прислонился спиной и затылком к деревянной поверхности входной двери, зажмурил глаза до цветных кругов под веками и изо всех сил попытался взять себя в руки, унять колотящееся сердце.       Но проклятое желание, которое до этого лишь томилось и тлело где-то глубоко внизу живота, теперь, оставшись без контроля, начинало стремительно подниматься, расползаясь по всему телу жгучими волнами, затапливая остатки разума и заволакивая сознание в густую, дурманящую пучину. Гормоны ударили в голову с новой, утроенной силой, заглушая жалкие остатки рационального мышления и превращая все связные мысли в месиво. Каждая разгорячённая клетка тела и инстинкт в унисон орали на него, пульсируя в висках: «Иди за ним. Твой Омега там сейчас один. Иди же! Возьми своё!».       Чонин судорожно, до побелевших костяшек, вцепился дрожащими пальцами в край массивной тумбочки, что стояла у самого входа, служа подставкой для ключей и мелких безделушек. Он стоял на месте, словно пригвождённый к полу, пытаясь удержать самого себя на коротком поводке и врасти ногами в половицы.       Вены на его шее вздулись от напряжения, когда он осознал, что даже сквозь плотно закрытую дверь ванной комнаты его обострённое до предела обоняние улавливало тончайшие, просачивающиеся сквозь щели, нити мятного аромата Феликса. Этот запах, всегда действовавший на него умиротворяюще, сейчас, в преддверии их неизбежной близости, казался особенно ярким и завлекающе манящим, проникая глубоко в лёгкие и оседая там сладкой дымкой.       Он не пойдёт. Нет, он сумеет совладать с собой и дождётся, пока Феликс выйдет сам. Подождёт столько, сколько сможет вытерпеть. Он же цивилизованный Альфа, в конце-то концов…       Но вот вопрос, на который у Чонина не было однозначного ответа: сколько именно он сможет продержаться, прежде чем инстинкты окончательно возьмут верх над сознанием?       Звук льющейся воды из-за двери внезапно ударил по его напряжённым ушам, словно оглушительный сигнал к немедленному действию. Для его обострившихся, словно оголённые нервы, чувств этот шум прозвучал слишком раскатисто — словно тяжёлый бронзовый гонг, возвещающий о начале битвы, от которой невозможно отказаться, как ни пытайся.       Чонин вцепился в край ни в чём не повинной тумбочки ещё сильнее, да так, что ногти прочертили на лакированной поверхности тонкие бороздки, а костяшки пальцев натянули кожу до фарфоровой белизны. Его зрачки неконтролируемо расширились, заполняя собой почти всю радужку, оставляя лишь тонкий ободок цвета тёмного шоколада. Разум, что ещё каких-то пару минут назад был способен выстраивать связные цепочки и принимать взвешенные решения, теперь накрыло мутной пеленой, будто кто-то безжалостно выключил свет в комнате, оставив только одно — самое примитивное и животное желание, горящее в кромешной темноте, как одинокий факел.       Внутри Альфы разгорался целый неуправляемый пожар.       Жар поднимался из низа живота тугой спиралью, растекался расплавленным свинцом по всей грудной клетке, сдавливая лёгкие, обжигал пересохшее горло, заставляя дышать часто и рвано. Нервы натянулись до критического предела, как гитарные струны перед тем, как лопнуть с болезненным звоном; каждый звук, доносящийся из ванной отдавался в его измученном теле судорогой невыносимого желания. Инстинкты, которые все Альфы так старательно прячут под маской цивилизованности и хороших манер, вырывались на свободу, сметая все барьеры и беря полное управление телом на себя.       Ноги, больше не подчиняющиеся воле своего хозяина, сами сделали первый рваный шаг вперёд.       Чонин даже не заметил, как преодолел несколько метров от входной двери до двери ванной, которые ещё минуту назад казались непреодолимой пропастью. Его пальцы сами собой легли на прохладную металлическую ручку, повернули её до упора, и он переступил порог, даже не осознавая, что делает. Он пришёл в себя лишь в тот момент, когда дверь за его спиной с тихим щелчком встала в пазы, отрезая ему всякий путь к отступлению и запирая его в этом наполненном паром пространстве наедине с источником его желания.       Густой пар, пропитанный ароматом мыла и шампуня, тут же ударил ему в лицо и осел капельками на разгорячённой коже лица, ресницах и губах. Воздух в ванной комнате был настолько плотным, что каждый вдох давался с усилием. И сквозь эту белёсую пелену, похожую на затягивающий сон, медленно проступали размытые очертания стеклянной душевой кабинки, занимающей дальний угол.       И в эту же самую секунду, без предупреждения, в нос Чонина ворвался запах такой силы, что у него аж колени подкосились.       Свежая, почти обжигающая ноздри своей кристальной чистотой, мята была настолько концентрированная, что голова немедленно пошла кругом, теряя ориентацию в пространстве. Это был запах его Омеги, который сейчас, мокрый, не защищённый ни единым слоем одежды и социальных условностей, источал свои природные феромоны с максимальной интенсивностью. Этот запах ударил прямо в оголённые инстинкты, проникая в каждую пору кожи и заставляя его внутреннего, запертого до поры зверя биться в агонии невыносимого, сводящего с ума желания.       Чонин тяжело сглотнул. Во рту пересохло так, словно он провёл неделю в сердце самой Сахары, а язык прилип к нёбу.       Душевая кабинка была приоткрыта — её матовая стеклянная створка была сдвинута ровно настолько, насколько нужно, чтобы в образовавшуюся соблазнительную щель можно было без труда разглядеть всё, что происходит внутри. Будто Феликс заранее предвидел его приход и намеренно оставил эту манящую лазейку, как бы искушая его войти.       Феликс стоял вполоборота под хлёсткими струями воды и даже не думал пытаться прикрыться или сделать вид, что смущён. Густой белый пар обволакивал его стройную, гибкую фигуру, как утренний туман обволакивает вековой лес, делая очертания его тела чуть размытыми и такими ирреальными, словно мираж. В этом белёсом, колышущемся мареве он казался уже не обычным человеком из плоти и крови, а каким-то древним мифическим существом, лесным духом, прекрасной наядой, поднявшейся из самой глубины хрустального озера прямо за окнами их загородного домика. Было в его расслабленной позе что-то невыразимо древнее, завораживающе прекрасное, но и смертельно опасное одновременно.       Горячая вода стекала по покатым, изящным плечам Омеги бесчисленными хрустальными дорожками, собиралась в углублениях ключиц крошечными озёрцами, прежде чем перелиться через край, очерчивала рельефную грудь и плоский, поджарый живот с чёткими, проступающими под мокрой кожей контурами пресса, а затем устремлялась дальше вниз, по впадинам мышц и ложбинкам. Его руки двигались плавно и неторопливо — он намыливал тело, проводил раскрытыми ладонями по всему телу, спускаясь к мягким бёдрам, и каждое его движение было настолько непреднамеренно эротичным, что хочешь ты того или нет — ты будешь смотреть, затаив дыхание и забыв обо всём на свете.       Чонин вот никак не мог отвести пылающих глаз, даже если бы от этого зависела его жизнь.       По виску медленно скатилась одинокая капля, прочертив влажную дорожку до самой скулы — то ли от горячего пота, выступившего из-за внутреннего жара, то ли просто конденсат от густого, обволакивающего пара? Чонин не знал ответа и даже не пытался об этом думать. Все его мыслительные процессы отключились, оставив лишь незамутнённое восприятие. Он стоял как вкопанный и заворожённо смотрел на каждое, даже самое незначительное движение Феликса, на то, как вода облизывает омежью кожу, а с выступающих лопаток стекают тонкие, прозрачные струйки, теряясь в соблазнительной ложбинке позвоночника, исчезая где-то в пояснице.       Глаза Чонина горели, а внизу живота с адской силой полыхало. Огонь, который начинался как заметная, но терпимая искра, спрятанная глубоко внутри, теперь разгорелся в неистовое, всепоглощающее пламя, безжалостно сжигающее последние крохи самообладания. Желание пульсировало в паху болезненными толчками, отдаваясь тянущей болью в каждой мышце, и Чонин, сам того не замечая, невольно дёрнул бёдрами вперёд, в пустоту, пытаясь найти хоть какое-то малейшее облегчение. Грубая джинсовая ткань стала вдруг настолько невыносимой, что казалась жёсткой, как наждачная бумага, беспощадно натирая и создавая мучительное, граничащее с пыткой трение именно там, где всё его существо требовало немедленной свободы.       Как же безумно, до зубовного скрежета хочется сорвать с себя эту чёртову одежду, лишь бы наконец, после стольких часов томительного ожидания и пытки прильнуть к прекрасному телу, которое маячило перед его пылающими глазами сквозь пелену пара.       Чонин, всё-таки преодолев вязкое сопротивление собственного тела, сделал шаг. Потом ещё один и затем второй.       Феликс, словно только и ждавший этого момента, лениво обернулся. И вся открывшаяся картина стала ещё более запретной и до головокружения пьянящей. Он прислонился разгорячённой спиной к стеклянной стенке душевой кабинки, чуть откинув голову назад, подставляя горло невидимому потоку, и обнажив изящную, совершенно беззащитную линию шеи — настолько открыто уязвимую, что у Чонина в груди что-то болезненно сжалось.       Мокрые голубые волосы, потемневшие от воды, прилипли к вискам и высокому лбу, несколько длинных прядей упали на глаза, завешивая их влажной завесой, но Феликс даже не подумал поправить их. Он просто смотрел на застывшего Чонина сквозь эту слипшуюся чёлку, и в его тёмном, глубоком, как омут, взгляде читалось самое откровенное и дерзкое приглашение, от которого у младшего Альфы снова подогнулись колени.       И тогда Феликс плавно, словно в замедленной съёмке, вытянул руку. Его указательный палец вытянулся вперёд, нацелившись прямо в грудь Чонину, и сделал несколько манящих жестов, подзывая его к себе. Припухшие, влажные губы Феликса разомкнулись, и его бархатный голос разрезал густой, напоённый паром воздух: — Оу, мой маленький Альфа, сегодня такой нетерпеливый, правда? — его глаза игриво блеснули из-под мокрых ресниц. — Иди же ко мне. Я весь в твоей власти.       Чонин больше не мог медлить ни единой секунды. Его руки сами собой рванулись к вороту футболки, и тонкая, промокшая от пота и пара хлопковая ткань упала на кафельный пол, скомканная и уже никому не нужная. Джинсы последовали за ней с той же судорожной поспешностью — пуговицы, не выдержав напора, едва не отлетели, а молния предательски не хотела расстёгиваться, но Чонину было плевать. Он просто с усилием стянул их вниз вместе с бельём одним резким движением, высвобождая себя из тесного тканевого плена. Теперь он стоял перед невозмутимым Феликсом абсолютно обнажённый — ничем не защищённый, кроме собственной разгорячённой, покрытой мурашками кожи и бушующего пожара, что продолжал реветь внутри.       И Чонин без тени колебаний ответил на призыв, как самый верный и преданный питомец, который услышал голос своего хозяина и просто не мог ослушаться. Его босые ступни почти беззвучно ступили на мокрый поддон душевой кабинки.       Тут же сверху на него хлынул широкий, щедрый поток тёплой воды. Она немедленно потекла по лицу, заливаясь в глаза, стекая по подбородку, но Чонин даже не моргнул и не попытался смахнуть её. Ему было всё равно. Сейчас для него существовала только одна, единственная реальность — Омега, стоящий прямо перед ним на расстоянии вытянутой руки.       Небрежно прислонившийся спиной к запотевшей стеклянной стенке с таким царственным, уверенным видом, будто это он, а не Чонин, был здесь истинным хозяином положения и вершителем судеб. Феликс не двигался и не отводил своего тёмного взгляда. Он просто стоял под струями воды и спокойно смотрел на своего взбешённого гормонами Альфу.       Глаза Чонина ярко горели алым. Их свет, отражаясь от бесчисленных капель воды и стеклянных стенок, создавал вокруг них жутковатое, но при этом гипнотически завораживающее свечение, окрашивая пар в розоватые тона. Он стоял не шевелясь и жадно изучал Феликса взглядом. Каждую крошечную родинку на плече, золотистую веснушку, рассыпанную по влажной коже, и мускул, проступающий под гладкой, блестящей от воды кожей. Он смотрел так пристально и сосредоточенно, будто пытался запомнить каждую деталь этого момента на всю свою оставшуюся жизнь.       Что действительно было так.       Руки Чонина отчего-то мелко подрагивали, и он ничего не мог с этим поделать — то ли от переизбытка адреналина, бурлящего в крови, то ли от запредельной нежности, переполнявшей его до краёв. А, может, и того и другого.       Он с неким благоговением, протянул их вперёд, преодолевая те несколько сантиметров, что ещё отделяли их друг от друга. Кончики его слегка дрожащих пальцев коснулись выступающих ключиц Феликса — сначала робко, едва ощутимо, будто он пробовал на ощупь раскалённый металл, проверяя, не обожжёт ли его эта близость. Но кожа Омеги под его пальцами оказалась невероятно гладкой, как атласный лепесток редкого цветка, на котором ещё не высохли прозрачные капли утренней росы. Чонин, осмелев и осознав, что его не оттолкнули, провёл раскрытыми ладонями медленно вниз, сначала по рельефной груди, а затем по выступающим рёбрам, чувствуя, как под его пальцами перекатываются тугие мышцы и как неровно сокращается чужое дыхание от каждого, даже самого невесомого прикосновения.       Феликс, издав тихий, одобрительный вздох, доверчиво прижался щекой к раскрытой, горячей ладони макне. Движение это было настолько кошачьим, что у Чонина перехватило дыхание — Омега просто потёрся, как ласковый кот, который метит своего человека, оставляя на чужой коже свой запах.       Чонин отчётливо почувствовал, как мятные феромоны Феликса проникают в самое нутро, смешиваясь с его собственным тяжёлым, терпким запахом надвигающейся грозы и раскалённого металла, и создавая новую, принадлежащую только им двоим смесь. Его рука сама собой перевернулась в ответ, и пальцы нежно огладили выступающую скулу Омеги, скользнули выше и зарылись в мокрые, потемневшие от воды голубые пряди на затылке, чуть сжимая их у корней.       Вторая рука Чонина тем временем легла на тонкую, обманчиво хрупкую на вид, но сильную на ощупь, талию Феликса. Пальцы уверенно обхватили её, властно притягивая расслабленного Омегу ещё ближе к себе, сокращая мучительное расстояние между их телами до каких-то жалких, трепещущих миллиметров. Тёплая вода продолжала щедро литься сверху на них обоих, заливая волосы и плечи, но они оба уже совершенно не замечали её — весь мир сузился до пространства между их губами.       Чонин больше не мог терпеть. Он порывисто наклонился, одной рукой надёжно придерживая Феликса за затылок, а другой крепко сжимая его талию, оставляя на нежной коже первые следы, и наконец-то накрыл его чуть приоткрытые, влажные губы своими. Стоило их губам наконец соприкоснуться, как Альфу пронзило электрическим разрядом такой силы, что он вздрогнул всем телом. Ток прошёл от макушки до самых пяток, да так, что даже короткие волоски на руках встали дыбом, а где-то глубоко внутри живота, всё сжалось в сладко-мучительном невыносимом спазме.       Губы Феликса были пухлыми и влажными от воды — и такими умопомрачительными, что Чонину приходилось прилагать усилия, чтобы устоять на скользком полу душевой и не грохнуться. Сочные, как спелая ягода, они словно были созданы самой матушкой природой исключительно для бесконечных поцелуев. Такие совершенные губы могли принадлежать только Феликсу и никому больше в целом мире. Чонин целовал их с таким отчаянным упоением, словно запоминал вкус самого дорогого деликатеса, который ему больше никогда не подадут.       Его напористый язык ворвался в чужой, податливый рот, проведя им по ребристому нёбу, потом по бархатистой внутренней стороне щёк, обвёл ровные ряды зубов, а затем сплёлся с чужим, встретившим его на полпути языком в тягучем и влажном танце. Где-то на самых задворках едва функционирующего сознания мелькнула короткая мысль, что раньше, до наступления гона, поцелуи никогда не ощущались настолько остро. Видимо, бушующий гон усиливал и обострял абсолютно всё в несколько раз, превращая обычные ласки в орудие изысканной пытки.       Каждое прикосновение его языка к языку Феликса отдавалось мощным, электрическим разрядом где-то глубоко в паху. Даже малейшее движение их распухших от поцелуев губ посылало обжигающее электричество вниз по позвоночнику, до самого копчика. Дышать им приходилось исключительно через нос, потому что их рты были полностью заняты друг другом, что приносило в лёгкие Альфы дурманящую порцию мятного запаха, от которого сознание плыло, а голова кружилась, как после глотка крепкого вина.       Чонин никогда в жизни ещё не чувствовал столько всего одновременно.       Жар, исходящий от их сплетённых тел. Влажность, стекающая по коже. Мятная прохлада феромонов. Сладость этих невыносимых губ. Шершавая, чуть шероховатая поверхность чужого языка. Мурашки, бегущие по всему телу от прикосновения мокрых прядей волос под его пальцами. Твёрдость собственного возбуждения, прижатого к поджарому животу Феликса. Предательская дрожь в коленях. Частая пульсация в висках, отдающаяся барабанным боем.       Чонин не выдержал и низко застонал прямо в раскрытые губы Феликса. Столько ощущений просто не могло физически поместиться в одном, смертном теле. Они распирали его изнутри, разрывали на части, требуя немедленного выхода. А Феликс, всё так же прижатый спиной к запотевшей стеклянной стенке душевой кабинки, лишь едва заметно улыбнулся прямо в их поцелуй — насколько это вообще было возможно, когда твой рот полностью захвачен чужим, жадным ртом.       Когда воздуха в лёгких стало критически не хватать, а лёгкие горели адским пламенем, от чего в голове нарастал глухой шум, упомрочительный поцелуй пришлось нехотя разорвать. Чонин отстранился всего лишь на какие-то жалкие несколько миллиметров, но даже это микроскопическое расстояние сейчас показалось ему невыносимой пропастью. Их припухшие, покрасневшие губы всё ещё едва соприкасались, а горячее, прерывистое дыхание смешивалось в пространстве между ними, создавая крошечное облачко пара. Тёплая вода продолжала бесконечным потоком литься сверху, стекая по их лицам, попадая в глаза, заливая ресницы, но ни один из них даже не придал этому значения.       Чонин, с трудом переведя дыхание, опустил голову ниже. Его влажные губы нежно коснулись уголка чужих губ, задержались там на секунду, а затем плавно скользнули ниже — на подбородок. Он целовал медленно, каждой клеточкой своего существа чувствуя, как прямо под его губами лихорадочно бьётся тонкая, голубоватая жилка на длинной шее Омеги, отсчитывая ритм его участившегося пульса.       Дорожка из влажных, открытых поцелуев потянулась вниз, к ключицам. Чонин двигался нарочито неспешно, словно смакуя вкус каждого миллиметра гладкой кожи. Он целовал шею, где под тонкой кожей бешено бился пульс, а кожа была особенно тонкой и уязвимой. Затем спустился ниже, к соблазнительной впадине между ключицами, проводя губами по выступающим косточкам, глубоко вдыхая носом всё тот же дурманящий морозный мятный запах, смешанный теперь с влагой и мускусным оттенком их общего возбуждения.       И когда его инстинкты властно потянули его сильнее вжать зубы в эту беззащитную плоть, оставить на ней заметный след, пометив своего Омегу, Чонин лишь чуть-чуть прикусил кожу — ровно настолько, чтобы Феликс одобрительно вздохнул и чуть выгнулся навстречу, но недостаточно сильно, чтобы остался компрометирующий засос.       Потому что где-то на самом краю затуманенного страстью сознания Чонина всё ещё отдавался тоненький, но на удивление назойливый разумный голосок, подозрительно сильно напоминающий их менеджера, который однажды, после чьей-то особенно бурной течки, устроил им грандиозный разнос из-за слишком бросающихся в глаза следов на шее: «Вы что, звери дикие, что в джунглях живут? Вокруг же люди и вспышки камер на каждом шагу! Вы хоть отдалённо представляете, сколько мне потом названивали и требовали объяснений?!» С тех самых пор негласное правило «не оставлять заметных следов на видных местах» укоренилось в их группе прочнее самого строгого контракта. И сейчас, даже в состоянии бушующего гона, Чонин отлично помнил об этом.       Сверху раздавалось томное, слегка сбитое дыхание Феликса. Каждый его выдох звучал для макне как самая прекрасная музыка, которая ласкала его обострённый слух и проникала глубоко под разгорячённую кожу, заставляя сердце биться быстрее. Чонин с ненасытностью изголодавшегося зверя ловил каждый рваный ритм дыхания своего Омеги, и эти сладкие звуки только подстёгивали его, разжигая и без того неистовый огонь внутри ещё сильнее.       Изящная рука Феликса, запутавшаяся пальцами в его густых, чернильно-чёрных волосах, тем временем творила своё собственное колдовство. Пальцы Омеги, с аккуратно подстриженными коготками, то сжимали пряди, перебирая их у самых корней, то слегка, чуть болезненно, оттягивали их назад, заставляя Чонина приподнимать подбородок, и от каждого такого собственнического движения вниз по его позвоночнику пробегали обжигающие электрические разряды, заставляя все мышцы непроизвольно сокращаться, а дыхание — сбиваться и застревать где-то в горле.       Это было приятно до цветных искр перед глазами. — И что же, мой… м-м-ха… маленький Альфа хочет сделать со мной сегодня? — голос Феликса прозвучал с хрипотцой и глубоким придыханием, прерываясь на самой середине фразы сладким, невольным вздохом, когда Чонин в этот самый момент особенно чувствительно, но всё ещё в рамках дозволенного, прикусил нежную кожу прямо над выступающей ключицей.       Чонин с видимым усилием оторвался от покрытых его поцелуями ключиц Феликса. Он поднял голову, встречаясь взглядом с чужими, такими тёмными и глубокими глазами, что они были похожи на два омута, в которых вполне официально можно утонуть, не дожидаясь спасателей. В его собственном взгляде сейчас, на грани полного самозабвения, читалось что-то доверчивое и бесконечно искреннее, несмотря на всю ту разрушительную силу, что бурлила и клокотала у него внутри. Он смотрел на Феликса снизу вверх и в этом взгляде исподлобья было столько обезоруживающей искренности, что Омега на долю секунды засмотрелся.       У Чонина был только один ответ, вырвавшийся из самого сердца: — До беспамятства заласкать тебя.       По красивому, раскрасневшемуся от пара лицу Феликса, как рассветное солнце, расплылась довольная, тёплая улыбка, от которой у всех Альф в их группе всегда предательски замирало сердце. Волна теплоты разлилась где-то глубоко в груди Омеги, согревая его изнутри, растекаясь по венам и заставляя сердце биться чаще, наполняя каждую клеточку тела щекочущим предвкушением. — Мне нужно что-нибудь сделать? — спросил он, чуть склонив голову набок, отчего несколько мокрых голубых прядей упали ему на лицо, прилипая к виску. Его блестящие, широко распахнутые, обрамлённые слипшимися, потемневшими от влаги ресницами, глаза смотрели на Чонина с наигранной невинностью. Так он напоминал чистейшего ангела, который по какому-то невероятному недоразумению сошёл с небес прямо в их тесную душевую кабинку. Но в самой глубине этих бездонных глаз плясали и искрились озорные чертята, напоминая, что Феликс далеко не так прост и невинен, как пытается казаться в эту секунду. Он прекрасно знал, что делает и какой эффект производит. И, судя по его улыбке, наслаждался каждым мгновением этой дразнящей игры.       Кончиком языка макне провёл по своей нижней губе, слизав скопившиеся на ней капли воды, но на самом деле этот жест был попыткой хоть как-то унять предательскую дрожь и собрать путанные мысли в хоть какое-то подобие порядка. — Повернись, — попросил он глухо. И через короткую секунду, будто внезапно вспомнив обо всех тех бесчисленных уроках хороших манер, которыми их усердно пичкали с самого детства, он добавил значительно мягче: — Пожалуйста.       Улыбка Омеги в ответ стала заметно теплее, утратив часть своей дразнящей остроты. Озорные чертята в глубине его глаз на короткое мгновение послушно спрятались, отступив на задний план, уступая место чему-то гораздо более уязвимому — тому, что он обычно прятал от посторонних глаз. — Хорошо, — одними лишь припухшими губами прошептал Феликс, едва ли громче шума льющейся воды. — Всё будет так, как ты скажешь, мой маленький Альфа.       Как только Феликс без тени колебания развернулся спиной, прижимаясь разгорячённой грудью к запотевшей стеклянной поверхности душевой кабинки, Чонин не смог сдержать вздоха восхищения, сорвавшегося с его губ сам собой, будто перед ним внезапно распахнулась завеса в иной мир, открывая нечто поистине божественное, ради чего действительно стоило жить и умирать.       Спина Феликса была самым настоящим, живым произведением искусства.       Блестящая под бесконечными тёплыми струями воды, с точёной линией позвоночника, которая изящной ложбинкой уходила вниз, теряясь где-то в тени между выступающих лопаток. А на этой сияющей спине, словно бескрайнее звёздное небо в самую тёмную, безлунную ночь, были щедро рассыпаны сотни, может даже тысячи крошечных, золотисто-коричневых точек, каждая из которых манила к себе для поклонения. В тусклом свете ванной, преломляясь в бесчисленных каплях воды, эти веснушки мерцали, создавая у единственного зрителя захватывающую дух иллюзию, что Феликс — самое настоящее древнее мифическое создание, вышитое золотыми нитями по драгоценному шёлку.       Спина Омеги красиво прогибалась, подчёркивая каждую плавную линию его гибкого, годами тренированного тела. Эта плавная линия переходила ниже, к округлым, манящим бёдрам. Чонин слишком хорошо знал, что эти соблазнительные бёдра способны с убийственной лёгкостью захватить его в стальной захват, заставив забыть, как дышать. И от этого опасного знания в самом низу живота, разгоралось ещё более неистовое пламя желания.       Упругие на вид ягодицы Феликса были дразняще выставлены вперёд. Поза, в которой Омега сейчас стоял создавала самый немыслимо соблазнительный угол. Достаточно было перевести взгляд всего на пару сантиметров ниже, и пылающим глазам Чонина открывалась самая интимная часть — сжатая, но уже предостаточно влажная, розовая дырочка. Из неё, словно расплавленный мёд, стекали блестящие капельки естественной смазки. Они мерцали в мягком свете ламп, скользя по внутренней стороне бёдер и смешиваясь с водой.       Чонин снова судорожно облизнул пересохшие губы, несмотря на бесконечные потоки тёплой воды, стекающие по его лицу, — и во рту у него тут же возник пряный привкус собственного возбуждения, смешанный с каплями влаги. Он сделал один-единственный осторожный шаг вперёд и всем телом прижался к мокрой спине Феликса, чтобы кожа к коже. Его сердце колотилось где-то высоко в горле тяжёлым молотом, и Чонин был стопроцентно уверен, что Феликс сейчас чувствует этот бешеный ритм всей поверхностью своей спины.       Он наклонился ещё ниже, почти утыкаясь носом в чужой влажный загривок, где концентрировался пьянящий запах его Омеги. Чонин глубоко вдохнул носом, и тут же искрящийся аромат свежей, только что сорванной мяты мгновенно ударил в затуманенное сознание, метафорически обжёг и одновременно охладил язык, оставляя во рту стойкий привкус ледяной свежести. Запах Феликса был повсюду — он обволакивал Альфу, как плотный, невидимый кокон, проникая глубоко в кровь и заставляя внутреннего зверя биться в экстазе и захлёбываться от восторга.       Потемневшие от воды голубые пряди волос Феликса слегка щекотали лицо Чонина, но он не обращал на эту мелкую помеху ровным счётом никакого внимания. Он просто стоял, прижавшись к Омеге всем своим телом, впитывая каждой порой кожи его тепло, и дышал только им одним, как единственным доступным источником кислорода. — Ну давай же, милый, сделай уже хоть что-нибудь, не томи, — промурчал Феликс и, несмотря на всю напускную негу, в его голосе отчётливо прорезалась хорошо знакомая, стальная нотка приказа.       И Чонин послушался, потому что всегда, сколько себя помнил, слушался, когда Феликс начинал говорить с ним этим особенным тоном. Он опустился на колени прямо на скользкий кафельный пол душевой. Весь его суженный до размеров игольного ушка мир сосредоточился на этой открытой веснушчатой спине прямо перед его лицом.       Его губы благоговейно коснулись самой верхней точки позвоночника, где изящная шея плавно переходила в покатые плечи, на которых россыпь золотистых веснушек были похожи на Млечный Путь звёздного неба. Чонин начал медленно спускаться вниз, оставляя за собой на мокрой коже прерывистую цепочку поцелуев, каждый из которых был полон искреннего обожания. Он целовал каждый выступающий позвонок и золотистую веснушку, от чего по спине Феликса пробегал целый табун колючих мурашек.       Чонин ощущал, как под его губами рефлекторно сокращаются длинные мышцы спины, а нежная кожа покрывается мелкими пупырышками, легонько вздрагивая. И это зрелище открытого удовольствия приводило его в неописуемый восторг. Ему безумно нравилось видеть, что его Омеге искренне нравится то, что он делает.       Цепочка поцелуев тянулась всё ниже и ниже. Чонин нарочно не торопился, хотя инстинкты требовали немедленного действия в более грубой форме. Но сам он жаждал растянуть это волшебное мгновение до бесконечности, запоминая каждую секунду. Его горячий язык иногда высовывался, проводя по солоноватой коже широкими полосами и собирая нечёткий вкус прохладной мяты.       Феликс не выдержал этой сладкой пытки и выгнулся ещё сильнее, подаваясь бёдрами назад, подставляясь под каждый поцелуй, и из груди вырвался тихий стон, полный чистейшего удовольствия с ноткой нетерпения. — Да-а… вот так, продолжай… — прошептал он, плотнее утыкаясь лбом в стекло и чуть прикрывая глаза от накатывающих волн удовольствия. Его пальцы скользили по мокрой поверхности, оставляя на ней размытые следы. — Не вздумай останавливаться, мой хороший.       Собственная пульсирующая и требующая немедленной разрядки боль в паху ощущалась где-то очень далеко, полностью затопленная всепоглощающим жаром желания и единственной целью, которая сейчас существовала во всей Вселенной: доставить удовольствие своему Омеге, заставив забыть даже собственное имя.       Крепкие, покрытые бесчисленными мелкими каплями воды и вездесущими золотистыми веснушками, ноги Феликса стояли по обе стороны от Чонина. Он заворожённо провёл раскрытыми ладонями вверх от коленей до самых ягодиц, чувствуя, как под его пальцами напрягаются и перекатываются тугие мышцы.       Он с трудом оторвал заворожённый взгляд от этих бёдер и уставился прямо перед собой на заветное место. Розовая дырочка Феликса была видна как на ладони и Чонин отчётливо видел, как кольцо мышц то непроизвольно сжимается, то вновь расслабляется, словно приглашая его внутрь.       И он, не в силах больше просто смотреть, подался вперёд и уверенным движением провёл языком по этой самой розовой дырочке. Феликс, стоявший над ним, тут же судорожно выдохнул. Его спина выгнулась ещё сильнее, почти до хруста в позвонках, а пальцы побелели от напряжения, впиваясь короткими ногтями в гладкую поверхность.       Чонин же в этот самый момент открыл для себя целый неизведанный мир. Потому что на его жадно пробующем языке внезапно взорвался ошеломляющий вкус — сладковатый, с едва уловимой горчинкой и тягучий, как самый дорогой турецкий мёд. Это было нечто совершенно не похожее ни на что из того, что Чонин когда-либо пробовал за всю свою жизнь. Сладкое, но не приторное до отвращения, без супер горькой терпкости.       Он сразу понял — этот вкус станет самым любимым и желанным в его мире, вытеснив собой всё остальное: лучший шоколад, самые сочные фрукты, да и любимые блюда из детства. Потому что теперь больше ничто не сможет затмить или заменить вкус его Омеги. — М-м-м-м… — утробно промычал Чонин и ещё раз провёл языком по анусу, но теперь по кругу, с нажимом обводя сжатое колечко мышц. Затем ещё раз и ещё.       Бёдра Омеги тряслись мелкой дрожью, а колени предательски подгибались, и Чонин своими ладонями чувствовал, как мышцы под его пальцами судорожно сжимаются и расслабляются в беспорядочном танце чистого удовольствия. Дыхание Феликса окончательно сбилось, а из его груди вырывались приглушённые стоны, которые смешивались с непрерывным шумом льющейся воды.       И когда Чонин после мучительных для них обоих кругов решительно вошёл напряжённым языком внутрь, Феликс не сдержался. — А-а-а-ах! — протяжный, ничем не сдерживаемый стон, что разнёсся по всей ванной комнате, сорвался на непривычно высокой ноте. — Да-а… вот так… молодец…       Похвала прозвучала как самая желанная музыка, которая ударила Чонина прямо в центр удовольствия, мгновенно отозвавшись острой пульсацией в его собственном ноющем члене. Он непроизвольно дёрнулся, исторгнув прозрачную каплю предэякулята, которая стекла по всей длине, и Чонин несдержанно застонал прямо в податливое тело Омеги, посылая вибрацию глубоко внутрь, что добавило стимуляции.       Он уже давно признался самому себе в этой маленькой слабости, которую тщательно скрывал от посторонних. Чонин обожал, когда его хвалили. В детстве — за хорошие оценки, примерное поведение и маленькие достижения. В группе — за идеально отработанные танцы, чистый вокал и общие успехи.       Но похвала именно от Феликса… это было нечто совершенно иное, находящееся на другом уровне. Каждое его нежное «мой маленький Альфа», одобрительный «мой умница», короткий «молодец» заставляли сердце Чонина биться быстрее, а где-то глубоко внутри разгораться тёплому пламени, который был сильнее и действеннее любого известного афродизиака. В такие моменты, когда они оставались вдвоём, а вокруг никого не было, макне был готов скулить от счастья, услышав даже самое короткое одобрение.       Язык проталкивался всё глубже внутрь, изгибаясь самым немыслимым образом, и исследовал каждую складочку. Чонин то почти полностью выходил, оставляя снаружи только кончик языка, чтобы насладиться видом сжимающейся, блестящей от естественной смазки, смешанной с собственной слюной, розовой дырочки, то снова резко входил на всю максимальную глубину, насколько только позволяла длина его языка. И от каждой такой махинации из груди Феликса вырывался новый, ни на что не похожий стон, полный чистейшего удовольствия.       Чонин присасывался к дырочке, втягивая в себя горячий воздух вместе с запахом и вкусом Феликса, и каждой клеточкой чувствовал, как тот вздрагивает всем телом. Затем выходил и снова входил, заставляя Феликса вскрикивать и до побелевших костяшек сжимать пальцы на скользком стекле. — Ах… ещё… не останавливайся, мой хороший… — прерывисто лепетом Феликс. — Как же… боже, как же хорошо…       Чонин послушно продолжал. Его неутомимый язык работал без устали, переходя от глубоких, проникающих толчков к лёгким, чуть дразнящим невесомым кругам вокруг чувствительного входа. Он каждой клеточкой своего существа чувствовал, как Феликс начинает инстинктивно подмахивать ему навстречу, подстраиваясь под движения его языка. Омега откровенно тёрся своим округлым задом о лицо стоящего на коленях Альфы, и это было настолько развратно и при этом так правильно, что у Чонина буквально темнело в глазах от переполняющих всё его нутро чувств.       Вся его альфья сущность, что обычно требовала абсолютного доминирования и беспрекословной власти над партнёром, сейчас довольно мурлыкала, свернувшись пушистым клубком где-то глубоко в его груди. Потому что он понимал: его Омеге было хорошо. Он доставлял удовольствие и был тем, кому его Омега сейчас безоговорочно доверял своё тело и обнажённую уязвимость. И от этого пьянящего осознания Чонин чувствовал себя не просто Альфой, а чуть ли не единоличным властелином всей вселенной.       Но внизу живота всё настойчивее тянуло. Его член пульсировал в такт бешеному сердцу, яички налились свинцовой, болезненной тяжестью, а каждый нерв требовали одного — войти наконец в горячее, подготовленное нутро, которое его язык уже успел досконально изучить вдоль и поперёк.       Но желание заласкать, изнежить и довести до пика своего любимого Омегу было гораздо сильнее любых животных позывов. Поэтому Чонин остался на коленях и самозабвенно продолжал своё дело. Его гибкий язык снова скользнул внутрь Феликса, изгибаясь внутри и находя все те заветные точки и потаённые местечки, которые заставляли того судорожно выгибаться дугой.       На очередном толчке Чонин почувствовал, как мышцы старшего разом напряглись, словно его тело свело мощной судорогой, и Феликс бурно кончил, издав протяжный стон.       Чонин вышел из него в самый последний момент, когда ощутил, как бархатистые стенки начинают спазматически сокращаться вокруг его языка. Напоследок слизав остатки терпкой смазки, он отстранился, давая Омеге свободно перевести дыхание и прийти в себя.       Белые, словно расплавленный жемчуг, ниточки спермы растеклись по запотевшему стеклу, смываясь струями воды и превращаясь в полупрозрачные мутные разводы. Феликс кончал долго — или, может быть, это только казалось Чонину из-за того, что само время вокруг них застыло, как смола. Спазмы сотрясали его стройное тело волна за волной, не желая отпускать, и каждый новый, ослабевающий толчок сопровождался слегка жалобным всхлипом. Омега обессиленно уткнулся разгорячённым лбом в стекло, его дыхание было рваным, а плечи мелко вздрагивали.       Язык Чонина ощущался инородным предметом, распухшим от долгой работы, откровенно уставшим, но всё ещё бережно хранящим на самом кончике остатки пьянящего вкуса Феликса. Он провёл им по нижней губе, собирая остатки сладковатой с лёгкой горчинкой смазки, и где-то в сознании машинально отметил, что этот вкус уже стал родным.       Затем, преодолев затёкшие мышцы, он начал подниматься. Чонин первым делом коснулся губами поясницы Феликса. Он целовал каждый позвонок, поднимаясь всё выше и выше, оставляя на спине невесомые поцелуи. Руки, которые всё это время сжимали бёдра Омеги, аккуратно скользнули вверх через тонкую талию прямо к подрагивающей груди.       Чонин, покрывая влажными поцелуями каждый сантиметр, добрался до плеча. Сначала он благоговейно поцеловал основание изящной шеи, затем — чувствительный загривок, где запах Феликса был особенно сильным. Он задержался там на секунду дольше, чем планировал, полной грудью вдыхая густой мятный аромат, и почувствовал, как тот вздрогнул от этого прикосновения, но не попытался отстраниться, а наоборот, чуть подался назад. — Ты как? — хрипло поинтересовался Чонин прямо в беззащитный загривок. — Хорошо, очень хорошо, — голос Феликса окончательно сел, став ниже обычного. — Мой маленький Альфа сегодня так хорошо постарался.       И снова у Чонина внутри всё перевернулось и сжалось в тугой узел. Пульсация внизу, в истекающем смазкой паху стала настолько мучительно-болезненной, что он, не в силах больше сдерживаться, тихо застонал, прижимаясь лбом к влажному плечу старшего.       Феликс чуть повернул голову и посмотрел на стоящего за его спиной Чонина. Его выразительные глаза всё ещё были подёрнуты томной дымкой пережитого наслаждения, а высокие скулы и щёки пылали красивым румянцем. Но в самой глубине этих потемневших от возбуждения глаз уже вовсю плясали знакомые, озорные чертята.       Омега кокетливо улыбнулся и с небольшим прищуром, который заставил и без того колотящееся сердце Чонина пропустить удар, пророкотал: — Давай же, мой маленький Альфа, пора и тебе наконец освободиться от этого напряжения.       Эти слова упали на истерзанное ожиданием сознание Чонина как долгожданное снятие всех внутренних запретов и ключ, отпирающий тесную клетку, в которой до этого томился и бился его запертый зверь. Всё, что сдерживало его последние полчаса — нежность, желание заласкать, довести до пика, боязнь сделать больно или навредить, — всё это вдруг в один миг стало неважным и отступило на задний план, потому что его Омега сам сказал: «Пора».       Чонин всем телом прижался к его покрытой шоколадными веснушками спине, и, осторожно подхватив пальцами подбородок Феликса, развернул его голову ровно настолько, чтобы наконец-то коснуться его приоткрытых губ. Поцелуй вышел скомканным из-за позы, но это было совсем не важно.       И, не разрывая его, Чонин одним слитным движением вошёл в Омегу до самого упора. Разработанный его собственным языком, обильно смазанный естественными выделениями, вход принял его почти без ощутимого сопротивления, словно тело Омеги было создано природой именно для него. И всё равно Чонин ощутил, как внутренние стенки на долю секунды напряглись, привыкая к гораздо большему размеру и более глубокому наполнению.       Оба одновременно издали стон. Альфа застыл, приказав себе не двигаться. Внутри Феликса было невероятно горячо, влажно и тесно. Пульсирующие стенки сжимали его со всех сторон, ритмично сокращаясь в такт частому сердцебиению Омеги, и каждое такое непроизвольное сокращение посылало мощный разряд электричества вниз по позвоночнику Чонина, заставляя мышцы живота напрягаться до каменной твёрдости, а дыхание — застревать где-то в горле. Он стоял абсолютно неподвижно две, три, пять бесконечных секунд — он не считал, просто ждал, пока Феликс окончательно привыкнет и расслабится. — Всё хорошо? — слегка обеспокоенно спросил Чонин, уткнувшись носом в спутанные голубые волосы Омеги и зажмурившись до белых кругов под веками.       Феликс шумно выдохнул скопившийся в лёгких воздух и ответил: — Да, двигайся.       И Чонин тут же послушался.       Сначала были плавные толчки, при которых он почти полностью выходил, оставляя внутри лишь самую головку, чтобы затем снова заполнить Феликса до самого основания одним долгим движением. Он крепко придерживал дрожащего Омегу за узкие бока обеими руками — его пальцы непроизвольно впивались в нежную кожу, наверняка оставляя на ней россыпь будущих синяков, но Чонин сейчас просто не мог контролировать свою силу, его руки жили своей отдельной жизнью. Каждое движение отдавалось в нём самом приятной пульсацией удовольствия, смешанного с немного болезненным напряжением от долгого перенапряжения — слишком уж он долго сдерживал себя.       Вода продолжала литься сверху щедрыми потоками, создавая странное ощущение, что они находятся вовсе не в обычной душевой кабинке, а в неком подводном мире, где существуют только они двое, их сбитое дыхание и хлюпающие звуки от каждого глубокого толчка. Плотный пар давно заполнил всё замкнутое пространство кабинки и в этом молочном тумане очертания их сплетённых тел казались призрачными. Чонин смотрел на спину Феликса сквозь колышущуюся пелену пара и воды, и она казалась ему ускользающим видением, сотканным из света и влаги.       Но ничто не имело значения, кроме двух людей, которые в эту самую секунду были неразрывным целым.       Темп начал заметно увеличиваться. До этого размеренные толчки постепенно сменились более жёсткими. Чонин уже не выходил до конца — вместо этого он начал долбиться отрывистыми толчками, вбиваясь в податливое тело Омеги с неконтролируемой настойчивостью.       Феликс, отпустив последние остатки контроля, перестал сдерживаться. Чем глубже и точнее проникал в него Альфа, тем громче звучал его срывающийся голос. Стоны постепенно переросли в прерывистые вскрики незамутнённого наслаждения. — Да-а! — выкрикнул Феликс особенно громко, когда Чонин одним чётким толчком вошёл под идеальным углом, задев его чувствительную простату. Его пальцы заскребли по стеклу с противным скрипом. — О да… вот так… ещё, мой хороший, ещё…       Чонин не нуждался в дополнительных просьбах. Он с огромным удовольствием слушал эти стоны, впитывая их, как губка. И одновременно с этим он продолжал жадно целовал всё, до чего только мог дотянуться. Макне водил языком по коже широкими полосами, слизывая сложную смесь воды, пота, морозной мяты и того, что было свойственно только Феликсу и никому больше. Он начал покусывать лишь легонько, а когда тот в ответ лишь откровеннее застонал и сильнее подался бёдрами назад — не смог остановиться и стал оставлять на коже алые бутоны засосов. Они расцветали у него на глазах, походя на маленькие ранки любви.       Феликс не сопротивлялся и со стоном одобрения принимал эти метки, каждая из которых заставляла его вздрагивать и непроизвольно сжиматься вокруг члена, создавая ещё больше трения и удовольствия для них обоих. — Как же… как же хорошо… — Чонин уткнулся пылающим лицом в шею Омег, вдыхая его морозный запах, смешанный с плотным паром и водой       Он был всё ближе к разрядке.       И, судя по тому, как часто и хаотично, сбиваясь с ритма, Феликс начал подмахивать ему навстречу, а его стоны стали выше, срываясь на жалобные всхлипы, тот тоже был на грани. — Пожалуйста… кончи со мной… — молитвенно прошептал Чонин. — Так не заставляй, а-а-х… же меня ждать, мой маленький Альфа, — томно ответил Феликс с ноткой властного нетерпения.       Чонин был абсолютно уверен: если бы не гон, когда каждый нерв обнажён до предела, а даже самое незначительное прикосновение ощущается в десять раз острее обычного, он бы уже давным-давно кончил. Только от одного этого «мой маленький Альфа» сердце билось быстрее, а переполненный член пульсировал. Но гон, как ни странно, немного притуплял чувствительность к собственному удовольствию, делая его более растянутым, и Чонин мысленно благодарил природу за эту маленькую милость — иначе он бы опозорился в первые же минуты, а может даже секунды.       Чонин, выпрямившись во весь рост, перехватил Феликса за бёдра поудобнее, фиксируя в нужном положении, и начал двигаться с совершенно новой скоростью. Он входил в него под разными углами, экспериментируя с глубиной и ритмом, стараясь прислушиваться к каждому звуку и непроизвольному сжатию мышц вокруг своего пульсирующего члена, чтобы найти заветную точку.       И когда он в неё попал, Феликс пронзительно вскрикнул, словно от мощного удара электрическим током, прошившего его от копчика до макушки. — Да, именно, а-х-х, там! — залепетал он, прервавшись на полуслове, потому что Чонин тут же попал снова в ту же самую точку.       А потом ещё раз. И ещё.       Каждый новый толчок заставлял Феликса выгибаться дугой, сильнее вжиматься грудью в запотевшее стекло, царапая его короткими ногтями, и издавать жалобные полустоны-полувсхлипы. Его тело стало настроенным инструментом в умелых руках молодого Альфы, что играл на нём, как виртуозный музыкант.       Внутри Чонина с каждой секундой росло напряжение, как снежная лавина, набирающая силу перед сокрушительным сходом. Он чувствовал, что ещё одно-два движения — и этот комок взорвётся, выпуская наружу волну вышибающего сознание удовольствия. Но он, до зубовного скрежета хотел, чтобы Феликс кончил одновременно с ним. Ему это было жизненно важно — не просто удовлетворить себя, а разделить этот момент.       Он ещё раз глубоко вошёл, чувствуя, как набухшая головка трётся о чувствительную простату Феликса. И ещё — уже на пределе своих возможностей. — Я сейчас… — не закончив фразу, Чонин вышел из Омеги в тот момент, когда напряжение внутри достигло критической точки. Его истекающий смазкой член выскользнул из трепещущего нутра с хлюпающим звуком, и сперма ударила на спину Феликса вязкими толчками. Они покрыли его поясницу, округлые ягодицы, выпирающий позвоночник и, смешиваясь с водой, не спеша стекали вниз по внутренней стороне подрагивающих бёдер.       Рука Чонина, всё ещё подрагивающая после собственного оргазма, скользнула с бедра Омеги вперёд и нашла член Феликса, который всё ещё был твёрдым и влажным от воды и собственной смазки. Стоило макне лишь сжать его в своей широкой ладони и провести большим пальцем по набухшей головке круговым, ласкающим движением, как Феликса мгновенно накрыло второй волной оргазма. Его измученное тело снова выгнулось дугой, а все мышцы свело мощной судорогой. Сперма Омеги выплеснулась на стекло кабинки мутными полосами и сжимающую его руку Чонина.       Несколько долгих, наполненных лишь их рваным дыханием секунд они стояли так — совершенно обессиленные, не в силах пошевелиться или разомкнуть объятия. Вода продолжала литься сверху, заботливо смывая с разгорячённых тел все следы их страсти.       Чонин, повинуясь одному лишь зову сердца, снова уткнулся головой в плечо Феликса. Он сделал это не осознанно — его тело само потянулось к Омеге, ища у него подтверждение того, что всё хорошо и он всё сделал правильно. Макне, как слепой котёнок, тёрся о Феликса, оставляя на нём свой запах.       Инстинкты, чтоб их.       Феликс просто стоял, всё так же прижавшись грудью к прохладному стеклу, и с нежностью позволял сильному, но сейчас такому уязвимому Альфе метить себя. А когда тот наконец замер, полностью удовлетворённый своими действиями, Феликс лениво повернул голову и с ласковостью заговорил: — Ты сегодня очень хорошо постарался, мой маленький Альфа.       И от такой небольшой похвалы Чонин радостно улыбнулся. Его улыбка вышла немного глупой, но с очаровательными ямочками на щеках, которые появлялись у него только в минуты безоговорочного счастья. — Я только твой маленький Альфа, — прошептал он куда-то в голубую макушку. Слова почти полностью растворились в непрекращающемся шуме воды, но Феликс всё равно услышал. — Конечно, только мой, — так же тихо, но с безграничной уверенностью и нежностью отозвался Феликс, чуть наклоняя голову, чтобы коснуться губами его щеки. — Всегда был и всегда будешь только моим.