Дорога из дома домой

Маки почувствовала, как левая нога, стоящая сзади, будто одеревенела. Не прошло и секунды, как оцепенение от нее поднялось кривыми корнями выше и выше, пока не захватило все тело. Она попыталась подать сигнал, попросить о перерыве, но деревья не говорят – из горла вырвался только тихий шелест листьев да скрип ветвей. Звуки исчезли – Маки слышала лишь собственное тяжелое дыхание. Рапира коснулась груди. Только услышав звуковой сигнал и заметив краем глаза свечение лампочки, она смогла пошевелиться – мешком свалилась прямо на дорожку. – Ты в порядке? Снова эта штука? Маки нашла в себе силы кивнуть. – Сходи попей воды, а потом повторим нашу тренировку, – успокаивающий голос Тоджи придал сил, и она заставила себя дойти до скамейки. Горло все еще сдавливало, и было трудно пустить в себя воздух, не говоря уже о воде. – Семпай, я не сильно тебя задела? Маки помотала головой. – Все в порядке, Мива. Это просто я, – ей не требовалось говорить много, чтобы описать ситуацию, о которой были в курсе буквально все. – Мы можем потренироваться, когда все разойдутся, если это тебе поможет, – робко предложила девушка, и Маки ответила скупой благодарной улыбкой. Мива не была сильной фехтовальщицей, но отсутствие таланта компенсировала тяжелым трудом и большим сердцем: именно ее стремление поработать с Маки подольше могло вознести ее на пьедестал. Маки не была против – давно не встречала сильных противниц, а Мива могла в такую вырасти. – Пойдем, – Тоджи, до этого раздававший распоряжения остальным своим подопечным, вырос перед ней как раз в тот момент, когда горло немного отпустило. Он вновь повел ее на фехтовальную дорожку. – Нежелание отступать в целом похвально, – отпустил он обычный свой комментарий, – однако порой отступление – путь к победе. Просто знай длину своей дорожки. Маки хотела было огрызнуться – надоело слушать одно и то же каждый раз, к тому же она с четырех лет фехтует, ей ли не знать, какой длины дорожка, – но вовремя себя одернула. Тоджи старается помочь ей, стоит это ценить. Зная, чего он от нее хочет, она ступила на дорожку и встала в стойку. – Идем ко мне, – со спины донесся голос Тоджи, и Маки заставила себя отступать, несмотря на то что внутри все кричало или бежать вперед, или стоять на месте. Нужно превозмочь это состояние, а в превозмогании Маки собаку съела. Вот закончилась длина ее зоны – это она определила, не оглядываясь, – дальше отступать нельзя, не привыкла за долгие годы поединков. Но Маки заставила себя пятиться вновь, пока нога не уткнулась в Тоджи, а она сама не потеряла равновесие. Большие теплые руки на плечах удержали от падения. – Видишь, самое страшное, что тебя ждет – это я. Маки знала это и так, не в первый раз проходила Тоджитерапию. Знала она и то, что ей нужно будет повторить все то же самое еще несколько раз, пока страх не отпустит. Обычно методы брата работали, но сейчас Маки слишком отчетливо понимала, почему ей опять мерещится, что она летит вниз головой, не чувствуя под ногами твердой поверхности. Жизнь, которая только успела выправиться, летела туда же, куда ее воображение, а все из-за одной упрямой особы. Она не могла, точнее, запрещала себе злиться на Нобару: считала, что это неправильно. Кугисаки просто заблуждается, к тому же злиться на родственную душу как-то неправильно. И Маки была готова пострадать еще столько, сколько надо, ради надежды на то, что все когда-нибудь исправится. Другими словами, голова ее была занята чем угодно, кроме того, что нужно сейчас. Телефон задребезжал вибрацией по скамейке, но Маки не повела ухом. – Когда позвонишь родителям? – как бы невзначай поинтересовался Тоджи. – Мне надо съехать? – безапелляционно заявила Маки, переходя сразу к сути. Она знала, что Тоджи по поводу ее родителей восторга не испытывал и вряд ли стал бы лезть без особого повода. Поэтому единственный вариант – Маки, которая жила у Фушигуро уже неделю, пора и честь знать. – Не говори глупостей, сестренка, – по одному звуку голоса Тоджи она услышала, как он скривился. – Просто будет лучше, если они тебя не потеряют. Маки фыркнула: уж от кого-кого, а от Тоджи что-то подобное она ожидала услышать в последнюю очередь. – Так ведь уже, – сказала она, решив проигнорировать то, как неожиданно неуверенно прозвучала его последняя фраза. – Не переживай, скоро съеду, мне осталось нанять рабочих, так что через сколько-то моя квартира будет готова. Тоджи хмыкнул: – Твоя, значит. Решила все-таки сдаться? – Порой отступление – путь к победе, – вернула ему фразу Маки. Тоджи довольно хохотнул и толкнул кулаком в плечо: – Вот это боевой настрой. Так держать, сестренка, ты еще покоришь свою капризную девчонку. Вот когда я встретил свою родственную душу… Маки усмехнулась одними губами и прошла к скамейке, намеренно пропуская историю мимо ушей. Она имела в виду не то, что подумал Тоджи. Это было не тактическое отступление, чтобы перехватить инициативу. Маки лишь остановилась на длине своей зоны и планировала продолжать там оставаться. А Нобара оставалась на своей половине, не делая ни единого шага к сближению. Еще одного раунда не будет. После того, как ее отшили столь явно и однозначно, пытаться что-то делать и добиваться взаимности было бы унизительно для нее самой и даже как-то жутко по отношению к Нобаре. Продолжать идти напролом, несмотря на откровенное “нет”, станет лишь безумец или какой-нибудь маньяк. Была и другая причина скептически относиться к словам брата. Прошло несколько, сколько-то, наверняка много дней, но казалось, будто это один день без начала и конца. Маки до сих пор не могла с уверенностью назвать сегодняшнюю точную дату – постоянно промахивалась в меньшую сторону. Что самое удивительное, так это то, как ее мозг шустро забывал, что происходило в эти дни. Ей точно было больно, но, когда она пыталась вспомнить, как именно, сознание закрывалось. Возможно, поэтому она сейчас не ощущала ничего – все эмоции Маки показывала, а не испытывала по-настоящему. Но она прекрасно запомнила момент, когда ощутила совершенно конкретное желание отступиться, вернее, позволила ему овладеть собой. Маки не могла сказать наверняка, но ей, по всей видимости, долго мерещилось, будто можно что-то исправить – то ли ушла в отрицание, то ли не могла признать поражения. И в один день смирение придавило ее к земле. А все из-за Мегуми.

***

Только позже Маки осознала, что все это время он ждал подходящего момента, а именно ухода Май. Ее, как ни странно, не особо жаловали в семье Фушигуро: если Маки была там практически приемным ребенком, то Май почему-то вызывала у них отторжение. Мегуми практически с ней не говорил, а Тоджи даже как будто немного побаивался. Тем не менее он не препятствовал тому, чтобы она заходила к ним, особенно после того, как Маки заперлась в бывшей комнате Цумики и перестала контактировать с кем бы то ни было. В моменты, когда ей было плохо, физически или морально, Маки всегда старалась уйти подальше от людей, будто она больная кошка, которая собралась умирать. Но у Май были другие привычки: с детства, когда той было больно и плохо, она всегда бежала к Маки, поэтому и представить себе не могла, что можно в подобные моменты просто оставить человека в покое и ждать, пока он не станет готов показаться вновь, как это сделали двое Фушигуро. Поэтому им пришлось смириться с регулярными набегами Май, которая мимоходом успевала прокомментировать внешний вид Мегуми и навыки готовки Тоджи. Возможно, как раз с целью прекратить эти визиты Мегуми и решил чуть ли не силком вытащить Маки на прогулку-разговор. Та не то чтобы сопротивлялась, просто морально была неповоротлива настолько же, как коты или дети, принимающие самую неудобную позу, когда не хотят, чтобы их брали на руки. Она помнила, что от свежего воздуха ее тошнило, от количества людей – тоже, хотя Мегуми и выбрал сквер, в котором в это время никого, кроме бегунов и собачников, не было. И оделась она не по погоде: почему-то думала, что к вечеру станет холодно и накинула ветровку, но уже успела вспотеть под ней. Настолько потеплело? Сколько времени прошло вообще с тех пор, как она в последний раз была на улице? Маки не ушла обратно только из-за парня, явно собиравшегося что-то сказать и от этого излучавшего такую нервозность, что казалось неприличным уйти и не дать ему наконец высказаться. – Давай уже, – вздохнула Маки. В ее голосе не было ни силы, ни громкости – этот полушепот можно было легко спутать с шумом весеннего ветра. – Но, если начнешь меня жалеть, где-то здесь тебя прикопаю. Не думай, что я так уж сильно ослабла за это время. – Извини, – пробормотал Мегуми, как будто не ожидал, что окажется столь очевидным. – Дома отец мне не даст этого сказать. Помнишь, о чем мы говорили в день распределения? О том, что наша семья доказывает отсутствие соулмейтов. Маки молча кивнула: на разговоры тратились силы, а она их сохраняла так старательно, словно, если что-то скажет, то потом даже до дома Фушигуро дойти не сможет. – Тебе, наверное, приходило в голову, почему особая духовная связь выглядит так, когда ты смотрела на своих родителей. Маки остановилась и исподлобья уставилась на Мегуми: – Если ты тоже станешь мне говорить, что мои родители – дерьмовые соулмейты, я повешу тебя на этой пихте. Он автоматически отступил на расстояние, достаточное, чтобы его было невозможно достать ни рукой, ни ногой, и поднял ладони вверх. – Извини, мне не стоило лезть в личное. – Ты идиот, Мегуми, – вновь вздохнула Маки, отворачиваясь, хотя чувствовала себя идиоткой именно она: отругала его за то, что говорил, как Нобара, хотя сам парень явно об этом не подозревал. – Мои родители – лучшее доказательство соулмейтов, потому что двух настолько конченных людей нельзя предлагать в пару кому-то другому. Они должны держаться вместе в качестве карантинных мер, чтобы нормальные люди контактировали с ними как можно реже. Взгляд Мегуми чуть потеплел, когда он понял, что на самом деле она на него не сердится, Фушигуро даже рискнул вновь сократить расстояние, продолжая идти по парку. Было видно, что ему хотелось бы ускорить шаг, но он подстраивался под Маки, которая медленно, с усилием переставляла ноги. – Отец тогда прервал нас, потому что я хотел рассказать про него. Это секрет вообще-то, но я не думаю, что от тебя можно скрывать, ты ведь наша семья тоже, – от его слов Маки даже захотелось чуть-чуть улыбнуться. Может, греться об других людей, когда плохо, не такая уж ужасная идея. – В общем… Рин не моя мать, она мама Цумики, мы с ней не родные. От неожиданности Маки одновременно попыталась остановиться и продолжить идти и споткнулась на ровном месте. Запоздало она вспомнила, что вообще-то знает Тоджи и Мегуми не с рождения, хотя они родственники. И познакомилась с Фушигуро она не на каком-нибудь семейном празднике: Мегуми присоединился к ее тогда еще любительской секции, а Тоджи заменил ушедшего на пенсию тренера. Но в тот момент Маки была слишком ребенком, чтобы размышлять о том, почему так вышло: детское сознание просто приняло происходящее как факт, а потом и вовсе забылось. – Они с отцом не соулмейты, его родственной душой была моя мама, но она умерла, когда я был совсем еще мелкий. Ты этого не помнишь, отец тогда не хотел иметь ничего общего с Зенинами. Но, когда мама умерла, была опасность, что с отцом что-то случится, но он встретил маму Цумики, которая была в той же ситуации. Они не смогли найти способ самим зарегистрироваться как соулмейты, поэтому ему пришлось обратиться к Оги. Я так понял, что одним из условий было возвращение в семью, но фамилию мамы отец как-то смог отвоевать. – Одним из? – не дождавшись продолжения, уточнила Маки. – Я не знаю, что еще было. Подозреваю, иногда отцу приходится выполнять какие-то поручения Оги, но он скрывает, что именно. Представляешь, насколько, оказывается, умным в технологиях может быть человек, только недавно переставший использовать безопасное извлечение флэшки? Неприятно заныло в груди, а в животе скопилось тревожное ощущение: Маки знала, насколько мерзким шантажистом может быть ее отец и как он способен использовать самых разных людей, поэтому она не сомневалась, что он манипулирует Тоджи по полной. Что именно тому приходится делать, она боялась представить, но зато прекрасно представляла, как это работает: одна небольшая просьба в уплату долга, потом еще одна, а когда долг уплачен, то можно напомнить о том, сколько всего уже было сделано, и пригрозить долгосрочным отпуском в места не столь отдаленные. Если и отцу, и брату приходится тщательно скрывать, чем они занимаются, вряд ли там что-то законное. Девушка слегка тряхнула воротником куртки, который внезапно стал натирать совсем уж неприятно. – Хочешь, выясню, – это должно было прозвучать как вопрос, но, пока Маки произносила короткую фразу, ее предложение превратилось в твердое намерение. Мегуми вздохнул и покачал головой: – Хотел бы я согласиться, но не могу рисковать тобой. Откровенно говоря, тебе бы себя сперва спасти от этого семейства. Она хмыкнула: планировал это Мегуми или нет, но сомнениями в ее силах он пробудил в ней боевой азарт. Теперь девушка чувствовала, что просто обязана узнать правду – надо же и другим, и себе доказать. – Я так понимаю, что за “что-то”, которое должно было случиться с Тоджи после смерти твоей матери, ты тоже не знаешь? – голос Маки постепенно становился крепче, как и шаги. Она уже не шаркала ногами, хотя до прежней уверенной поступи все еще было далеко. Собственная проблема с родственной душой уже казалась менее катастрофической: ей стоит сосредоточиться на тех, кто ее любит и ею дорожит, а не думать о том, как добиться любви незнакомки. Эта рана все еще не то что заживала – по ощущениям, в ней кто-то проворачивал раскаленный прут, но Маки была таким человеком, который способен подолгу игнорировать любую боль, если того требовала цель: профессиональный спорт зачастую взращивает как раз таких безумцев. – Отчего же, знаю, – ответ ее удивил, как и ожесточившийся тон Мегуми. Когда он рассказывал о матери и о Тоджи, голос звучал мягко и аккуратно, но сейчас фраза вышла более хлесткой. – Много ли ты знаешь одиночек, у которых соулмейты умерли? – Наша соседка Цукаса, помнишь, старушка такая? Да и в домах престарелых таких полно, – немедля ответила Маки. Существовала целая госпрограмма, по которой одиноким старикам предоставлялись дома-коммуны: хотя она таким не интересовалась, стоявшие повсюду рекламные щиты, показывающие стариков за игрой в маджонг, уже въелись в память так, что Маки выдала это на автомате. – А из молодых? Далеко не всем удается дожить до старости. Девушка всмотрелась в лицо рядом: он явно хотел подвести ее к какому-то выводу и это вновь неуловимо напомнило ей Нобару. Или все люди, не верящие в соулмейтов, одинаковые, или же у нее просто Нобара головного мозга и она видит только то, что хочет. – Хочешь сказать, у нас запрещено не иметь соулмейта? Мегуми хмыкнул: – Вроде того. Сейчас, я так понимаю, уже такого почти нет: кассир в комбини возле нашего дома потерял своего соулмейта в прошлом году, но он остался на месте. Думаю, это потому что никто всерьез не воспринимает продавцов из комбини и не станет интересоваться их жизнью. Но до сих пор одиночек часто переселяют в другие места, чтобы, знаешь ли, не портили настроение обычным счастливым парочкам. С новыми знакомыми особо не будешь распространяться о себе, так что иллюзия прекрасной жизни сохраняется. Пока слушала, Маки начинала смутно припоминать: во дворе была девочка, Нишимия кажется. Сейчас она даже не помнила, как та выглядела, всплыло только то, что с Май они дружили крепко, а Маки шла как бы в довесок. Точно, из-за этого она даже по-детски то ли ревновала сестру, то ли завидовала тому, что выбрали не ее. Но в какой-то момент Нишимия перестала выходить гулять. За несколько дней сестры только раз увидели ее издалека возле подъезда, всю заплаканную, но, когда они начали кричать и звать подругу, ее такая же заплаканная мать тут же увела девочку в дом. Еще через несколько дней они уехали, а мать близнецов дала какой-то расплывчатый ответ – что-то про переезд и новую жизнь. Получается, по словам Мегуми, поводом для переезда стала не новая жизнь, а смерть? – Ты это помнишь? Что вас планировали переселить? Мегуми, сжав губы, мотнул головой. – Хуже. Судя по разным данным, в нашем детстве одиночек отправляли во какие-то фильтрационные лагеря. В тот момент я был бы детдомовцем, а с отцом бы случилось непонятно что. Маки не знала, как ей сформулировать хотя бы один из вопросов, теснившихся в голове от слов Мегуми. Она остановилась возле скамейки и заставила его сесть, а сама устроилась напротив и просто продолжила смотреть на него, ожидая, что он сам соберется с мыслями и продолжит объяснять. На всякий случай девушка оглянулась по сторонам: большинство бегунов уже разошлись, а собачники явно не могли их подслушать из-за лая их питомцев. Мегуми, невольно заерзавший под требовательным взглядом Маки, вздохнул: – Я не знаю, что тебе рассказать, потому что какой-то официальной информации нет и никому не удалось найти четких координат хотя бы одного фильтрационного лагеря. В тех статьях, что я читал, были только истории отдельных людей, которым удалось оттуда сбежать: все говорили, что их подозревали в смерти соулмейтов, проверяли на алиби, даже на верность родине. Многих отправляли работать бесплатно на каких-то жутких условиях, и никому не разрешалось увидеть родных. Маки устало потерла лоб: история звучала настолько кошмарно, что с трудом верилось в ее правдивость. – Как государство смогло бы скрывать исчезновение стольких людей? И как можно скрыть какие-то лагеря в такой маленькой стране, чтобы никто не нашел доказательств их существования? Вопросы были вполне разумные, по мнению Маки, но Мегуми почему-то начал заметно раздражаться. Он почти закатил глаза, но вместо этого посмотрел куда-то вбок, будто там находился источник его терпения, а потом медленно выдохнул. – Отец Юджи оказался в таком лагере, когда его родственная душа умерла. Он смог выжить и бежать за границу, но далеко не всем так везет. С моим могло случиться то же самое, и мы с тобой сейчас разговариваем только по милости Оги. Можешь сама у него спросить, он наверняка тебя просветит. – Как будто я нападаю на тебя, это всего лишь вопросы, – сама Маки не стала скрывать раздражения, услышав интонацию Мегуми. Он говорил с ней как с ребенком, спрашивающим без конца одни и те же глупые очевидные вещи. – В нашей стране за такие вопросы можно и поплатиться, – прямо заявил Мегуми. Маки закусила губу: она знала, что соулмейтов нельзя подвергать сомнению – это грозило штрафом, а при повторном нарушении еще чем похуже. Отец так долго обсуждал с разными людьми этот законопроект, что она против своей воли запомнила поправки в деталях. При этом девушка не вдумывалась особо в происходящее: отчасти из-за того, что для отца это было важно, а она испытывала отвращение ко всему, что он считал важным, отчасти из-за того, что не видела в этом проблемы. Соулмейты существуют уже кучу лет, кому придет в голову в них сомневаться? Бесполезная трата государственных ресурсов. Но теперь она постепенно осознавала границы загона, внутри которого находилась. Не смотри за забор, не поднимай глаза к небу. – Хорошо, тогда займись моим образованием. Скинь, где ты все это читал, разберусь, – Маки встала, отряхнула невидимую грязь со штанов и обернулась на Мегуми: – Ты идешь? Он молча моргал, удивленный переменой в ее настроении. – Но не думай, что так легко меня убедил в отсутствии соулмейтов. Я и без тебя была в курсе, что у власти одни обсосы, в конце концов я дочь одного из них, – она смотрела уверенно, стараясь этой уверенностью заслонить все, что осталось внутри. Разговор не исцелил ее чудесным образом, он просто послужил отвлечением. Май как-то заявила, что вылечит ей головную боль, и со всей дури вонзила ногти в мизинец: “Видишь, голова уже не так сильно болит?” Схожим образом общение с Мегуми подействовало и в тот момент: чтобы не ощущать себя так, будто ее душу заперли в блендере, можно прибегнуть к самообману – на свете есть более важные вещи, чем твои жалкие страдания, как не стыдно их нянчить, когда такое происходит?

***

С этого времени Маки была хотя бы в состоянии имитировать, что она в норме. Слегка взгрустнула, с кем не бывает. Важнее, что сейчас она ходит как обычно, говорит как обычно, двигается как обычно, смотрит как обычно, улыбается, когда это уместно, и делает серьезное лицо, когда нужно. Она никак не мешает остальным и не беспокоит своих близких, разве что немного разучилась радоваться, грустить или хотя бы беспокоиться: боль нельзя было запереть отдельно от души, поэтому пришлось зарыть поглубже их обеих. О том, что погребены они заживо, напоминали только вернувшиеся приступы панических атак. Но вообще-то ей стоило притворяться получше. Например, лучше бы перестать думать о том, что Тоджи оказался чуть ли не в рабстве у ее отца и что его истории про родственную душу имеют одну маленькую, но важную упущенную деталь. И уж тем более не думать об этом прямо во время того, как он разглагольствует насчет соулмейтов рядом с ней. – С тобой все в порядке? Воду попила? – Просто собираюсь с силами перед тем, как поеду домой, – хотя бы ложь все еще слетала с языка легко и непринужденно. Тоджи скривился: – Повторяю: я не вынуждаю тебя идти к ним прямо сейчас. Маки махнула рукой, отворачиваясь. Может, он и правда этого не хочет, но, кто знает, вдруг ему придется поплатиться за ее медлительность. – Ты сам вечно говоришь, что скучные взрослые дела надо в первую очередь выполнять. – Это Мегуми говорит, – ухмыльнулся Тоджи. – А я говорю, что их надо спихивать на того, кто лучше справляется. Или подождать, пока кто-то не выдержит и сделает все за тебя. – О, хочешь поговорить с отцом за меня? – Маки слегка вытянула уголок губы, как делала обычно, когда хотела показать, что шутит. – Моей выдержке позавидует любой. “Может, все же стоило отправить вместо себя Мегуми”, – поневоле мелькнула трусливая мысль, когда Маки уже стояла на пороге родительского дома. Она тряхнула головой, надеясь, что мысль от этого движения сама как-то выпадет. Не так уж она боялась, скорее, заранее устала от того, что ей предстоит. Ключ в дверной замок она вставила громко, но в дом зашла мягким шагом, привычно неосознанно впитывая всеми органами чувств обстановку дома. До нее донесся слабый запах броженого спирта, но на первом этаже было тихо. Маки бесшумными шагами прошла мимо гостиной и заглянула на кухню: там хлопотала мать, привыкшая в собственном доме действовать тоже неслышно – этому в свое время она и научила дочерей ее в том возрасте, когда шуметь для них было естественной частью жизни. Мать стояла спиной, и Маки, не утруждая себя лишними разговорами об одном и том же, проследовала дальше, на второй этаж, где была ее комната. Отец, вопреки ожиданиям, не спал у себя, а занимался куда более интересными вещами, если таковыми можно назвать переворачивание с ног на голову всего в комнате дочери. Маки сделала глубокий вдох и потерла переносицу: ни страха, ни злости не было – только бесконечная усталость. Скрестив руки на груди, она прислонилась плечом к дверному косяку: – Молодец, а теперь аккуратно сложи все в чемодан. Он под кроватью, если ты еще туда не добрался. Отец дернулся, напомнив Маки крыс, которые застревали в ловушках-липучках в их саду, но впечатление быстро развеялось: он, до этого на коленях вытряхивавший ее ящики, резко выпрямился и, стараясь придать степенности своим движениям, медленно поднялся на ноги. – Ты. Маки дернула бровью, услышав столь очевидное замечание, и на всякий случай расцепила руки: защищаться и отвечать гораздо быстрее со свободными конечностями. – Отличное замечание. Поздравляю, мозги еще пропиты не все. – Ты, – повторил Оги, будто не услышав ее комментария. – Думала прятаться, думала, я ничего не узнаю? Какого хрена ты натворила? – Просвети, – безразлично бросила Маки, проходя внутрь. Отец не заслуживал даже ее притворства, поэтому девушка не утруждала себя: говорила ровным тоном, не особо слушала, а просто делала то, зачем пришла. На помощь Оги в собирании вещей явно рассчитывать не придется. Первым делом она закинула в карман чемодана нижнее белье, с облегчением увидев, что отец к нему не притронулся. Возможно, ей стоило раскидать свои трусы и прокладки везде – такие, как ее отец, ненавидели женщин а той же степени, в которой боялись всего женского. Маки решила, что начнет собираться так же, как и на любой другой выезд – соревнования в разных городах и странах приучили ее собираться быстро и иметь мысленный список вещей первой необходимости, – а потом уже добавить все остальное, что поместится. Она действовала доведенными до автоматизма движениями, обходя отца как предмет мебели, но все же не теряла его из поля зрения. Из-за этого полностью абстрагироваться от его воплей не получалось: они все равно долетали до Маки фрагментарно, будто пробивались через помехи на линии. Белье – на месте. “Все ты виновата”. Домашняя одежда – на месте. “Чертова истеричка”. Обезболы, таблетки (если приступы повторятся, не забыть продлить рецепт) – на месте. “Если бы ты не повела себя, как последняя…” Сменная одежда: джинсы – две пары, толстовки, майки, футб… “Позорище, нас всех опозорила”. Вот футболка, нужна еще пара маек, куда он мог их закинуть? “Тогда еще Юту упустила, сейчас на что рассчитывала? Я на что рассчитывал?” О, вечернее платье, почему бы и нет? Это единственное, что Маки выбрала сама, а не появившееся в шкафу по воле матери. “Пихнули на какую-то деревенскую шаболду”. Тогда можно еще пару нарядных вещей закинуть – места пока хватает. “Неудачница и есть”. Обувь, чуть не забыла. “Не смей сюда ее водить”. И надо пальто с курткой прихватить, когда вниз спустится. “Кто род продолжит”. Тут Маки уже не смогла удержаться и хихикнула. Она думала, что смех прозвучит практически бесшумно, ведь ее лица не было видно: слишком была занята тем, что пыталась застегнуть чемодан, придавив его коленом. В этом и заключался просчет – Маки упустила отца из виду. Когда он схватил ее за завязанные в хвост волосы и дернул на себя, это было больше неожиданно, чем больно. Что-то в груди подлетело, но Маки в один миг мысленно запихнула это что-то обратно. Отец уже давно так не делал, ведь она прекрасно знала, как действовать в этом случае, но, видимо, все же выпил слишком много и забылся. Однако Маки помнила: прижала его ладони к голове и стремительно переместилась за отца, выворачивая ему руку. Она оттолкнула его к столу и резко схватила за затылок, прикладывая головой об стол. Взгляд упал на стену над столом: на шнурках с маленькими красными прищепками висели фотографии с друзьями, открытки из разных городов и детский рисунок Май – раньше на день рождения они часто обменивались картинками того, как представляли друг друга в будущем. Пожалуй, она может немного побыть сентиментальной. Ударив отца локтем по спине, чтобы вышибить из него воздух, Маки одним движением сорвала рисунок и пару фотографий и отошла к чемодану. Засунуть это в передний карман – дело одной секунды. Осознание, что отец пришел в ярость, а значит, слабо воспринимает боль, заняло и того меньше. Девушка развернулась вместе с чемоданом и толкнула его под ноги отцу: задержка получилась небольшая, но этого хватило, чтобы она смогла встать на ноги и занять удобную позицию. Правда, Оги, споткнувшийся об чемодан, тоже обратил ситуацию в свою пользу: заметив что-то на полу, он поднял это, резким движением стряхнув с предмета повисшие на нем вещи. У Маки одновременно возникло две мысли: “черт” и “о, вот где были майки”. Во рту почему-то заранее собрался металлический привкус, хотя отец на этот раз не успел еще ее ударить. В руках у него оказалась рапира – штука старинная, коллекционная, но, по счастью, предназначенная для фехтования, то есть не заостренная, а со специальным тупым наконечником. Четыре грани лезвия были затуплены, но получить удар подобным все равно неприятно. – Эта рапира тупее тебя, положи, пока не поранился, – доброжелательно посоветовала Маки, параллельно смещаясь ближе к кровати, стоявшей в центре комнаты. Как и ожидалось, Оги от этой рекомендации разозлился еще сильнее. – Надо было бить тебя почаще, глядишь, и определили бы тебе нормального парня, – и пошел на таран, совершенно не думая о том, как грамотно пользоваться оружием – в конце концов рапиристка была в семье только одна. Маки же прокатилась по атласному покрывалу и сдернула его с кровати. На актерских курсах, где училась Май, давали основы сценического боя, и та научила сестру, как красиво обезоружить противника какой-нибудь шторой. Маки тогда усомнилась, насколько действенным способ будет в реальности, но в этот раз внезапно получилось. Брать слова обратно она не будет – с умелым бойцом вроде Тоджи вряд ли такое прокатит. Однако в этот раз ей удалось обвить гарду покрывалом и дернуть ее на себя, обезоружив отца. Девушка подтянула к себе рапиру: гарда была вычурной, но ручка – удобной, такое оружие и в самом деле непросто выхватить у того, кто держит его правильно. Рапира сама легла Маки в руку, и девушка сразу почувствовала себя увереннее. Размашистым движением она бросила покрывало в лицо отцу и, воспользовавшись его временной слепотой, прицельно уколола тупым наконечником в солнечное сплетение. Он, охнув, наклонился вперед, и Маки наградила его легким щелчком лезвием по уху: удар был слабее пощечины, с целью всего лишь оглушить. Сохраняя то же ледяное спокойствие, она поставила на колеса упавший набок чемодан и, решив оставить рапиру себе, вышла из комнаты. Не успела она сделать шаг до лестнице, как на руке, сжимавшей оружие, повисла мать. – Ну что ты такое творишь, а? Что делаешь? Люди что подумают? Раньше от такого обилия проявлений родительской любви у Маки давно бы задергался глаз, но сейчас ей было все равно. – Пусти, – безразлично бросила она, пытаясь пройти мимо, но мать не сдавалась, всем весом давя книзу и громко причитая. Маки выпустила рапиру из ладони, чтобы выдернуть руку, не поранив мать, и в этот же момент ощутила мощный удар в икроножную мышцу, поставивший ее на колени, и последующий пинок по почкам, который даже выбил дыхание. Маки сверкнула взглядом в сторону матери: ненависти в ней не было, лишь усталое разочарование. Наверное, наивно было думать, будто ее мать встанет на сторону своего ребенка, но Маки была бы благодарна хотя бы за невмешательство. Помогать избивать свою дочь – это уже слишком даже для нее. Девушка хватала ртом воздух, пытаясь параллельно пошевелиться, отползти подальше, но отец дернул ее за ногу к себе. Легкие заработали единомоментно, и Маки тут же заставила себя двигаться активнее: перевернулась на спину и сделала короткий выпад пяткой, по удаче попав прямо в нос. Она воспользовалась временным замешательством и тем, как мать, охая, тут же устремилась к мужу, поневоле выступая живым щитом между ними. Встав на ноги, Маки немного подвигала головой, плечами и ногами, проверяя, все ли в порядке, и встала в боевую стойку. Оги же отшвырнул жену от себя к стене. Маки не проводила ее взглядом: у нее не будет жалости для той, что сама выбрала свою судьбу. Он двинулся к дочери, и именно в этот момент Маки, не оборачиваясь, резко осознала свое положение в пространстве. Спереди отец, за спиной в одном шаге лестница. Грудь сдавило как от удара, а тело отказалось подчиняться и застыло, как будто Маки не живой человек, а картонная фигура в полный рост. Все вновь повторится, только на этот раз она не отделается легкими травмами, а точно умрет. Время остановилось для Маки, но не для ее отца: пока она не могла шевельнуть и пальцем, он продолжал идти на нее. И все это время она делала худшее, что можно сделать в подобной ситуации – вместо того чтобы сосредоточиться на реальности вокруг, пыталась взять все под контроль. Все, что ей оставалось делать, – наблюдать за тем, как отец идет прямо на нее и размашистым ударом по голове сваливает с ног. Маки поневоле отметила, что движение было слишком широким и она бы успела уклониться, перехватить, добавить встречный… Но это все могла сделать та Маки, которая не цепенела, боясь сделать шаг назад. Маки сейчас была способна лишь ощутить звон в ухе, куда пришелся удар, и боль в ребрах, встретившихся с тумбочкой. Но зато теперь, когда позади была лишь стена, к ней постепенно возвращалась способность двигаться. Однако этого было недостаточно, чтобы суметь что-то противопоставить Оги – сперва бы научиться вновь дышать нормально. Раздался звон битого стекла. Ощутив на лице крохотные осколки, Маки часто и глубоко задышала, а отец слегка ссутулился и как будто запутался в собственных ногах. Он упал рядом с Маки, открыв ей вид на человека, стоявшего сзади. Май, крепко сжимавшая горлышко от бутылки с торчащими заостренными краями, огромными глазами внимательно смотрела на лежавшего перед ней без сознания Оги, а потом сделала небольшой шаг и слегка толкнула в плечо его ногой в ботинке – он слегка мотнулся, но никак не отреагировал. Она обернулась к сестре, и от ее удивленной широкой улыбки и блеска в глазах Маки поневоле тоже захотелось засмеяться. – Всегда мечтала так сделать, – шепотом, словно боялась разбудить лихо, произнесла она. – С почином, – поздравила Маки, медленно возвращая себе вертикальное положение. Май, быстро оценив обстановку, подхватила чемодан и пошла вниз. Маки, вспомнив о рапире, прихватила ее, а заодно и все свои пальто и куртки в нижнем шкафу. Покидали дом быстро – мать явно не даст отцу поспать и быстро приведет его в чувство, а дальше события станут развиваться непредсказуемо: отец мог как смириться с унижением, так и начать сражение до последнего выжившего. – Спа… Спасибо, – прокашлявшись от непонятно откуда взявшейся хрипотцы в голосе, сказала Маки, пока они ждали такси за воротами. – Ты пришла очень вовремя. – А то, – с деланной бодростью отозвалась Май. Ее руки все еще мелко подрагивали: это был первый раз, когда она дала отпор отцу самостоятельно, адреналин явно зашкаливал. Маки крепко сжала ладонь сестры, передавая ей свое спокойствие. Когда-то подобные победы ей тоже пьянили голову, но она довольно быстро перестала получать от них удовольствие. Что толку в одной драке, когда противник владеет всей твоей жизнью. – Откуда ты узнала, что я приду сюда? – пусть Маки и была благодарна, все же ей не нравилось то, какой опасности сестра могла себя подвергнуть. Хотелось найти крайнего. Можно было начать с себя, а можно – с кого-то из Фушигуро, знавших о ее планах. Глубоко вздохнув, Май сжала пальцы Маки и серьезно посмотрела на нее: – Мы с тобой были родственными душами задолго до того, как получили соулмейтов. – Она облизнула губы, как обычно делала, когда готовилась сказать что-то, в чем боялась признаться, и резко вдохнула, но почему-то передумала: отвернулась и тихо медленно выдохнула. Быстро взяв себя в руки, сестра добавила с обычной полунасмешливой интонацией: – Не в лесбийском смысле, естественно. И поэтому не смей говорить, что собираешься сидеть в своей квартире посреди нигде и спать на бетонном полу. Поживешь у нас, а завтра я вызову нормальную бригаду строителей, сделают быстро и красиво. – Май, что ты… – Маки медленно моргнула, ощутив, как ее мозг, переставший чувствовать опасность, мгновенно расслабился и попытался погрузить ее в сон. Или же она умудрилась получить легкое сотрясение – левое ухо все еще слышало плоховато. Девушка смутно помнила, что хотела что-то спросить, что-то уточнить, но мысль как будто прошла по краю сознания, избежав попадания в мозг. – О деньгах не беспокойся. Наши с тобой счета, которые отец оформил как подарок в день обретения соулмейтов, я еще в прошлом году переписала на наши имена. Там с нашего рождения уже такая сумма накапала, что можно новый дом построить и еще лет пять жить, не работая. Мы поступим так… Маки долго смотрела на сестру, которая разглагольствовала, не заботясь о том, слушает ли, понимает ли ее она. Май выглядела уверенной в себе, знающей, что она делает, готовой взять на себя ношу за двоих – полной противоположностью той девочки, что жила в доме, оставшемся позади них. И этот вид надломил что-то внутри Маки. Чувства прорвались сквозь стену равнодушия, которую она так старательно выстраивала, попросту взяв числом. В один миг в ней скопилось столько всего разнообразного, что трудно было сдержать или хотя бы попытаться понять, что именно она ощущает: гордость за сестру, и радость за то, какой хорошей взрослой она смогла стать, и грусть от утраты того, что их связывало раньше, ее роли защитницы, и злость на то, что из Маки вышла совершенно никудышная взрослая, неспособная справиться самостоятельно ни с чем, и облегчение от того, что дом родителей, который они никогда не могли назвать своим, теперь навсегда оставлен позади, и слабая надежда на то, что все может быть иначе и станет иначе. Плакать она разучилась давно, к тому же не видела в этом смысла: еще в детстве поняла, что ее слезы никому не нужны и ни к чему не приведут. Маки быстро научилась игнорировать краснеющие глаза и неприятные ощущения в носу и горле, и чем старше становилась, тем проще было запирать это внутри. Поэтому, ощутив одновременно количество эмоций, с которым ни один здоровый человек бы не справился, она поступила по-своему. Сев на бордюр, Маки расхохоталась в голос.