Часть 14 Крах истинности

Крах истинности «Иногда любовь рушится не потому, что исчезает. Иногда её просто хоронят под ложью, настолько грязной, что даже правда боится поднять голову». Сеул. Клуб «Octagon». 23:30. Ночь в Каннаме была густой, как дорогое красное вино. Над стеклянными башнями клубился влажный воздух, в котором смешались запахи дождя, бензина, дорогих духов и жареных каштанов от уличных тележек. Но внутри Octagon мир был другим. Там не существовало ни времени, ни морали. Только ритм. Глухой, тяжелый бас бил в грудную клетку так, будто сердце клуба билось вместо человеческих сердец. Неоновые огни вспыхивали алым, фиолетовым и холодным электрическим синим, превращая танцпол в океан тел. Сотни людей двигались как единый организм. Плечи касались плеч. Губы почти задевали чужие уши. Кожа блестела от тепла и возбуждения. Запахи были такими плотными, что казалось — их можно пить. Виски. Текила. Цитрусовые коктейли. Горький дым дорогих сигар. И сладкие феромоны омег, растворяющиеся в воздухе. Чонгук ворвался в этот хаос как буря. Его дыхание было быстрым. В кармане пиджака обжигал телефон. На экране — десятки пропущенных вызовов. Тэхён. И каждый из них казался иглой в сердце. В голове снова и снова звучала фраза: — Отец ждет нас на ужин в субботу. Гук улыбался, когда говорил это Тэхёну утром. Он хотел сделать следующий шаг. Хотел представить его семье. Хотел назвать своим официально. И сейчас его распирало от счастья. Он хотел найти Тэ. Обнять. Закружить прямо здесь, среди неонового безумия. Но судьба иногда смеётся громче, чем музыка в ночных клубах. В VIP-зоне его остановил Гон У. Он стоял у барной стойки, лениво вращая бокал с янтарным виски. На лице — странная смесь жалости и любопытства. — Гук-и… Чонгук нахмурился. — Где Тэхён? Гон У вздохнул. Слишком театрально. — Я не хотел говорить… Гук почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. — Что. — Он… поднялся на третий этаж. Пауза. — С каким-то альфой. Ещё пауза. — В четвертую приватную комнату. Мир треснул. Не громко. Тихо. Как трескается лед под ногами. — Повтори. — Я видел своими глазами. И в этот момент Чонгук перестал слышать музыку. Он больше ничего не слышал. Только собственную кровь в ушах. Он рванул к лестнице. Охрана попыталась остановить. Но Чонгук был сильнее. Его ярость была нечеловеческим. Третий этаж встретил его приглушенным светом и бархатной тишиной. Здесь не было танцпола. Только закрытые двери. Приватность. Секреты. И у одной из дверей Чонгук остановился. Потому что почувствовал запах. Сначала — клубника , потом черная смородина. Тёплая. Сладкая. Та самая, от которой у него всегда кружилась голова. Запах Тэхёна. Но поверх него лежал другой. Тяжёлый. Густой. Табак. Мускус. Чужой альфа. Челюсть Чонгука сжалась так, что скрипнули зубы. И он выбил дверь. Комната была залита мягким золотым светом. Шёлковые простыни на широкой кровати блестели как вода. И там… Чонгук увидел Тэхёна. Его волосы были растрёпаны. Губы приоткрыты. Глаза закрыты. На его коже играл теплый свет ламп, делая её почти медовой. И рядом был мужчина. Альфа. Который держал его за подбородок и прижимался губами к его губам. Неоновая ярость вспыхнула в голове Чонгука. — ТВАРЬ! Его голос прогремел как выстрел. Он бросился вперёд. Кулаки уже сжимались. Но чьи-то руки схватили его. Юнги. Хосок. Они вцепились в него мертвой хваткой. — Чонгук, остановись! — Отпусти меня!!! Он рычал. Дико. Бешено. — Я убью его!! Хосок кричал прямо ему в ухо: — Он не стоит того, чтобы ты гнил в тюрьме!! Но Чонгук уже не слышал. Его глаза были красными. И в них умирала любовь. Тремя часами ранее Тэхён выглядел так, будто его создал художник. На нём была тонкая шелковая рубашка цвета ночного неба. Ткань мягко ложилась на плечи и почти светилась в неоновом свете. Узкие кожаные брюки подчеркивали длинные ноги. Кайал делал его глаза глубокими. Темными. И невероятно живыми. Он сидел за столиком. Перед ним стоял высокий стакан апельсинового сока. Лёд тихо звенел. Тэхён медленно помешивал трубочкой. Он не пил алкоголь. Потому что сегодня ждал Гука. Рядом сидел Чимин. Его глаза сияли как у ребёнка. — Тэ, ты бы видел этот хронограф! Он достал маленькую коробочку. — Ограниченная серия. — Для Юнги? — Конечно. Чимин улыбнулся. — Я хочу увидеть его лицо, когда он откроет. Тэхён тихо рассмеялся. Его голос был мягким. — Любовь делает нас сумасшедшими, Чимини. Чимин ткнул его в плечо. — Ты говоришь это так, будто сам не такой. Тэхён поднял глаза к потолку. И тихо прошептал: — Amore mio… — Что? — переспросил Чимин. Тэхён улыбнулся. — Ничего. Потом тихо добавил, почти шёпотом: — La mia vita… Моя жизнь. Он говорил о Чонгуке. Даже когда его не было рядом. —Я должен найти Юнги, Тэ Тэ ,– сказал Чимин и поспешно ушел в глубь клуба. Чрез несколько минут что-то изменилось. Сначала — лёгкое головокружение. Потом тепло в животе. Странное. Тяжёлое. Тэхён нахмурился. — Черт… мне как-то… Комната поплыла. Музыка стала глухой. Свет — слишком ярким. — Мне нужно в туалет. Он встал. Но пол под ногами словно стал мягким. Коридор растянулся. И последнее, что он услышал, был чей-то голос рядом: — Пойдем, я помогу. Утро Солнечный свет был жестоким. Он резал глаза. Тэхён проснулся на холодной простыне. Голова раскалывалась. Тело ломило. Он медленно сел. Комната была пустой. На полу валялась его рубашка. Сердце заколотилось. — Что… В памяти была пустота. Черная. Он быстро оделся. Руки дрожали. Ему нужно было найти Гука. Только он мог всё объяснить. Только он мог защитить. Университет Во дворе было шумно. Студенты смеялись. Солнце грело каменные ступени. И среди них сидел Чонгук. В центре компании. Как король. Омеги вокруг смеялись. Один даже держал его за руку. Тэхён подбежал. Дыхание сбилось. — Гук! Все обернулись. Чонгук медленно поднял глаза. И в них не было ничего. Ни тепла. Ни любви. Только лед. — Что происходит? — голос Тэхёна дрогнул. — Почему ты не брал трубку? Пауза. — Твоя любовь… она была такой короткой? Чонгук усмехнулся. Холодно. — Любовь? Он встал. Медленно подошёл ближе. — Ты про ту любовь, которую продавал вчера в приватной комнате? Слова ударили сильнее пощёчины. — Гук… я ничего не помню… — Замолчи. Голос Чонгука стал жестким. — Слушай меня, шлюха. Вокруг стало тихо. — Если ты ещё раз подойдешь ко мне или моим друзьям… Он наклонился ближе. — Я забуду, что ты омега. — Гук… пожалуйста… — Уезжай из этого города. Тишина стала мёртвой. — Ты для меня мертв. Тэхён стоял неподвижно. Словно его душу только что вырвали из тела. Позже он сидел на полу в квартире Чимина. Слёзы тихо текли по щекам. Юнги говорил в телефон глухо: — Я видел это своими глазами. Чимин кричал: — Он пил только сок!! Но слова уже ничего не меняли. Потому что когда человек хочет поверить в предательство — правда становится ненужной. Чимин поссорился с Юнги. Они расстались и Чимин уехал в США к отцу а потом переехал насовсем. А Чонгук… Чонгук демонстративно целовал других омег. Называл их «чистыми». «Настоящими». Каждый раз ломая сердце того, кто был его истинным. Тэхён хотел докричаться до него. Хотел схватить за плечи, встряхнуть, заставить хотя бы на секунду остановиться и подумать. Он хотел сказать простую, очевидную вещь — ту, которая для любого в их мире была бы железным аргументом. Он не мог переспать с тем альфой. Он — помеченный доминантный омега. Его тело принадлежало только одному запаху. Одному голосу. Одному прикосновению. Чон Чонгуку. Любой другой альфа даже приблизиться к нему не смог бы без того, чтобы его организм не отреагировал болью и отторжением. То, что видел Гук в той комнате… Это была иллюзия. Грязная, тщательно подготовленная ловушка, созданная людьми, которым было выгодно разрушить их. Тэхён хотел это объяснить. Хотел крикнуть: — Гук, guardami! Посмотри на меня! Это не мог быть я! Но Чонгук уже не смотрел. Он превратился в странную, почти пугающую метафору. Существует старая статуэтка трёх обезьян. Одна закрывает глаза — не вижу. Вторая закрывает уши — не слышу. Третья закрывает рот — не говорю. Так вот… Чонгук вдруг стал всеми тремя сразу. Он не хотел видеть правду. Не хотел слышать объяснения. И не хотел говорить ни слова, кроме тех, что ранят. И в какой-то момент Тэхён вдруг почувствовал, как внутри него что-то тихо ломается. Он понял одну простую вещь. Он устал оправдываться. Потому что его альфа… его истинный… должен был хотя бы попробовать услышать. Должен был хотя бы на секунду усомниться. Должен был сказать: — Объясни. Но этого не произошло. И тогда Тэхён медленно опустил глаза. Слова застряли в горле. Потому что внезапно он понял ещё одну горькую правду. Если бы он оказался на месте Чонгука… Если бы увидел своего истинного в чужих объятиях… Его собственная ревность тоже могла бы оглохнуть. Иногда любовь делает людей мудрыми. А иногда превращает их в существ, которые слишком боятся правды, чтобы дать ей хотя бы один шанс. И однажды ночью Тэхён понял. Больше стучаться в закрытую дверь бессмысленно. Он собрал один чемодан. Открыл окно. Ночной ветер пах клубникой и дождём. Тэхён тихо прошептал в пустоту: — Addio, amore mio… Прощай, любовь моя. И город, который обещал ему счастье… стал его личным адом. Автобус уехал на рассвете. А в воздухе ещё долго оставался запах увядающей клубники. Когда Чонгук наконец понял, что университет опустел из-за побега одной единственной омеги, он вдруг осознал страшную, почти абсурдную правду. Опустел не только университет. Опустел весь его мир. Кампус, где ещё вчера звенел смех студентов, теперь казался чужим. Деревья, под которыми они когда-то сидели с Тэхёном, стояли неподвижно, как немые свидетели его глупости. Солнце светило так же ярко, но цвета вдруг потускнели, будто кто-то убавил насыщенность самой реальности. Даже воздух изменился. В нём больше не было той сладкой, почти невыносимо родной ноты клубники и чёрной смородины. Чонгук стоял на парковке, сжимая ключи так сильно, что металл впивался в ладонь. И в голове звучала только одна мысль: Он ушёл. Не на день. Не на неделю. Навсегда. Гук медленно сел в машину. Чёрный Lamborghini Aventador SVJ тихо заурчал, как хищник, которого разбудили среди ночи. Эта машина была создана для скорости, почти безумной. Максимальная скорость — около 350 километров в час. Когда двигатель взревел, звук был похож на рык зверя, вырвавшегося из клетки. Чонгук выехал на пустую ночную трассу Сеула. Огни города растянулись длинными золотыми линиями. Спидометр начал подниматься. Асфальт под колёсами превращался в размытое серое полотно. Ветер бил в лобовое стекло так, будто пытался остановить его. Но Чонгук не снижал скорость. Руки на руле были неподвижны. Глаза — пусты. Он уже почти ничего не чувствовал. Только тупую, бесконечную боль. Перед ним тянулась дорога вдоль тёмной воды Han River. Река Хан. Та самая, у которой они когда-то гуляли ночью. Тэхён тогда смеялся, запрокинув голову, и ветер путал его волосы. — Гук… смотри, как красиво… Чонгук моргнул. И вдруг реальность стала странной. Будто время замедлилось. Перед глазами начали вспыхивать кадры. Как в кино. Первый. Тэхён сидит на траве у реки Хан и держит клубнику в пальцах. — Если съешь последнюю — я обижусь. Второй. Тэхён смеётся так громко, что прохожие оборачиваются. — Ты ужасно ревнивый, Чонгук. Третий. Ночь. Балкон. Тэхён тихо шепчет: — Amore mio… И кладёт голову ему на плечо. Четвёртый. Его глаза. Тёплые. Счастливые. И вдруг… Тот последний кадр. Дверь приватной комнаты. Искажённое лицо Чонгука. Крик. — Тварь! Чонгук резко вдохнул. — Нет… Руль чуть дёрнулся. Спидометр показывал 320 км/ч. И впереди дорога резко изгибалась у моста. Шины взвизгнули. Машина сорвалась с траектории. Мир снова стал медленным. Нереально медленным. Ламборгини ударилась о ограждение. Металл закричал. И машина… полетела. На долю секунды Чонгук увидел под собой чёрную воду реки. И в этот момент в голове возник последний образ. Тэхён. Стоит на ветру. Улыбается. Солнечный свет играет в его волосах. И Чонгук вдруг почувствовал странное спокойствие. Почти облегчение. Он тихо прошептал в пустоту: — Тэ… Ему казалось, что его душа умерла ещё тогда, в тот день, когда он прогнал его. И сейчас тело наконец догоняет её. Теперь не будет той боли. Того пустого мира. Того запаха, которого больше нет. Машина перевернулась в воздухе. Стекло разлетелось. И чёрная вода реки Хан поднялась навстречу, как холодные объятия судьбы. Машина ударилась о воду тяжело, как падающая звезда, которая не успела догореть в небе. Ледяная вода реки Хан мгновенно сомкнулась над чёрным корпусом Lamborghini Aventador SVJ. Удар был глухим. Секунда — и салон начал заполняться водой. Сначала тонкой струёй через разбитое стекло. Потом — бурным потоком. Холод был таким резким, что тело на мгновение перестало слушаться. Чонгук судорожно вдохнул. Пузырьки воздуха поднялись вверх, танцуя в мутной темноте. Машина медленно тонула. Огни города над водой дрожали, как далёкие звёзды. И вдруг мир снова стал тихим. Странно тихим. Только сердце билось медленно. И в этой тишине Чонгук вдруг услышал голос. Мягкий. Тёплый. Тот самый голос, который он мог узнать среди тысяч. Тэхён. Он звучал так близко, будто сидел рядом. Будто снова положил голову ему на плечо. — Amore mio… Чонгук закрыл глаза. Вода уже поднималась к его груди. Дыхание становилось тяжёлым. И голос продолжил, тихо, почти как колыбельную: — Se un giorno ti perderai nel buio… — ricorda… io sono sempre stato la tua luce. Если однажды ты потеряешься во тьме… помни… я всегда был твоим светом. Вода коснулась его губ. Холод проникал в лёгкие. Но голос не исчезал. Он стал ещё мягче. Почти шёпотом. — Ti ho amato anche quando mi hai spezzato il cuore… Я любил тебя даже тогда, когда ты разбил моё сердце. Чонгук почувствовал, как по его щеке скользнула слеза, растворяясь в воде. И последняя фраза прозвучала так тихо, будто сама ночь произнесла её через губы Тэхёна: — E se il mondo ci separa… — le nostre anime si troveranno ancora. И если мир разлучит нас… наши души всё равно найдут друг друга. Последний пузырь воздуха сорвался с губ Чонгука. А где-то в глубине его сознания всё ещё звучал голос, который он слишком поздно понял был единственным домом для его сердца. Перед его глазами снова появился Тэхён. Тот самый. С растрёпанными волосами. С мягкой улыбкой. С глазами, в которых всегда было слишком много света. Чонгук мысленно протянул к нему руку. Губы едва шевельнулись. И прежде чем темнота окончательно поглотила его сознание, он тихо сказал про себя на языке, который Тэхён так любил: — Ti amo, Tae. Я люблю тебя, Тэ. «Иногда истинность не умирает. Иногда её просто изгоняют из сердца, которое оказалось слишком гордым, чтобы признать собственную ошибку».