Часть 22 Когда правда режет глубже ножа

Когда правда режет глубже ножа. «Самая страшная ложь — та, в которую человек верит годами. Но ещё страшнее момент, когда правда наконец открывает глаза… и ты понимаешь, что всё это время обнимал собственного палача». Воздух в комнате для свиданий был тяжелым. Он висел в пространстве густой, липкой пленкой — как смола, которая уже начала застывать, но ещё медленно тянется между пальцами, если попытаться её разорвать. Здесь всегда пахло одинаково. Металлом. Хлоркой. Старой болью. Но сегодня в этом запахе было что-то ещё — почти неуловимое, но страшное. Запах распадающейся души. Тэхён сидел в инвалидном кресле. Тело его было здесь. Но разум… разум словно заблудился где-то в холодных коридорах собственного сознания. Его глаза были широко открыты. Зрачки расширены. Не от страха. От препаратов. От тяжелых доз нейролептиков, которые врачи вводили ему почти механически, как будто пытались погасить пожар внутри человека, просто заливая его водой. Он не двигался. Голова чуть склонилась в сторону. С уголка губ стекала тонкая ниточка слюны. Когда-то эти губы умели улыбаться так, что у людей перехватывало дыхание. Когда-то в этих глазах горела жизнь. Теперь там была только пустота. После того дня, когда Тэхён узнал о смерти Эйрин, его разум не выдержал. Он рвал себе горло ногтями. Не потому что хотел умереть. А потому что хотел вытащить из себя крик, который застрял внутри. Но крик не выходил. Он только рвал кожу. И тогда его перевели сюда — в психиатрическое отделение тюрьмы. Анатомия безумия. В медицинских документах всё выглядело сухо и аккуратно. Реактивный психоз. Всего два слова. Но за ними скрывалась бездна. Врачи быстро поняли, что обычные препараты не справятся. Тэхён был доминантным омегой. Даже в бреду его феромоны оставались сильными. Иногда санитары выходили из палаты с покрасневшими глазами и дрожащими руками, потому что его запах — запах боли, утраты и ярости — буквально выжигал рецепторы. Поэтому ему вводили тяжёлый коктейль. Галоперидол. Аминазин. Дозы, способные превратить человека в тень. И это работало. Тело Тэхёна стало пустым. Мышцы обмякли. Движения исчезли. Он существовал — но как будто вне жизни. А внутри его сознания был другой мир. Серый. Бесконечный. Там не было стен, но были лабиринты. И по этим лабиринтам снова и снова бежала маленькая девочка. С прозрачными крыльями стрекозы. Она смеялась. Иногда падала. Иногда оборачивалась. И каждый раз, когда она протягивала руки, чтобы он её обнял — она исчезала. Оставляя после себя только звук. Тихий. Сломанный. — Папа… Чонгук приходил каждый день. Никто не заставлял его. Никто не знал, что сломало психику Тэхена . Он просто приходил. Иногда рано утром. Иногда поздно ночью. Он входил в палату и долго стоял у двери. Как человек, который боится приблизиться к собственной вине. Потом медленно подходил. Опускался на колени. Брал холодные руки Тэхёна. Прижимал их к своему лицу. И плакал. Не красиво. Не тихо. Он выл. Как зверь, которому вырвали сердце, но оставили жить. Он приносил с собой запах моря. И надежды. Но в мире Тэхёна больше не существовало ни моря, ни надежды. Там была только могильная тишина. Тишина, в которой лежала его дочь. Срывание масок: Исповедь монстра. Дверь комнаты для свиданий открылась. Медленно. Без звука. Она вошла уверенно. Как человек, который знает, что в этом мире нет силы, способной остановить её. Валентина. Та, кого Тэхён звал Тиной. Та, которую он считал своей опорой. Своим ангелом хранителем на земле. Она выглядела идеально. Безупречная прическа. Дорогая блузка. Лёгкий аромат дорогого парфюма. Но лицо её было странным. Не живым. Словно кто-то снял с человека кожу и заменил её тонкой восковой маской. Она подошла к Тэхёну. Медленно наклонилась. Почти коснулась губами его уха. И её голос прозвучал тихо. Но в этой тишине было что-то такое, от чего по коже полз холод. Скрежет. Как будто нож медленно провели по стеклу. — Ты не узнаёшь меня, маленький ублюдок? Она прошипела это слово с наслаждением. — Посмотри на меня… внимательно. В её глазах вспыхнул огонь. Тот самый. Тэхён видел его однажды. Много лет назад. В день гибели своего отца. — V.A.S. — произнесла она медленно. — Vows and Soul. Она почти улыбнулась. — Вероника. Адриана. Севера. Она наклонилась ближе. — И Ника. Голова Тэхёна медленно повернулась. Как будто через толщу воды. Его глаза начали фокусироваться. С трудом. Мучительно. — Да… смотри… — прошептала она. И резко схватила его за подбородок. Ногти впились в кожу. — Смотри на лицо, которое ты когда-то считал родным. Она провела пальцами по своей щеке. — Это — триумф пластической хирургии. Её голос стал холодным. — Пять лет боли. Пять лет операций. После той аварии, где я «сгорела», меня собирали по кускам. Пересадка кожи. Она постучала ногтем по скуле. — Костная пластика. Она коснулась глаз. — Новый разрез. Она улыбнулась. Но эта улыбка была мертвой. — Хирурги лепили меня заново. Как скульпторы. Но знаешь самое смешное? Она наклонилась ближе. — Они думали, что создают человека. А на самом деле… Она прошептала. — Они создавали монстра. Яд мести. Она выпрямилась. Её губы скривились. — Ты правда думал, что я люблю тебя? Она тихо рассмеялась. — О, Тэхён… — Я ненавидела тебя. Каждую секунду. Каждый твой взгляд. Каждое слово. Каждое движение. Потому что в каждом из них я видела её. Твою мать. Её голос стал тяжелее. — Ты пришёл в мою компанию как жалкая поломойка. Помнишь? Она усмехнулась. — Какая ирония. Я наблюдала за тобой. Как учёный за насекомым. Ты жил. Любил. Верил. И даже не подозревал, что находишься под микроскопом. Она наклонила голову. — А твоя дочь… Её лицо исказилось. — Эта маленькая стрекоза. Она сплюнула слово. — Она липла ко мне. Обнимала. Смеялась. Звала «тетя Тина». Её глаза потемнели. — Каждый раз, когда она ко мне прикасалась… её голос стал шёпотом — мне хотелось разбить её голову о стену. Она засмеялась. Сухо. Хрипло. Как птица, питающаяся падалью. — Намджун… Её лицо на секунду стало каменным. — Моя ошибка. Мой сын. Я растила его в Италии. Пока искала твою мать. Но знаешь, что оказалось самым отвратительным? Она наклонилась к Тэхёну. — Он оказался слабым. Весь в своего никчёмного отца. Она прошипела: — Он влюбился в тебя. Он умолял меня остановиться. Она улыбнулась. — В тот день на пляже… когда ты толкнул его… Он был жив. Он истекал кровью. Но пытался подняться. Потому что хотел спасти тебя. Она закрыла глаза на секунду. — Я вошла в комнату. Он полз. К тебе. Её голос стал ледяным. — И я закончила то, что начал ты. Глаза Тэхёна расширились. В них впервые появилась жизнь. Жизнь ужаса. — Я убила своего сына. Она сказала это спокойно. Почти гордо. — Потому что мне не нужен наследник, который защищает врага. Она наклонилась. Совсем близко. — Как думаешь… её губы медленно растянулись — дрогнула ли моя рука… когда я душила твою маленькую дочь? Тишина. Она прошептала: — Она звала тебя. Снова. И снова. — Папа… — Папа… — Папа… Она прикрыла глаза. С наслаждением вспоминая. — Пока я перекрывала ей воздух. Она выпрямилась. Поправила блузку. — Теперь посмотри на себя. Её голос стал холодным, как лед. — Твой альфа уничтожен. — Твой ребенок в земле. — А ты… она посмотрела на него сверху вниз — сгниёшь здесь. Зная одну простую вещь. Она наклонилась. И прошептала последнее слово. — Всё это время… её губы почти коснулись его уха — ты целовал руки своему палачу. Тэхён открыл рот. Он хотел закричать. Но из его груди вышел только хрип. Глубокий. Разорванный. Почти нечеловеческий. Лекарственная тьма отступала. И вместе с ней возвращалась правда. Голая. Кровоточащая. Неумолимая. И эта правда была страшнее смерти. «Когда человек теряет всё — он перестаёт бояться. А когда исчезает страх… рождается сила, способная разрушить целый мир».