Часть 23 Узел, который затягивает судьба

Узел, который затягивает судьба. «Жизнь редко делит людей на чудовищ и святых. Чаще всего она делает другое — переплетает их судьбы так туго, что в одном сердце уживаются и нож, и молитва». Судьба не ломает человека сразу. Она медленно связывает его ложью — узел за узлом. И когда правда наконец приходит… она уже не спасает. Она лишь показывает, сколько жизней было уничтожено по дороге. История редко рушится одним ударом. Чаще она сплетается медленно — как верёвка из человеческих слабостей. Из страха. Из ревности. Из маленьких предательств, которые сначала кажутся безобидными. И когда эта верёвка затягивается на чьей-то судьбе — уже поздно спрашивать, кто начал её плести. Потому что к тому моменту в узле уже десятки рук. Flashback Рука Ники дрогнула. Женщина, привыкшая держать холодный металл так же спокойно, как другие держат ложку за ужином, вдруг почувствовала странную тяжесть в пальцах. Перед ней стояла Эйрин. Маленькая. Заплаканная. С глазами, в которых не было ненависти. Это и было самым страшным. В этих глазах была любовь. Та безусловная, нелепая детская любовь, которая существует вопреки логике, вопреки страху, вопреки тому, что взрослые называют реальностью. Эйрин смотрела на неё так, словно перед ней стоял не убийца. А дом. Ника впервые за долгие годы почувствовала, как внутри неё шевельнулось что-то давно забытое. Не совесть. Совесть умирает первой. Это было воспоминание. О короткой жизни, в которой ещё существовало слово «можно». Можно смеяться. Можно верить. Можно жить. И Ника поняла одну вещь. Если она убьёт этого ребёнка — она убьёт последнее доказательство того, что когда-то была человеком. Эйрин последний человек, который любит её всем своим сердцем. Поэтому она сделала то, что умеют только самые сломанные люди. Она не убила. Она бросила. Задворки вокзала Сеула пахли мокрым картоном, дешёвым табаком и усталостью. Город никогда не замечает тех, кого оставили. Он слишком занят. Поезда приходят. Поезда уходят. Люди бегут к своим судьбам. А судьбы, которые выбросили на обочину, остаются лежать между коробками. Эйрин сидела на холодном бетоне. Маленькая стрекоза с оборванными крыльями. Три дня она бродила по переходам вокзала. Три дня она смотрела на лица людей. И три дня её голос не возвращался. Когда прохожие наклонялись к ней, спрашивая что-то мягким, обеспокоенным голосом — она открывала рот. Но из горла выходил только воздух. Шок иногда делает с душой странную вещь. Он не ломает её. Он выключает звук. Когда её нашли, она уже не плакала. Детей, которые перестают плакать, боятся даже врачи. Потому что это значит — внутри что-то окончательно оборвалось. Её отвезли в детский дом , где много раз уже видели как выглядит иней на человеческом сердце. Эйрин стала странной легендой приюта. Её называли фарфоровой куклой. Она не дралась. Не кричала. Не просила игрушек. Она просто сидела у окна. Часами. Иногда целыми днями. Её пальцы медленно двигались по запотевшему стеклу. Она рисовала насекомых. Стрекоз. Маленьких существ с прозрачными крыльями. Воспитатели смотрели на неё и тихо плакали. Потому что лицо у этого ребёнка было идеальным. Слишком спокойным. Слишком неподвижным. Так выглядят люди, которые видели ад и поняли, что крики там ничего не меняют. Тем временем в другой части Сеула судьба делала следующий виток. Небоскрёб из зеркального стекла поднимался над Каннамом, как холодный монумент человеческому тщеславию. На фасаде блестела табличка из матового титана. Aletheia Global Investigations. В переводе с древнегреческого — «Истина». Ирония в том, что люди чаще всего обращаются к истине только тогда, когда ложь уже разрушила всё. Чонгук, Юнги и Хосок остановились у входа. Никто из них не говорил. Некоторые здания давят на человека ещё до того, как он переступает порог. Это было одно из таких. Внутри их встретила стерильная тишина. Запах дорогого парфюма. И ощущение, что каждая поверхность здесь отражает больше, чем показывает. Секретарша в строгом сером костюме провела их по коридору. Её каблуки звучали так чётко, словно отбивали секунды. В кабинете было темно. Панорамные окна открывали вид на вечерний Сеул. В кожаном кресле кто-то сидел спиной. — Вы заставили меня ждать три минуты, — произнёс голос. — Моё время стоит дороже, чем вся ваша репутация, Чон Чонгук. Кресло медленно развернулось. Юнги резко втянул воздух. — Чимин… Перед ними сидел Пак Чимин. Но это был уже не тот Чимин, которого они знали. Годы иногда превращают людей в оружие. И сейчас перед ними сидел не омега. Перед ними сидел скальпель. Шёлковая рубашка. Безупречная осанка. И взгляд, который вскрывал людей быстрее, чем любой хирург. — Стоять, — холодно сказал он, когда Юнги сделал шаг. — Для вас я господин Пак. Его губы тронула усмешка. — Я не помогаю тем, кто ломает жизни лучшим людям этого мира. Тишина стала тяжёлой. — Это касается моего Тэхёна, — хрипло сказал Чонгук. И тогда Чимин рассмеялся. Смех был красивый. И абсолютно ядовитый. — Твоего? — тихо повторил он. — Твой он был, когда ты верил ему. Он медленно наклонился вперёд. — А теперь он объект в психушке. Каждое слово падало как камень. — Доведённый до состояния камня твоей тупостью. Чимин посмотрел прямо в глаза Чонгуку. — Ты хоть понимаешь, что сделал, когда лизал гланды Гон У на его глазах? Юнги закрыл глаза. Хосок сжал кулаки. Чонгук опустил голову. И впервые за долгое время не стал оправдываться. — Пожалуйста… — сказал он тихо. — Десять минут. В кабинете повисла тишина. Иногда судьба решается не громкими событиями. А короткими паузами. Чимин смотрел на него долго. Очень долго. Потом медленно сел обратно. — Говори. Когда Чонгук закончил, в кабинете стало холодно. Чимин слушал, сложив пальцы домиком. Но когда последняя фраза прозвучала — его ладонь с грохотом ударила по столу. — Ты феерический идиот, Гук! Он вскочил. Начал ходить по кабинету. — Ты до сих пор не понял?! Он резко остановился. — Тэхён — доминантный омега. Чонгук поднял голову. — Его организм — биологическая крепость. Чимин подошёл ближе. — Тот Лоренцо Моретти из Италии был пешкой. Он наклонился. — Твой жених купил его . Тишина стала ледяной. — В ту ночь Тэхёну подсыпали «Дыхание Дьявола». Чимин говорил спокойно. Как врач, который объясняет диагноз. — Препарат, подавляющий волю. Он сделал паузу. — Но не инстинкты. Его взгляд стал острым. — Тело доминантного омеги выделяет смертельную дозу феромонов для любого, кто не является его истинным. Юнги побледнел. — Пабло не целовал его. Чимин выпрямился. — Он задыхался. Он посмотрел на Чонгука. — Парализованный защитной реакцией Тэхёна. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как за окном проезжают машины. — А ты вошёл, — тихо сказал Чимин. — И увидел картинку, которую тебе заботливо подставили. Чонгук не двигался. Иногда правда не кричит. Она просто падает на человека. И ломает позвоночник. — Тэхён никогда не предал бы тебя, — сказал Чимин уже мягче. — Он скорее выпил бы кислоту. Он отвернулся к окну. — Чем подпустил к себе другого альфу. Через минуту он нажал кнопку на пульте. На огромном экране вспыхнули сотни файлов. Схемы. Фотографии. Документы. — Я найду зацепку, — спокойно сказал Чимин. Его голос снова стал холодным. — Я сожгу это поле лжи дотла. Он посмотрел на фотографию Тэхёна на экране. Там он улыбался. Живой. — Пока не найду иголку истины. Чимин повернулся к Чонгуку. — Тэхён — единственный человек, который способен уничтожить себя, спасая других. Его глаза блеснули. — И я вытащу его. Он нажал ещё одну кнопку. На экране появилось название файла. Операция «Светлячок». Чимин медленно произнёс: — Даже если мне придётся объявить войну всей Корее. Потом он посмотрел на Чонгука. И улыбнулся. Но в этой улыбке не было ни капли тепла. — Гук. Пауза. — Если ты ещё раз совершишь ошибку… Он наклонил голову. — Я лично вскрою тебе горло. «Иногда истина приходит слишком поздно.Но даже опоздавшая правда обладает странной силой — она превращает раскаяние в оружие. И тогда люди, которые разрушили жизнь, начинают войну, чтобы хотя бы один человек смог снова дышать».