Вторая попытка

Этой встречи не ждал никто, даже наоборот, названные друзья пытались отсрочить «сладкое свидание» всеми возможными способами: юный Юсупов слёг с пневмонией в середине мая, когда планировался выезд, а Дмитрий просто отпирался, буквально хватаясь за дверную раму руками и ногами. — Не поеду! Делать мне там нечего! — вопил он под взглядом отца, пока слуга пытался отнять от дерева цепкие детские пальцы. — Дмитрий, этот вопрос уже решён, — говорила Мария Григорьевна, глядя сквозь сына. — Едешь и точка. — Будь тише и не спорь с матерью, — сухо вторил князь Дашков, взяв супругу под локоть. — Вы просто хотите от меня избавиться! Женщина отняла взор от юноши и развернулась под шелест юбок, явственно показывая, что высказывание ей не нравится. — Я по-твоему буду оправдываться? Не хочешь проститься приличным образом — можем кинуть тебя в карету, как сундук, — вбросила она в паре шагов от поворота в другое крыло дворца. Дмитрий отпустил дверь и опустил плечи, сделав сначала пару неуверенных шагов, которые сразу пустил в бег, обогнал княгиню и встал пред нею на колени: — Простите, geliebte Mutter, я не знаю, что на меня нашло. Давайте простимся, как положено. В голосе не было отчаяния, лишь спокойствие, очевидно, фальшивое. Такое же он хранил и в дороге, хотя его в этот раз не сопровождал никто, никто не смог бы увидеть его слёз бессилия, что жгли глаза, но не нашли выхода, не давая рассмотреть пейзажи городов, сменявших друг друга. По приезде тоже унывать не удавалось, ведь Юсуповы такие радушные, ласково принимают, будто родной, не стоит пред ними позориться, также не стоит хоть что-то показывать Феликсу, что и так смотрит волком большую часть времени. Справедливости ради, не совсем зря. Прошлое лето для них обоих не было счастливым. Феликсу не удавалось посвятить себя играм и наслаждению приморскими пейзажами, а Дмитрию после отъезда матушки было скучно, одиноко и страшно. Именно поэтому он закрылся от младших членов семейства, проводя время лишь с Зинаидой Николаевной за картами или на охоте с отцом семейства, что ещё больше укрепило неприязнь княжичей к нему. Казалось, маменька чаще гладит его по голове, разрешает сладкое, а папенька ласковее, простите, дворового пса. Там, где братьев выпороли бы, Дашкову лишь ласково улыбались, он отбирал драгоценное в их возрасте внимание своим присутствием. Поэтому братья запирались по комнатам, едва видели Дмитрия, направлявшегося в их крыло, хотя, стоит отметить, что такое случилось не более пяти раз, а также шептались меж собой, что тот болен оспой, судя по красным пятнам на его лице, что на деле были лишь отроческой сыпью, что при выходах в свет запудривалась, но тут, в глуши, куда в это лето почти никто из света не являлся, в почти домашней обстановке, это казалось излишеством. В Санкт-Петербурге братья грызлись из-за каждой мелочи, но заимев общего врага стали дружнее, чем когда-либо. Прохладная августовская ночь баловала ласковым ветром, щекотавшим щёки солью, и яркой полной луной, освещавшей двор имения ничуть не хуже свеч. Кузнечики не просто стрекотали, а — казалось — исполняли концерт Вивальди. Дима, засидевшись за чтением, и не заметил, как вокруг стемнело, а ведь садился он едва после обеда. Также он не заметил, что со второго этажа на него смотрят, широко распахнув оконную раму и перебросив через неё ноги. — Ты не собираешься спать? — спросил Феликс с читаемым укором, прикрыв рот ладошкой. Он наблюдал уже около часа, показавшегося вечностью, ждал пока этот червяк оторвётся от страниц и заметит его, но заскучал в томительном ожидании и подал голос. — А тебе какое дело? И правда, не должно быть никакого повода говорить с тем, кого почти открыто называл прокажённым, но детское любопытство бессмысленно и беспощадно. — Решил узнать, отчего ваше высочество не спит в столь поздний час. Неужели, настолько интересно? — Да, а ты чего не спишь? — Не спится, — коротко пробормотал князь, умалчивая, что его кормилица уснула первой, а он не любит читать на ночь сам. — Уложить вас спать? — усмехнулся Дмитрий Александрович, вышагивая из беседки. Но Феликс уже спрыгнул из окна к нему навстречу, грациозно приземлившись на ноги. Будто птица выпорхнула из клетки. И пока шокированные голубые глаза воткнулись в юного князя, тот лишь широко улыбнулся. — Будет вам, я же не картина, меня этому папенька научил, только никому! — Феликс любил направленное на него восхищение, а потому сейчас чувствовал себя очень счастливым. — И куда вы? — бросил до сих пор удивленный Дашков, глядя на удаляющуюся голубую пижамку. — Болтать с русалками. Можете составить мне компанию, говорят, они лечат и от оспы. — Которой у меня нет, — уточнил Дмитрий, но всё же пошёл. Не из интереса, он же серьёзный юноша, конечно. Он просто шёл в ту же сторону, на пару шагов позади, следя за рыжей макушкой, похожей на Прометеев огонь в свете Луны. Младший Юсупов не пытался убежать, не петлял по тропинке, просто шёл, будто «хвоста» за ним нет. Любовался деревьями, прыгал, пытаясь поймать комаров рукой. Белый песок шуршал под подошвами, сохраняя следы, раковины грудились у воды, выброшенные прибоем, но никаких русалок тут и в помине не было. Феликс уселся на песок и стал вглядываться в дальний тёмно-синий горизонт. Дмитрий присел рядом и попытался найти объект интереса вдали, но не выдержал и спросил: — Куда ты смотришь? — На воду, представь себе, — пробурчал Феликс, раздражённый нарушением тишины. — Ждёшь русалку? — Не делай из меня ребёнка. Дашков проглотил вертевшееся на языке «Но ты им являешься» и продолжил смотреть на водную гладь. — Наверное, зимой тут самый большой каток на свете, вот бы прокатиться! — Вряд ли оно замерзает, к сожалению. Я читал, что зимой тут тепло, да и солёная вода мёрзнет хуже, — сказал Дашков с грустью, но не сказать этого он не мог, ведь враньё, даже во благо, было ему не присуще. Он ожидал, что молодой княжич зальётся истерикой, расплачется или хотя бы состроит грустную гримасу, но тот остался спокоен. — Значит хорошо, что мы сюда зимой не ездим. А ты пошёл за мной, значит веришь в русалок? — Не верю. — А зачем тогда пошёл? — спросил Феликс, подсев ближе и вперившись взглядом в чужие глаза. Князь взглянул в них. Медово-янтарные, чуть залитые молоком холодного света, любопытные и испытывающие. Если бы он только знал, сколько радости и страданий получит от них… Впрочем, он ничего не смог бы изменить даже с этим знанием, ведь «чему быть, того не миновать». — Показалось, что так будет лучше, — ответил Дима с неловкой торопливостью. — Папенька говорит, что креститься надо, если кажется, — огрызнулся Феликс, но сиюминутно смягчился. — Как думаешь, а во что русалки одевались бы, если бы существовали? Раз уж ты такой умный. Вопрос застал врасплох, заставил задуматься. Дмитрий покачал головой, прильнул чуть ближе, соприкасаясь плечом с веснушчатой щекой. Глаза его отползли от собеседника, поднялись зрачками в небесную темень, а голос стал мягче, ниже. Ещё не сломавшийся, светлый. — Наверняка молодому князю думается, будто русалки одевались в ткани, подобно людям, в шелка, бархат, кружева или в лён на худой конец? Мне вот так не кажется, ведь ткань тяжелеет, когда мокнет, я думаю, вы ощущали это, когда ходили на конях через реку с папенькой. А думается, русалкам важна скорость плавания, поэтому их одежда должна быть не из ткани, которую, к тому же можно добыть лишь с трупов моряков или достать из трюмов затонувших кораблей. Мне кажется их одежда либо должна как-то прилегать к телу. возможно, состоя из морских раковин, либо… Либо их общество развилось по тому пути, что вовсе не пришло к ношению одежды… Дмитрия удивило, что его ни разу не перебили, он даже обрадовался, что его интересно слушать, но понял причину тишины, опустив взгляд на Феликса, что мирно спал, спрятав курносие в плечо. Хмурые бровки, светловатые, почти прозрачные, разгладились в успокоении, тонкие губы сжались в ниточку. Будить его было бы преступлением против человечества и против самого себя, ведь кажется, что от души останется лишь пепелище, если на неё набросится разбуженный Юсупов. Князь без труда подхватил его на руки и понёс рыжий комочек в усадьбу, ощущая себя самым настоящим рыцарем без страха и упрёка, что избавит даму от беды, даже если она отбивается, ненавидит его и вообще — юноша. Дмитрий уложил его в постель, беззвучно проскользнув мимо шестнадцатилетней кормилицы, накрыл одеялом и затворил дверь. Снились Феликсу русалки с алыми лицами, уместившие человеческую половину тела в раковину, точно гигантские раки-отшельники, напугав мальчика до крайности. О жутком сне было решено не рассказывать, забыть его. Ведь один он вытягивал из его уст и разговор с Дмитрием, и ночную вылазку в качестве первопричин, чего не хотелось, ведь даже отец, поощрявший жажду открытий, не погладит по голове, а достанет розги, а Коля поднимет его на смех. — Вам что-то снилось? Выглядите впечатённым, — заметит Дашков с противоположного края стола за завтраком. На деле лишь для того, чтобы понять, обозначит ли Юсупов вчерашнее перемирие хоть как-то. — Не извольте беспокоиться, мои сны ни коим образом не касались вас и не будут касаться, — ответил он тоном, полным ложных приличий, сладкой гниловаой язвительности, ворочая ложку в сероватой каше, а глазами буравя её поверхность. Нет. Не обозначит. Возможно, перемирия не было вовсе, а вчерашний вечер и вовсе кажется ему странным сном?