Первый бал

В июне гремело множество гроз, словно пытавшихся оставить кроны деревьев без листьев раньше осени. Такой же грозой изволила греметь над головами супруга и прислуги княгиня Юсупова, стремящаяся идеально организовать свой очередной юбилей. Её трясло, как маленькую ручную собачку трясёт от январского мороза, стоило ей увидеть, что даже самая малость, к примеру, цвет салфеток, не соответствует тому, как ей выдумалось. И подобно же этим милым животным она поднимала «лай», что можно было услышать через слои стен и воздуха даже на противоположной стороне набережной Мойки. И это при закрытых окнах! — Я хотела, чтобы салфетки на столах гостей были цвета слоновой кости! А это пудровый! — грохотала женщина в гостиной, посыпая пеплом голову Юсупова-старшего. — Сердце моё, разве это не одно и то же? Как по мне всё одно, все просто грязно-белые, — отвечал супруг с невероятным, на первый взгляд, спокойствием. — «Всё одно», — передразнила графиня, чуть убавив силу своего крика под давлением мужнина спокойствия, — сто лет бывает лишь раз в жизни! — Как и девяносто, и восемьдесят, и даже четырнадцать. — А ты у нас в философы заделался? Когда издавать будем? Да, Зинаида Николаевна, не унималась в ноль, но прислуга могла больше не закрывать уши руками. А ведь до празднества месяц! Первые гости начали прибывать за два часа до начала, к пяти часам по полудни. Экипажи толпились, роились, пряча от взора камень подъездной дорожки и являя собой огромных диковатых мух, рожавших из себя гостей. Столь много, что могло сложиться ощущение, что дворец или лопнет, или провалится под землю под их весом. Вероятно, пришло бы больше, откажись княгиня от празднования день в день. «Ведь понадобилось этой Васильчиковой крестить свою дочь прямо в мой день рождения. Она это назло!» — шипела женщина, получив за пару дней до бала небольшую стопку писем с отказами, пояснявшихся именно этой причиной. Но сейчас женщину это заботило в последнюю очередь. Важнее был собственный внешний вид, а также вид мужа, дома и сыновей. Она подготовила всё и распорядилась обо всём ещё вчера, но перепроверить не мешало, поэтому она торопливо стучала каблучками по полам дома, одёргивая всё и всех под причитание о том, что «ей и в свой день рождения не дают вздохнуть свободно». — Это не мы, милая, это ты со шнуровкой перестаралась, — отметил старший Феликс, пряча усмешку за усами. Младшему же не удалось спрятать свою губную солидарность с отцом, а потому он сию же секунду получил особенно недовольный взгляд матери и подзатыльник от брата. — Повезло тебе, что сегодня Дашковы приедут! Иначе заперла бы тебя в комнате! — прошипела женщина, поправляя светлые волосы перед зеркалом. — Дмитрий тоже приедет? — поинтересовался Николай, следуя примеру матери. — Да, это будет его первый бал. О, это было оговорено ещё в январе! Мария Григорьевна желала в этом году показать своего «птенца в первом оперении» свету. И день рождения близкой подруги казался ей для этого притягательнее любого другого бала. — Мне кажется, ему будет скучно там. Это же не бал дебютанток, в конце концов, — высказывала свои сомнения в лишённой особой деталистости гостиной Дашковых княгиня Юсупова. — А твоих сыновей там не будет? — Николай мог бы присутствовать, но они не ладят. Да и, если будет он, то и Феликс потянется, а он ещё не того возраста… — И что? Он у тебя очень смышлёный мальчик, mon amie. Пусть дебютирует чуть раньше, зато им явно не будет скучно вдвоём. Очередная воля мадам Дашковой исполнялась руками Зинаиды Николаевны. Иногда складывалось ощущение, что у второй перед первой какой-то неоплатный долг. Внезапно, тонкие ручки в белых перчатках накрыли глаза именинницы, заставив отвлечься от всех предыдущих мыслей. — Угадай, кто? — шепнул в ухо глубокий и вкрадчивый женский голос. — Любимая моя Мария Григорьевна! — радостно вскрикнула Юсупова, бросаясь на подругу с по-детски резвым и крепким объятием, рушащим всю стать и сталь хозяйки дома. — Тебе будто снова пятнадцать, милая! — Ты первая начала! — Но, увы, пятнадцать из нас только Дмитрию, — с явным намерением обратить внимание на сына, стоявшего несколько позади и державшего ровную спину не из характера, из нервозности. Члены двух семей обернулись на него. Казалось, даже отец посмотрел по-новому. Со своей колокольни самый юный участник данных миниатюрных «смотрин» мог отметить следующее: за год с их последней встречи Дмитрий вытянулся почти на голову, оброс своими смолистыми космами, куда-то спрятал красные пятна с лица и даже взгляд как-то переписал. Говоря проще — его друг стал складнее и старше. — Здравствуйте, — пробасил он, и Феликс замер. Ещё прошлым летом этот голос был похож на кряканье утёнка, а сейчас разливался по холлу трубным гулом. — Феля, mon cheri, держись Дмитрия, будь вежлив и не порть праздник своей любимой mamá, хорошо? — Зинаида Николаевна крепко поцеловала его в лоб и растворилась в прибывающих и их поздравлениях, утащив за собой и госпожу Дашкову-Гинзбург вместе с их мужьями. Самые юные гости бала остались втроём, молча прошли в залу, в миг заполнившуюся шелестом юбок, звоном бокалов и мраком фраков. Этот мир был знакомым и чуждым одновременно, ведь был известен лишь из книг и рассказов родителей, что закрывали в спальне с гувернантками и настоятельной просьбой «не высовываться». Конечно, братья убалтывали нянечек и сбегали в окна, чтобы посмотреть на «взрослое веселье». Грязное, кровавое и шокирующее. Женщины без корсетов, без панталон, мужчины немногим лучше, трогающие друг друга ртами, клыками и другими частями тела. Это выглядело интересно настолько же, насколько и отталкивающе. Сегодня такого не было. По крайней мере — с самого начала. С Дмитрием здоровались, пожимали ему руку, называли «серьёзным юношей» и прочили «большое будущее «, наверняка — из вежливости. Юноше это льстило, он кивал и принимал похвалы, но глазами всегда был подле Феликса. Это не раздражало, ни одна просьба от взрослого человека н вызывала клокотание раздражения, всё принималось спокойно, с достоинством. С тем же достоинством он хватал Юсупова за плечи и вёл за собой, в круг светской беседы, где его, в прочем, воспринимали не более чем за назойливую шумную собачонку, что мальчика явно не радовало. Дали вальс, они отошли к стене, поскольку у одного не было желания танцевать, а у другого — дамы по возрасту и навыков. — Посмотри на ту даму, — указал Дашков на танцующую с каким-то офицером девицу, старше его самого на пару лет, — это Ирина Александровна. Я слышал, как маменьки наши планировали свадьбу для вас. Феликс скривился от этой злорадной реплики, не только от неё. Девица бесспорно была хороша собой: смоляные кудри, высокий рост, красивый нос; но Феликса это абсолютно не интересовало, как и женитьба в принципе. — Ей же лет пятьсот исполнится, пока я вырасту! — взвизгнул Феликс громче всякого приличия. — И вообще, я не женюсь никогда! Мне это не нужно. — Женишься, если даже не хочешь — заставят, — усмехнулся Дашков без толики сочувствия. — А ты, а ты… — повторял младший княжич закипая. — А ты тогда на ней женишься! Феликс указал не глядя, но лучшего он и сделать не мог, ведь его тонкий палец уткнулся в пожилую леди, лет четырёхсот на вид. Та была безумно оскорблена этим невежественным жестом, и пока Дмитрий Александрович приносил ей самые искренние и глубокие извинения, его спутник уже ринулся через пары танцующих к карточным столам, где всё это время пропадал Николай. Благо, с ним играли на интерес, ведь в обратном случае он бы уже закладывал сапоги, плащ, имение и жизнь дочери, что появится у него лет через сто. К его сожалению, талант в подобного рода азартных забавах достался младшему из них. — Коля, а можно с тобой? — шепнул Феликс, подойдя за плечо, пока рука старшего брата полнилась новыми и новыми картами. — Не «Коля», а «Николай Феликсович», мы же в обществе, в конце концов, — пробурчал он, когда его соперники дали ему «на погоны», — и вообще, поди прочь, тут взрослые играют! — И давно ты взрослым стал? — огрызнулся мальчик, шагая в сторону фуршета. Но когда его щёки обожгли капли горечи и обиды, он резко сменил маршрут и ринулся в сад, чтобы его никто не увидел таким. Дмитрий тем временем окончил извинения и осторожно избежал одного танца. — Чёрт побери, — рыкнул он, не найдя Феликса взглядом, и ринулся к менее рыжей голове. Старший из братьев был более похож на мать. Дашков дёрнул за спинку стула, поворачивая Николая к себе. Голубы глаза были заволочены злобой, в первую очередь на самого себя, а также диким, животным страхом, будто потерял самое ценное сокровище. Потому что на него возложили ответственность за этого… Юсупова. — Где он? — Ушёл, мне почём знать? Это твоя ноша! — Пошёл к чёрту, — брякнул Дмитрий Александрович, уходя. «Два сапога — пара, — подумал старший из братьев и развернулся к столу». Дашков пошёл было к родителям, стоявшим до сих пор вчетвером, но остановился в десятке шагов от них. Возможно, искать Феликса с прислугой и их помощью было бы проще, но для этого нужно было признать собственную неудачу. Ни за что. Сперва поищет сам. Он подошёл к паре служанок, расспросил их наскоро, но, не получив ответа, дважды обошёл зал кругом и вышел в сад. Несколько дубов и пара десятков плодоносящих деревьев и лакированный туфель на каменной дорожке, ведущей к самому большому. И вряд ли его обронила Золушка, не так ли? Дмитрий подошёл к дереву и вреди гущу ветвей увидел слишком большой «жёлудь», обнявший колени. — Уйди, Дашков! — подал голос князь голос, заметив нарушителя его уединения, с дерева, куда не без труда вскарабкался неопределённое время назад. — Если ты нравишься матушке и всем этим взрослым заносчивым ослам, то это не значит, что твоë общество мне хоть сколько-то по нраву! Колокольчиковые перезвоны зашумели по кроне, Феликс выпрямился на ветке, чтобы выглядеть больше, внушительнее. Прохладный ветерок с набережной проник сквозь плотную шапку листьев, чтобы поиграть с кудрями, руша старания Зинаиды Григорьевны и нянечек, возвращая причёске её натуральное состояние гнезда. Взгляд Дмитрия же увидел в этом образе нечто совершенно иное. Перед его глазами предстал пират, идущий под зелёным парусом, не хватало лишь подзорной трубы и повязки на глаз. — Ты весь праздник собрался здесь провести? — попытался докричаться он. — Вы мне не нянька, Дмитрий Александрович, проведу здесь, если мне будет угодно, — Феля присмотрелся внимательнее и добавил. — Отдайте мою обувь и идите прочь! — Повторяете то, что уже слышали? Вы попугай? — Нет, просто предпочитаю следовать правилу «око за око, зуб за зуб». — Но я же не сделал вам ничего плохого, — возмутился Дима, но подал туфлю. — Правда? Это не вы давали взрослым право видеть во мне вашу собачку? Вы даже меня не представили. В любом случае, мне там делать нечего. Не хочу снова смотреть на тот мрак. Если захочу танцев — буду танцевать здесь, музыку я слышу прекрасно, не беспокойтесь. Можете привести мне даму, только не ту, а любую другую или забраться сюда самостоятельно! Феликс зашагал по ветке в каком-то подобии вальса, прикрыв глаза и делал неуверенные шаги, придерживая талию воздушной партнёрши. Треск. Дашков едва успел отскочить. Ветка свалилась ему под ноги вместе с танцором в одеянии цвета свечного воска. В мгновение ока он приблизился вновь, припал к мальчику, проверил его конечности на наличие переломов, прижал его к груди и приставил флакончик с кровью из кармана к бледным губам, насильно вливая алую жидкость, которую несчастный танцор проглотил рефлекторно, не разбирая вкуса. — Кто ты? — вопросительно прошептал Феля, едва придя в создание. — Дмитрий Дашков… Вы не помните? — Нет, к сожалению, — князь впервые улыбается тому искренне, не считая их первой встречи, — но ты очень красивый. Будешь моим другом? Руку протягивает, склонив загадочно голову и тряхнув кудрями, смущая юношу без ведома своими словами и изгибом губ. Дмитрий Александрович разрешает себе еë пожать, улыбается несмело. — Ты — Дима, а я… — начинает бодро, но задумывается. — А кто я? Ты не знаешь? В растерянности Юсупов похож на дитя ещё меньшее, чем на деле. Будто ему не одиннадцать, а три или четыре. Дашкова это безмерно пугает, он тянется руками к вискам, ощупывает макушку, не находит видимых повреждений, а Феликс лишь смеётся. — Вы не помните? — Нет… Получается, и ты не знаешь? — Юсупов разочарован, но быстро переключается. — Звëзды восхитительны сегодня… Вот бы хоть одна упала, я бы желание загадал. — Какое же? — Чтобы меня любили, — легко отвечают колокольчики. — Маменька, папенька и прочие… Дима кивает понимающе, тоже бы от такого не отказался. Звезда пролетает, оставляя белоснежный хвост на небе. Даже небо потакает прихотям Феликса, счастливый. — На улице прохладно, давайте я провожу вас в опочивальню. — И правда, прохладно. Проводите, пожалуйста. Шок разливается по крови Дмитрия, отражается в его глазах. Этот двуногий ужас слушается его, соглашается и следует за ним в сторону дворца, придерживаемый за талию крепкой ладонью. — Я устал идти, — хнычет Феликс у лестницы, как маленький, ей-богу. Дмитрий перекладывает руку с талии на плечи, а второй хватает под колени, снова рыцарствуя, только теперь это ощущается иначе, ведь он несёт князя не спящим. Его шею обвивают тонкие руки, карие глаза в полутьме коридора ищут встречи с его взглядом. Щёки и уши Дашкова слегка рдеют. — Это временная потеря памяти на фоне удара головой и нервного напряжения, — объясняет доктор утром, пытаясь ободрить родителей, — ваш сын восстановится в течение пары дней. Всего час назад кончился бал, всего час назад доложили Юсуповым о происшествии, но уже мальчика осмотрели, дали ещё крови. И уже князь и княгиня обнимали постель сына, старший брат смотрел на него из угла комнаты, а Дмитрий стоял позади взрослых, нервно сжимая платок. Когда все прочие уходят, а Дима подаётся к кровати по просьбе больного, что улыбается наглой лисой, тот стискивает несчастного Дашкова в объятиях. — Я вспомнил, что я очень вредный и что ты мне приятен, хоть и зануда. Если я вспомню всë, то не смогу этого сказать, я же вредный. Дима, не забудь. А теперь иди отдыхай! Будто знает, что он не спал всю ночь, что следил за каждым вдохом и выдохом, будто знает, что уже ворчит в экипаже Мария Григорьевна, в десятый раз прося Александра Михайловича либо притащить сына в карету, либо поехать домой без него. И вместо простого прощания, Дашков стискивает его плечи крепче, вдыхает запах волос и целует в макушку, смущённый своим порывом до крайностей. Феликс же напротив, улыбается свободно, счастливо, будто это прикосновение часть естественного хода вещей. — У тебя ничего не болит? — Если и болело, то уже прошло, спасибо тебе. Можешь идти. Князь слушается, но уже у двери оборачивается, решается и выпаливает: — Я бы тоже хотел быть вашим другом, не забудьте, — и выходит.