Вернутся к фанфику
Лихтенштейны и Капоны
20 июля 2026, 19:49Ганс
Он влетел, словно отблеск молнии сквозь коридоры поместья, стягивая перчатки и кидая их нервно на белый диван. Шаги уже несли его в сторону библиотеки, чтобы рассказать Джону последние новости. Но там же в коридоре его встретила Тереза вся в слезах. — Бернард, — протянула она, тут же обнимая себя руками. Ганс замешкался, но тут же вошел в комнату, в которой они поселили Бернарда, когда он совсем ослаб. У самой кровати, насупившись, сидел Сэм, не выпуская из рук тренировочный меч и руку старика. Взгляд сосредоточенных голубых глаз смотрел на него с вызовом и горечью. В них читалось: «Где ты был?». — Сэм дорогой, мне очень жаль, — Ганс сделала осторожный шаг навстречу. — И лицо юноши вдруг ослабло, меч выпал из руки. Его лицо исказила гримаса боли и стыда, от того что Ганс видит его таким. Сердце Ганса сжалось в груди. Сэму всего лишь семнадцать лет. И он совсем ещё дитя. Дитя, которым был когда-то и он сам. Как он мог полагать, что он взрослый мужчина в те дни до замужества? Ганс сделал шаг и прижал к себе пасынка. Наконец-то его слёзы утихли. — Он ничего не говорил, его глаза были закрыты, — Сэм выдавил из себя. — Словно не был тут, а только продолжал дышать, потому что так привыкло его тело. — Он ушел с миром, как и полагается. О лучшей смерти человек и не может мечтать. Он знал, что мы его любили и мы были с ним до последнего, — Ганс почувствовал, как собственные слёзы собрались в глазах. Тереза вошла к ним, и он протянул ей руку, чтобы она побыла с ними эту минуту. Все они трое застыли, проливая слёзы по человеку, который вырастил их и любил, как родных. Всегда терпеливо и скромно сносил свою судьбу. Сэм ушел в комнату к Джону, чтобы позвать священника и врача, пока Тереза с Гансом остались в комнате у кровати с мертвецом. — Как думаешь, он прожил хорошую жизнь? — Он точно прожил хорошо последние семь лет тут в «Мызе». Сэм был ему внуком, которого у него никогда не могла быть, а вы были его сыном, которым можно было гордиться. Ганс задержался взглядом, вспоминая старика. Их разговоры и его короткие добрые шутки, которым он никогда не уделял нужного внимания. Он даже не помнит поблагодарил ли он его за всё, что он для сделал для их семьи? За всю верность и терпение. Нет, Ганс только принимал его доброту и порядочность, как должное. Он положил руку на запястье Терезы и она накрыла его руку ладонью, слабо улыбаясь свозь слёзы. Рука Ганса сжалась так, чтобы она точно не вырвалась из схватки. — Когда ты собиралась мне рассказать, что помогла Генри получить права на землю? Девушка ахнула. Её глаза были широко раскрыты и она попыталась вырваться, но Ганс только крепче сжал её руку. — Вы общались всё это время за моей спиной, не так ли? — Ганс не мог сдержать всю силу своего презрения и ярости. — Докладывала ему о моей жизни? Все детали моих страданий, все эти года, чтобы потом вставить нож окончательно. — Ганс, отпусти… Отпусти ради всего святого, ты спятил! — Ну же, попробуй сказать, что я не прав! — Ганс оскалился, слёзы пекли в уголках глаз. — Кто ещё мог знать, кроме тебя? Тереза посмотрела с вызовом и махнула головой, откидывая волосы назад с лица. — Столько лет и это то, что ты обо мне думаешь… — Тереза дёрнула руку, но не сумела вырваться. — Я первая держала твоего ребенка в своих руках. Я была там все зимние ночи с Джоном, держа за руку и не зная переживу одновременно побег Генри и твою смерть. И это то, что мне говоришь? Что ты обо мне думаешь? После всего? В день, когда умер Бернард, — она разрыдалась горькими слезами, уже не пытаясь вырваться, а только повисая невольно, как платяная кукла. Ганс не унимался. Он знал, что она что-то знает. — Тереза, отвечай мне! Какие контакты у тебя с ним? Она разрыдалась, падая лицом в собственную юбку. — Он спрашивал… он спрашивал о тебе, — она ответила наконец-то, но голос у неё был такой, словно от этого признания она умрёт. — Я ничего не сказала. Ничего из того, что сказали бы соседи про вас. Простые фразы: замужем, ребенок, что вы здоровы. — Он спрашивал, вспоминаю ли я о нём? — Ганс вдруг прикусил язык, но вопрос уже прозвучал. — Он хотел больше всего знать, поставил ли Джон метку на твоей шее… — Она поникла, расправляя влажный фартук на юбке. Сердце Ганса упало. Он не мог думать, дышать, видеть. Всё стало таким спутанным. — Ганс, пожалуйста, только не думай об этом, хорошо? — Как я могу об этом не думать… — он задрожал. — Все эти года. Всё это время… Он бросил меня одного. Бросил на погибель. И теперь он хочет знать, принадлежу я другому? Как кусок собственности, который он упустил из своих жадных мерзких лап. Даже землей моей не побрезговал! Ублюдок, шлюхин сын, да как он смеет, — процедил Ганс сквозь зубы. — Неужели ты пытаешься меня обвинить в чем-то? Ганс, я не имею отношения к этой земле. Я едва знаю, как писать без ошибок. Какую тайну я могла ему открыть? Омега отпустил руку Терезы. Его мысли были заволочены тысячью разных мыслей одновременно. — Значит всё это время у тебя был его адрес. — Нет, не адрес, мой молодой господин, — она всегда обращалась на вы, когда хотела быть особенно мягкой и усыпить нрав Ганса. — Только человека, который эти письма хранит у себя. — И что это за человек? Скажи мне немедленно! — Священник. — Наш священник? Этот брюзгливый уродец Джозеф? На кой ляд ему помогать Генри? Он нас всю жизнь ненавидел за то, что мы украли у него утку и бочку с вином, которые он припрятал в специальной могиле. — Нет, конечно не Джозеф, упаси господь нас всех от того, чтобы довериться отцу Джозефу, — Тереза перекрестилась. — Отец Богута. Вы должно быть слышали о нём. Он очень необычный человек со странным прошлым. Уж не удивлена, что они с Генри сошлись. — Богута?! — Ганс выкатил глаза. — Ты уверенна, Тереза? — Конечно уверенна. А кто ещё бы мог быть? Я ещё не рехнулась, милорд и узнаю лица. Ганс не мог больше злиться на Терезу. Её слова имели смысл. — На кой черт ему сдалась эта земля он не писал? — Господин, я не знала, что он добыл её себе во владение до сегодняшнего дня. До той самой поры, как вы сами меня не оповестили об этом, — Тереза потёрла след на руке. — Полагаю он сделал, потому что скучает по дому. Вы оба уж слишком сентиментально храните верность тому проклятому месту. Злость вытекла из Ганса, оставляя его тело без опоры. Он чувствовал себя обессиленным. — Ты собираешься написать ему о смерти Бернарда? — Я не могу иначе. Это будет жестоко. Как бы не повздорили и как бы мы все не держали обид друг на друга, есть ситуации, когда стоит их отпустить. Ганс посмотрел на неё широко открытыми глазами, читая в её глазах обвинение. Она тут же поспешила его переубедить. — Вы знаете, что я не хотела, чтобы мои слова прозвучали так. — Я знаю, Тереза, прости меня, — Ганс сказал. — Если ты считаешь нужным оповестить Генри о кончине Бернарда, то у тебя есть моё благословение. Тереза прижала его к себе крепко и тут же отпустила. — Только не держи всё это у сердца, хорошо? — Тереза смотрела на него с беспокойством. — Кети спрашивал о тебе весь день. Кэтрин утомилась ей отвечать. Сэм никогда не был настолько болтливым непоседливым ребенком, впрочем, как я подозреваю, и наш хозяин. — Кровь от моей крови, — Ганс улыбнулся мягко. — Не капли Лихтенштейнов. С таким успехом вы могли её из глины себе вылепить. — Я зайду к ней. Она кивнула и поднялась, расправляя юбки. Ганс помолчал. — Спасибо, Тереза, — сказал он быстро и отвернулся к кровати. Девушка ничего не ответила и прикрыла дверь за собой. Ганс остался наедине с Бернардом.***
Ганс наконец-то вышел из комнаты Бернарда, давая знак служанкам, что они могут начать омывать тело покойника. В одну секунду день тяжелеет, наращивая обороты из плохих новостей. Он заходит в библиотеку. Джон ведет свои переписки, сидя за столом в библиотеке, но как только он замечает Ганса, то тут же поднимается и протягивает руки, прижимая Ганса к себе. — Мне так жаль, дорогой, — его слова пронизаны сочувствием. Ганс молчит какое-то время прижавшись виском к его плечу, не чувствуя абсолютно ничего. Наконец-то он размыкает объятия. — Завтра я побеспокоюсь о том, как устроить похороны для него, — Ганс продолжил деловым голосом, когда он и Джон по привычке перемещаются и садятся по разные стороны стола. — Я собираюсь поехать в Атертон, чтобы попросить отца Богуту отпеть Бернарда. Он хороший знакомый нашей семьи. К тому же ты знаешь, как я отношусь к Джозефу. — Любимый, конечно, как ты пожелаешь. Но нет никакой надобности отправляться туда самостоятельно. Мы можем отправить слуг. — Мне не помешает смен обстановки после всего. — Лакей сказал, что ты добрался домой верхом. — Я не беспомощный, Джон. — Я знаю, но нет никакой надобности так рисковать. — Во мне есть надобность жить, Джон. Жить, как я привык жить до всего… — он прикусил язык, замечая болезненное выражение своего супруга, чье сердце навсегда оказалось раненным теми днями, когда Ганс был немощен и слаб. — Давай не будем об этом. Мы знаем, что мы говорим друг другу, и ты знаешь, что меня не переубедить. — Конечно, моя любовь, — Джон сдаётся, целуя аккуратно его пальцы. — Как скажешь. Ганс немного смягчается и улыбается ему легко, а потом добавляет ещё одну новость. — Я хотел сделать подарок Сэму, чтобы отвлечь его от болезни Бернарда и кое-что обнаружил. Мой сводный брат забрал себе ту часть земель, которую я так и не отписал ему до конца, разве не мерзость? Как он посмел… — Ганс выдохнул устало. — Мы можем придумать лучше подарок для Сэма. Или же я могу отписать часть наделов Лихтенштейнов. — Я знаю, что ты можешь, — Ганс наклонил голову. — Но это будет от тебя, а я хотел подарит ему что-то от себя. Я не был лучшим и внимательным отчимом. Но я не хочу, чтобы он думал, что я не люблю его, как родного брата. — Дай мне знать, если тебе понадобиться моя помощь. — Конечно, Джон, — Ганс встал из-за стола и поцеловал мужа в щеку. Альфа нежно любовался им и оставив легкий поцелуй у его шеи, они попрощались.***
Уже через десять минут ноги несли его к единственному человеку на Земле, который мог успокоить сердце Ганса. Он вошел осторожно в комнату и маленькая Кетти тут же вскочила в кроватке и раскинула руки. — Папочка! Ты пришел! — она завизжала, мотая из стороны белыми кудряшками. Ганс тут же скинул с себя пиджак и жилетку, оставаясь в рубашке. Он сел на кровать сгребая своё сокровище в руках и целуя макушку волос. Маленькие ручки уже обнимали его. И он качал своего ребенка немного из стороны, слушая её нелепые милые рассказы обо всём подряд. Она любила рассказывать их, накручивая на палец кудри самого Ганса, которые теперь были ниже плечей и которые он завязывал в хвост на затылки, прикрывая укус Джона. Время шло, и приходило время укладываться. Кетти не отпускала его, пока Ганс не расскажет ей сказку. Они уже с ней столько раз ходили по кругу. Столько историй у неё были любимыми, но больше всех ей нравился рассказ про Красавицу и чудовище. Она всегда визжала и боялась злого монстра, который похищает красавицу, но как же ей нравилось, что потом он менялся и становился добрее. Ганс надеялся, что она перерастёт эту сказку, потому что в жизни такого никогда не случалось. Малышка спала в его руках, и каким бы далёким от веры человеком Ганс не был, он молился Богу, сжимая свою дочь крепче в руках, чтобы она не превратилась в омегу. Чтобы её ждала спокойная нежная жизнь. Чтобы мир был для неё открыт и спокоен. По его щеками текли слёзы, пока губы трепетали в бессмысленных фразах. Он уснул прямо там на кроватке, держа её в своих руках. Ночью он вернулся в Грозовой перевал, распахнул двери и там было так шумно, как в тот самый день, когда Джон решил обручиться с ним. Дом пах выпечкой, вокруг было столько вещей. Мрачный серый пейзаж, но камины растоплены так хорошо, что серый грубоватый камень и исполинские дубовые балки кажутся уютными и по-своему красивыми. Он поднимается по лестнице. В его комнате раскрыто настежь окно. Монстр оказывается ждал его за дверью. Его лапы и пасть хватают Ганса. Они уносятся сквозь вересковые пустоши так далеко, чтобы никто никогда их не нашел. Гансу не страшно, он только думает о том, как поудобнее улечься в огромной пасти, чтобы зубы меньше давили ему.***
Поездка к Богуте не занимает много времени. Но ему всё же пришлось выехать в экипаже, потому что на улице моросил мерзкий дождь. Атертонская публика поглядывала на пришельца в роскошном костюме со странной неприязню, которую только могут испытывать люди к жителям соседней деревни. Ганс не стал мешкаться и сделал шаг прямиком внутрь церкви. Никого не было. Тогда он отправился к дому священника. Богута сидел в соломенной шляпе под дождём и ловил рыбу на удочку. — Клюёт? Мужчина завертел головой, а потом хитро прищурился, понимая кто перед ним стоит. — Мой молодой господин, сколько лет! — он кинул удочку, вытирая руки о рубашку. — Что же вы хоть не предупредили. Я бы подготовился! Богута уже рукой направлял их в сторону дома. — Полагал, что у священников не бывает выходных. — А, Бог, знает труды своего слуги, мы с ним хорошая команда и умеем подменять друг друга. Внутри дома Богуты было уютно. Очаг горел. Словленная рыба лежала в небольшой плетенной миске рядом. — С чем пожаловали, милорд? Ганс снял перчатки и выбрал самый чистый стул. Он ещё раз устало окинул жилье старика, в котором было больше книг, чем икон. — У меня два дела, Богута. Оба чрезвычайной важности. — Звучит серьезно, — он шутливо зыркнул, согревая воду в котле над очагом. — Бернард, мой… слуга, умер. Я был благодарен, святой отец, если бы вы оказали нам честь и провели отпевание в «Мызе Скворцов». — Отец Дзожеф уже слышал о вашей идее? — Его это не касается. — Ну да… — Богута рыскал в закромах, пока не нашел нужные мешочки с травами. — Если вы просите, то это моя честь, сир Ганс. — Спасибо, — Ганс мял перчатки зажатые в руках, словно пытаясь собраться силами. — Вторая моя простьа покажется вам дерзкой, но я щедро заплачу. — Ох-хо-хо, — ободрился Богута, ставя руки в боки. — Ну что ж мне только остаётся услышать что такое вам хочется получить от вашего скромного слуги. — Я знаю, что Тереза получает письма от Генри через вас, — Ганс сказал собранно и деловито. — Так… — Богут замер и нахмурился. — Значит вы не отрицаете, что передавали эти письма? — Маленькая просьба, чтобы её не выполнить. И как «передавал». Они оставались у меня, пока за ними не заходила госпожа Тереза. — Не суть важно, — Ганс смахнул выбившуюся прядь со лба. — Я хочу знать, что в этих письмах. Я готов платить за каждое отдельно. Богута поджал губы и задумался, он не отвечал, полностью переключив внимание на заварку чая. Когда чашки наконец-то стояли на столе перед ними, то Богута опустился на стул, скрещивая руки на груди и рассматривая Ганса с напряжением. — Это ничего вам не даст, кроме эмоционального непокоя. После того, что вы едва пережили… Ганс ударил ладонью по столу и закатил глаза. — Мне нет дела до вашей заботы. Я прошу вас об услуге и спрашиваю, согласны вы и если да, то сколько хотите за это. — Мальчик мой, — Богута оставался спокойным и вкрадчивым. — Ты хочешь того, что тебя только ранит. Оставь прошлое прошлому. — Почему? — он выпучил глаза от раздражения и смотрел на Богуту с обидой. — Почему я должен быть мудрее? Почему это говорят мне, хотя он единственный, кто оставил после себя весь этот ужас. — Он был у меня, перед самым отъездом. Взъерошенный с диким взглядом, готовый натворить глупостей. Он не знал, куда деть себя, то плакал, то стонал. Он хотел оставить вам шанс начать вашу жизнь заново, не думая о его чувствах. Он не хотел быть ошибкой, которую вы совершите, потому что молоды… — Он едва убил меня… — Ганс нахмурился и шкрябал, сам того не замечая за собой, ногтями доску столешницы. — Предал меня, оставил одного… Чтобы спустя года забрать себе, то что ему не принадлежит. Нет, святой отец, он не альтруист и не жертвеник. Он трус и гордец. Богута опустил взгляд, чтобы найти слова, но их не нашел. — Это вы рассказали ему про землю? Как её получить? — Если это что-то меняет, то я скажу как было, — Богута взяла чашку и опустил в неё ложку мёда. — Я сказал ему действительно о вашем плане, но только, чтобы переубедить его. Чтобы он откинул свои заблуждения и понял, что вы ручались за него и готовы были обеспечить то будущее, в котором у вас выйдет быть вместе без осуждения. И, видимо, мальчик мой, я ошибся. Реакция его была не той, что можно было ожидать. — Что вы имеете ввиду? — Ганс пытался понять, как его намерение могло быть считано, как что-то плохое. — Он сел на пол, как ребенок, когда его отпускаешь с рук. Он долго так сидел и смотрел в одну точку, а потом расхохотался так заливисто, пока по его лицу не потекли слёзы, — Богут сделал ещё один глоток. — После этого он словно переменился. Деловым тоном договорился со мной о всяких вещах и не дождавшись рассвета вышел покинул мою церковь. — Вы читали их письма? — Ганс держал костяшки прижатыми к губам. — Или хотя бы точно знаете как часто он их присылал. — Не больше десяти за всё это время, мой дорогой Ганс. И нет я не открывал их. Они всегда приходили с восковой печатью. — Понятно, — Ганс смотрел перед собой. — Но вам и не надо беспокоится о письмах. — Как это понимать? — Ганс встревожился. — Ваш сводный брат уже неделю как вернулся из Лондона и снимает лучший номер в Елизаветтауне. — Тереза не сказала мне об этом. — До вчерашнего дня никто не знал, но уже со вчерашнего вечера все только и судачат о странном молодом человеке с интересной внешностью и солидным костюмом. Я, конечно, быстро выяснил кем он представляется — сир Генри Капон. — Он теперь богат и носит фамилию моей семьи? — Ганс хмыкнул. — Видимо, он нашел, что украсть не только у меня. Чашка с чаем палялась на Ганса угрюмо и в мутной жидкости он видел своё кислое выражение лица. — Он вернулся к вам, чтобы доказать, чего достиг. — Глупости какие… — Ганс даже не хотел этого слышать. — Что он может мне доказать? Наши жизни давно разошлись. — И всё же это вы хотели знать, что в переписках. — Но не от скуки же или праздного интереса! Мне нужны доказательства его мошенничества! Богута улыбнулся слишком понимающе, он не верил ни единому слову, потому что оба они знали, что Ганс ужасный лжец. — Он попробует заговорить с вами на похоронах. — Он не посмеет туда прийти. — Вы не посмеете ему отказать. Бернард был вам обоим как отец. — Сумасшествие какое-то! Не одна беда, как тысячи их сразу! — Ганс потёр лоб, но паника не унималась. Он вдруг резко вскочил, чувствуя как в грудь не набирается воздух, как его совсем не хватает. Ему хотелось выцарапать себе глотку. Страх смерти тут же кинул его в состоянии близкое к животному ужасу, где он уже не разбирал, что взаправду, а что нет. Богута держал его за предплечья крепко, пока он не пришел в себя. — Мне надо возвращаться, — Ганса поправил галстук на шее, чувствуя как он душит его. — Похороны завтра, мы будем вас ждать. И пожалуйста пусть наш разговоро останется между нами. Богута кивнул и проводил Ганса к экипажу. Дождь только усилился. — Могилку завтра легко будет копать! — посмеялся священник. — Вот уж старику земля так точно пухом, а? Ганс улыбнулся слабо. — До встречи, святой отец. — До встречи, мальчик мой, Бог с тобой, — сказал он ласково и перекрестил его в дорогу.***
Двор кладбища состоит из позеленевших высоких камней и черных статуй-людей в черной пасмурной одежде. В толпе так тихо и никак, что голос Богуты единственный яркий акцент, который указывает на то, что все они в отличие от Бернарда по-прежнему живы. Но сам Ганс не понимает до конца кто, кого и куда провожает. Будто в этом вселенском заговоре именно Бернарду повезло. Он уходит куда-то, где безмятежность и много солнца, а они все затаптывают дёрн каблуками туфель на сыром кладбище и обязаны протащить ещё свои души по миру, как мешок с углём. Богута не ошибся. Генри пришел на похороны. Они с Джоном как полагается поприветствовали его коротко и вежливо. Никаких чувств это у Ганса не вызвало. Ни удивления, ни злости, ни радости. Он только выдохнул и взял Джона крепче под локоть. Церемония началась. Генри и Тереза стояли где-то позади. Ганс у самого гроба. Расстояние разделяло их достаточно, чтобы когда Богута закончит, ему хватило времени, чтобы убраться подальше с кладбища и надеяться, что Генри не посмеет навестить их с визитом, как это полагается соседям. Он уже решил, что не станет устраивать споры за землю. Это бы лишний раз столкнуло их рядом. И он не хотел знать, каким человеком теперь он будет рядом с этим новым Генри. После того, как все попрощались с Бернардом и бросили свою горсть земли в могилу. Рабочие начали её засыпать, а публика начала немного переходить от почтительной сдержанности к простеньким разговором и обменом новостями. Генри, конечно же, сумел тут же собрать вокруг себя публику. Слова и фразы приглашенных специально звучали громко, чтобы Ганс их точно услышал. Потому что они хотели увидеть его реакцию, хотели добавить щепотку драмы в свою жизнь за чужой счет. Взбаламутить воду и посмотреть, как быстро песок уляжется. Ганс не собирался давать им такой возможности. Но тут к нему подошла Тереза, осторожно касаясь локтя. — Я устраиваю небольшой ужин в «Перевале», чтобы проститься с Бернардом дома только родными. Ганс посмотрел в сторону Генри, и тот уже смотрел прямиком ему в глаза, зная что спрашивает Тереза. Это был взгляд человека, который испытывал своего друга детства на слабо. — Это прекрасная идея, но боюсь я должен отклонить. Пожалуй, лучше, если с вами отправится Сэм. Он всегда любил «Грозовой перевал». Тереза нахмурилась, рассматривая его внимательно, но промолчала. Вскоре люди начали расходиться. Сэм отпросился у них пойти с Терезой, и Ганс дал своё согласие.***
Лёжа ночью в обнимку с Джоном в их кровати, Ганс не мог перестать думать, о том в каком восторге остался Сэм о Генри. Он готов был прожужжать ему все уши. Но хуже всего, что он задавал столько вопросов. Столько неуместных вопросов и когда Ганс попробовал на них ответить, то выражение лица мальчика озарилось не радостью, но ревностью. Ганс улыбнулся нежно, словно понимая как устроены молодые сердца и попытался не придавать этому значению, но уже сейчас лёжа в постели он не мог уснуть, прокручивая всё снова и снова. Снова и снова. Каждый свой взгляд, решение, слово. Он пытается сделать шаг вперед, но выходит два шага назад. От бессилия ему хотелось куда-то сбежать. Деться как можно дальше и не думать о Генри. Им нужно было уехать из Скворцов. Дать понять Генри, что он не влезет в их семью так просто.***
Прошло три месяца, за которые Ганс успел свыкнуться с мыслью, что Генри может считаться лишь декорацией, воткнутой в этот убогий пейзаж, как и каждый другой их сосед. Он не мешает, не встревает, не объявляется на их пороге, кроме того самого утра, когда у Кетти выпал первый зуб и она зачем-то плакала, словно случилось ужасная беда. Ганс весь день носился с ней на руках по поместью, пытаясь отвлечь от её большой-прибольшой трагедии. Он и не заметил, как стоя в пижаме он в коридоре столкнулся с гостем, которого меньше всего ждал. Генри смотрел на него тупо, словно кто-то вынул из его головы мозг и заспиртовал в банке, чтобы выставлять в кунсткамере. Ганс не знал, что он должен сказать или сделать. В коридоре никого не было. Единственный плюс во всей ситуации, что Кетти наконец-то отвлеклась от всех мыслей о своём зубе и переключила внимание на незнакомца. — Папочка, а кто этот дядя? — завертела она кудрявой головой, щекоча лицо Ганса в процессе. — Это папин друг, мы играли с ним в детстве. Его зовут Генри, — Ганс улыбнулся малышке. — Ну-ка, скажи ему: «Привет, дядя Генри!» — Привет, дядя Генри! Меня зовут Кети, мне пять лет! — она показала на пальцах. — А сколько вам лет? Вы знали моего папочку? Вы должно быть такой же ужасно старый, как и он! Ганс фыркнул. — Детка, это не вежливо называть людей старыми, — Ганс смотрел на неё с умилением. — Но вы же старые! — она возмутилась. — Это каждому понятно! Ганс наконец-то отвлекся и встретился с Генри взглядом, пытаясь понять причину его молчания, но ничего не вышло. Тот лишь долго смотрел пустым взглядом, а потом словно что-то вспомнил развернулся на каблуках и быстро зашагал по коридору. Они с Кетти переглянулись и рассмеялась. — Папочка, этот дядя очень странный. Зачем ты с ним вообще дружил? — Иногда я задаюсь этим же вопросов. Но ты права, он очень странный дядя. Никогда не общайся с ним без меня, хорошо, моя крошка? — Обещаю-обещаю, папочка! — Вот и славно, — он чмокнул её в щеку.***
Ближе к полудню Кетрин забрала собой Кетти, а Ганс остался в своей комнате приводить себя в порядок и решать ту часть семейного менеджмента, которая лежала на его плечах. В дверь постучали. — Да-да, войдите, — Ганс быстро окликнул из-за стола. Это был Джон. — А, дорогой, хорошо, что ты тут… — слова тут же упали с языка. — Вижу ты не один. — У Генри есть дело, которое касается нас обоих, но в большей мере тебя. Я пообещал ему, что вы можете обсудить его проблему с ним лично. — Полагаю, что мы можем остаться и обсудить всё втроём, так будет сподручнее, — Ганс улыбнулся мягко. Уже через полчаса, когда картина предстала перед ним в полном обличие, он соскочила с дивана, где сидел рядом с Джоном, державшись за руки. — Ах ты ненасытное чудовище! Тебе всё мало! Тебе весь «Грозовой перевал» теперь подавай! — Любимый, не стоит переходить границы, — попробовал вмешаться Джон, но Ганса сверкнул в его сторону строгим холодным взглядом, который не обещал ничего хорошего. — Я плачу три цены того, что он действительно стоит, — Генри отвечал спокойно. — Да как тебе совести хватает представить, что я торгуюсь тут с тобой! Никаких денег у тебя не хватит, чтобы выкупить дом моей семьи! Заруби себе это. И забудь даже мечтать о «Перевале». — Если я не могу купить свой дом, в котором я вырос и которому так предан, то могу ли я хотя бы надеяться, что ты позволишь мне арендовать дом, как моё личное жильё? — Дорогой, дом и без того пустует, это могло бы пойти на пользу, если бы кто-то его отапливал. — Скользкий лис, которого и в лес страшно пускать, не то что себе в дом, — Ганс выплюнул слова. — Он спалит «Грозовой перевал» раньше, чем смирится с тем, что ему не дали чего он хочет. Бери себе свою аренду и чтобы ноги твоей в «Скворцах больше не было». Глаза Генри зажглись особенным каким-то блестящим восторгом, но он ничего не сказал, лишь скромно кивнул, принимая условия. Когда мужчины выходили из кабинета, то Ганс остался стоять у окна, сложив руки на груди. Сердце билось так, словно он только что пытался противостоять стае волков. Тереза постучалась тихо. — Ты уже слышала? — Да. — Ничем хорошим это не кончится. — Не говори так, это всего лишь аренда дома. — Это только первая попытка. Он попробует отнять всё у меня. Всё. И я сдамся. Во мне нет ничего, чтобы с ним бороться. И тогда всё рухнет. Я никогда не должен был выжить. Я должен был умереть там в той комнате. И он бы жил со своей виной и не подумал бы ничего разрушить, кроме себя. А теперь ему мерещиться его украденное счастье, его украденный момент… — Это горячечные слова, Ганс. Всё будет хорошо. Это Генри, всего лишь наш Генри. Вы были молоды, а теперь вы старше. Прежние обиды утихнут и вы снова станете братьями. — Мы никогда не были братьями! — огрызнулся Ганс. — С того дня, как ты послала его ко мне в комнату. Ничего братского нас не ждало… — Теперь меня будешь винить от страха перед ним? — Чего мне бояться? — Что он справился без тебя, что он способен оставить обиды позади. — Ты или притворяешься или не хочешь видеть, Тереза. Всю его душу, надколотое его сердце, усмешки спрятанные между губ только для меня. Он ищет, как ранить меня и он найдет. Непременно найдёт. — Я больше не хочу это слушать, — Тереза покачала головой. — Вы словно ребенок. — Напротив, это все вокруг меня помешались и перестали видеть очевидное.***
И всё же время шло своим чередом, расставляя обиды и неувязки за кулисами. Не было человека на всю округу, кто не любил бы Генри. Всегда улыбчивый, всегда готов помочь, всегда с мягким сердцем. Заботливый дядюшка для Сэма, поддержка для Терезы, даже Джон проникся к нему теплом. Они лежали спустя два дня после течки Ганса в их постели. Ганс выпил настой на голодный желудок для того, чтобы не забеременеть. Оставалось только дождаться утра, когда слуги сменят простыни и наконец-то удастся нормально поесть и отдохнуть. — Я понимаю, почему вы так хорошо дружили. Вы очень похожи. — Две сироты, которым пришлось взрослеть посреди пустошей. Да. — Нет, то есть да… — Джон вдохнул и выдохнул. — Он иногда использует твои словечки. У вас даже мимика похожа. Мне иногда трудно поверить, что вы не кровные родственники. — Кто знает, как далеко тянулись вкусы сира Радцега Кобылы, может, и моя матушка им очаровалась. Джон хмыкнул. — Ужасная шутка, — он улыбался. — Ты знал, кого берешь себе в пару, — Ганс хлопнул его по груди шутливо, оставляя легкий поцелуй у щеки. Джон обнял его за талию и притянул к себе. — Я кое-что сделал без твоего ведома, — он начала шепотом. — И мне нужно сказать об этом заранее. — О, боже мой, дорогой. Нет, ничего, что ты мог бы сделать такого, чтобы я мог не простить. — Я пригласил Генри на наш Рождественский вечер. Лицо Ганса опустилось. Он нахмурился. — Ты сделал что?.. — Я подумал это послужит примирению, тем более Сэм будет так рад. Разве ты совсем недавно не хотел его порадовать? Он без ума от своего дяди. Милый, никто в доме не может до конца понять твоей неприязни. Ганс встал с кровати, его голова до сих пор кружилась от бессилия после течки и голода, но он не мог смотреть на Джона. Не мог выдержать его присутствие рядом с собой. Его беспомощность и жалкую натуру, которая гнется и гнется и гнется. В сердце закололо и он облокотился о гарнитур. — Отдаешь меня, Джон? — он дышал сорвано, но в голосе дрожала сталь. — Отдаешь меня так просто… — в глазах стояли слёзы. — И обвинишь меня потом, что я всё разрушил. Что я выбрал это для себя. Что это моя прогнившая душа, что это моя низменная суть… — Ганс задрожал, а потом обернулся и ударил себе в грудь, в глазах стояли слёзы. — Да какой ты к черту мужчина, если не можешь защитить меня от него?! Джон смотрел на него ошалевшими круглыми глазами. Ганс хотел растерзать его. Его жалкую предательскую рожу. Добренькую избалованную душу, которая настолько вымочена в меду и молоке, что ему не за чем ценить что-то, на самом деле. Держаться за что-то и бояться потерять. Червь, жалкий слабый червь. Как и все альфы. — Ты хочешь нашей с ним дружбы? Ты хочешь видеть в нём доброту? Да будет так, Джон, — Ганс присела в низком реверансе. — Будет так, как пожелает мой муж-лорд! Как скажет мой единственный альфа, кем я клеймён и кому принадлежу вовеки. С этими словами, он выпорхнул из спальни, сдергивая ночной халат с кресла. Ноги несли его в сад. И пока никто не нагнал его с фонарями, Ганс взобрался на изгородь с северной стороны и перепрыгнул её, оказавшись в том самом месте, где семь лет назад он свалился с холма и встретил Джона. Ветер полоскал осеннюю траву из стороны в сторону, пока он брёл босиком по холодной земле, а потом упал навзничь и разрыдался, закапывая пальцы в землю, разрывая её и не зная, как убедить мир в том, что они не хотят видеть. Генри пришел забрать его жизнь и даже её одной ему будет мало. Он прибьет его душу, как трофей внутри Грозового перевала. Он закроет его сердце в той комнате и высушит на цепи. И нет никого, кто придёт и сможет спасти его от этой судьбы. Все они очарованы этим дьяволом. Все они пьют отраву лжи из его ладоней. Ганс поднялся на локти, слёзы стекали по его щекам. Он поднял голову и увидел на самой вершине холма фигуру, которую ни за что бы не спутал с другой. Генри… Он тут же ринулся спускаться к нему. Ганс постарался подняться, но земля и вырванная трава скользили под коленями и ладонями. Когда ему всё же удалось подняться на ноги и вырваться, то он не учел, что обратная сторона изгороди была сплошь гладкой. Ни камня, чтобы зацепиться и вернуться назад. Он замер и прислонил лоб к холодному камню. Ветер ходил между его ног, оставляя лишь дрожь. Его одежда была испачкана. На лице остатки земли и слез. Это было огромной глупостью — вот так убегать. Ещё глупее было выходить за пределы поместья с северной стороны. Запах донёсся до него густым, насыщенным облаком. Терпкая осень и горящие костры, непроходимый лес и рассыпанные у ног жёлуди, пыль прибитая первыми каплями дождя, сумерки над деревушкой, в которой каждый дымоход вьется от жара очагов. Тело Ганса тут же расслабилось. Он чувствовал себя дома, он чувствовал себя в безопасности, ему хотелось уснуть среди горки кленовых листочков и вдохнуть аромат отцветающих бархатцев. Ветер между ног тут же стал тёплым одеялом. Ещё до того, как Генри оказался близко, он почувствовал как тепло растеклось по ногам быстрыми густыми дорожками. Жар тут же бросился в щеки и все его мысли были только о том, как Генри сжалится над ним и вернёт его домой до конца. Должно быть течка ещё не развеялась, подумал он задними мыслями, должно быть это её последний аккорд. Генри не подошел к нему, он врезался в него, накрывая всем жаром своего тела. Он был полностью возбуждён и вылизывал гланды Ганса, словно младенец, которому целый день не давали молока матери. Его руки ворвались под ночную рубашку и он не собирался долго возится с ласками, пуговица на брюках были сорваны и скоро его истёкшая крупная головка уже была представлена ко входу. Целая порция смазки истекла сверху, заливая уретру и пачкая пальцы альфы, он замер на минуту, стараясь не кончить только от этого и пока обладание ещё было при нём, двинулся внутрь, вбивая себя до самого конца. Ганс почувствовал только то, что ноги его больше не держать, его рот произвел какой-то странный звук и он почувствовал руки Генри на своей талии, которые не давали ему упасть. А потом он начал двигаться. И в этом не было ничего романтического или страстного. Он вонзался в скользкие истекающие стенки, как туповатый цепной пёс, которого выпустили, чтобы он поимел всех сук в округе. Но Ганс всё равно стонал и подмахивал бёдрами, просил больше и глубже. И Генри срывался в рык и брал его с такой неистовой силой, с которой мог бы легко сломать кости Ганса об камень изгороди, если бы его руки не защищали Гана, от подобной участи. Только через длительное время, его пыл немного остыл. Он положил руку на затылок Ганса и тот потерял, как прежде ощущение своего тела и способность мыслить. Генри сделал всё возможное, чтобы к моменту, когда ладонь соскользнёт обратно, то он испытал всё то, что ни один другой мужчина в мире не мог дать Гансу — последнюю каплю удовольствия, которая срывает чувство недосказанности. Он оргазмировал в ужасном долгом экстазе, истекая так, что не был уверен, где заканчивается его тело и начинаются соки. Генри всё это время продолжал подмахивать бёдрами в том темпе, когда набухающая часть члена приятно растягивает вход. От чего Ганс кончил ещё какое-то множество раз, потому что его тело уже не разбирало причин, оно находило только ответы и ответ был — удовольствие. И в этом забвении он почему-то не понял, что значит расширяющиеся часть члена и чем это ему грозило. Он так привык к своему мужу, с которым не могло быть и речи о соблюдение каких-либо предосторожностей. Они связаны всеми законами, какие есть на земле, позволяющие им не скрывать свои порочные природы друг перед другом. Но это был Генри… и Генри не был его альфой. Он не имел никакого права сделать то, что намеревался. Он повернул его наконец-то к себе лицом, придерживая Ганса за ягодицы медленно натягивая и отталкивая от себя, заставляя Ганса дрожать на его узле и сжиматься изнутри, когда самая широкая часть надавливает на простату. Генри заполняет его так крепко, что деться практически некуда. Он полностью в руках альфы, даже если бы он нашел силу воли, чтобы постоять за себя, то как только Генри послушается его ждёт ещё худшая участь. Омега начнёт умолять Генри взять её снова. И он не подарит ему такой чести. Генри смотрит на него пустым холодным взглядом, а потом опускает его, рассматривая то место, где они соединенны. Должно быть после рождения дочери там многое поменялось. Гансу хочется рассмеяться, он уже давно не семнадцатилетняя омега, о которой так бредил его сводный брат. Ничего не осталось от молодости, юности, наивности. Он теперь сам отец и муж. А Генри стал псом, который бегает ночами на холм, в надежде, что ему удастся вырвать себе кусок от тела, к которому его приучили ещё в щенячестве. Ещё один жалкий альфа. Генри провёл пальцами у шрама, который растянулся на его узле, а потом вошел на всю длину, выбивая воздух и мысли из головы Ганса. Он начал иметь его не размашистыми, но сильными толчками, которые ударяли в матку. Простата вибрировала на его узле. Генри начинал терять себя от удовольствия, подходя ближе к собственной разрядке. Он наклонился к нему, чтобы поцеловать Ганса в губы, но тот надкусил ему губу до крови, отворачиваясь в сторону. Генри ничего не ответил, он продолжал вбивать остатки себя внутрь родного лона, вылизывая гланды Ганса. Вскоре ритм стал сорванным и абсолютно жестоким, Генри так сильно приживал его к стене, что Ганс не знал как дышать. Его тело содрогалось от волн дрожи и удовольствия, словно ничего проще не могло быть. Омега заняла его место и она готова была убить любого, кто посмеет забрать у неё шанс получить всё, что так пытается дать ей альфа. Сперма почти ударом брызнула внутри, наполняя, переполняя, отправляя остатки мыслей в какофонию бесконечных инстинктивных фраз омеги, которые он не испытывал никогда в своей жизни. Никогда он не был настолько низким существом, как в эту ночь в руках Генри, катаясь на последних волнах своей течки, наполненный доверху его семенем. Они были связаны. Узел пульсировал внутри, не позволяя до конца придти в себя. Ганс только чувствовал как он изнемогал от того, что ему нужен второй раз, третий, четвертый. Он хочет вымывать сперму Генри со своих волос. Он хочет стоят перед ним на четвереньках посреди их спальни в «Грозовом перевале», пока он не сотрёт его тело в порошок об деревянный пол. Ганс взял его лицо в свои руки и врезался ртом, слизывая кровь с губы. Вылизывая его клыки, обсасывая его язык. Генри схватил его за волосы и шею, заставляя задыхаться под его ртом, под его напором. Ещё пара капель спермы вытекла где-то внутри, заставляя Ганса открыть рот от изумления и дышать так часто, словно он не знает куда деться от голода, который Генри в нём разбудил. Им не надо было говорить. Генри подхватил его крепче, укрывая халатом и зажал рукой его затылок. Он почти со слезами на глазах вытянул из него раздувшееся яблоко узла и, не отпуская его затылок ни на минуту, донёс его на руках через пустошь в их спальню на втором этаже «Грозового перевала». Сложно было понять, видел или слышал ли их кто-то той ночью. Но даже если собрался целый город, что посмотреть на то, как они сошлись в этом животном совокуплении, то они и не подумали бы остановится. Генри положил его осторожно на кровать и ввёл себя обратно. Узел уже был меньше, но это всё равно было прекрасно. Лучшее решение, которое он мог придумать, чтобы спасти их двоих от позора, при этом не измучив омегу, которая не способна жить без узла своего альфы. В своей кровати под знакомыми сюжетами вырезанными на деревянной верхней крышке, Ганс наконец-то почувствовал себя внутри своего гнезда. Инстинкты в нём перестали быть агрессивными. Он расслабился и Генри позаботился обо всём. Трахая его так, как его телу больше всего нравится, оставляя ласковые поцелуи, разглаживая волосы. Ганс тёрся гландами о его гланды, старался пропитать себя всем его телом, его запахом его теплом. Второй раз, когда Генри кончил в него, то не было никакой спешки или опасности. Они были там, где всегда должны были. Они обнимали друг друга и всё, что чувствовал Ганс тихое убаюкивающее спокойствие и самую безбрежную нежную любовь. Они не говорили, не было надобности. Их запахи давно смешались и все их мысли были общими. Они немного поспали. Следующие два дня течка разыгралась до своих самых высоких пиков. Генри сделал что-то, чтобы их не беспокоили. Он кормил его и поил его, мыл, менял их постели, оставляя похвалы для своей омеги, которая выглядела счастливой и спокойной. А потом он снова брал его в самых грязных позах настолько жестко, насколько позволяли им их тела. А потом Ганс брал его, стараясь растерзать на части. Они превратились в глину, из которой на сперме и соках кто-то пытался замешать подобие людей, но выходили лишь два ненасытных монстра. И хуже всего, что он не мог винить только омегу внутри себя. Нет, это было в нём всегда. Дикость, которую они выучили тут на холме. Дух, которым они заразились. Генри был единственным человеком, который мог сполна разделить с ним своё сердце. И он лежал там в постели, рассматривая его широкую грудь, слегка поросшую золотыми волосками, зная точно, что так должна была выглядеть его замужняя жизнь. С Генри в этой кровати после трех дней течки, без единого шанса избежать свою вторую беременность, даже если она способна убить. Ганс повернулся на спину, рассматривая Иисуса в Гефсиманском саду. Он завёл руку за затылок, чувствуя очертания укуса Джона. Он никуда не делся. Такой же каким и был все эти года. Генри вдруг обнял его рукой и повернул его голову так, чтобы он мог дотянутся до его шеи. Он начал вылизывать зажившую рану, словно это сумеет её стереть. Он ластился у его плеча, он гладил его ласково и рассеяно, всё вылизывая и вылизывая место с меткой, но единственное, что чувствовал Ганс, как иногда он терял ощущение своего тела и мысли от давления, но не больше. — Я заберу тебя отсюда, я заберу тебя от него, — Генри сказал. — У меня есть прекрасный дом и кузня на юге Англии, там тепло и тихо. Я всё подготовил для нас, — его рука легла Гансу на живот. — Для нашей новой жизни. Я богат теперь, Ганс. Я могу обеспечить нас всем. Ты будешь свободен, ты будешь счастлив… — Генри целовал его у щеки. — Это то, что ты думаешь обо мне, Генри? — он сказал глухо. — Что я ненавижу свою жизнь? Как ты ненавидишь её? Ганс поднялся на локтях и посмотрел устало на Генри. — Единственный человек, который довел меня до безумия и смерти от горечи был ты. Единственное счастье, которое способно хоть чем-нибудь оправдать все ужасы моей жизни — моя дочь. Генри смотрел на него молча. — Я не приз, Генри, за который нужно побороться. Я не вещь, чтобы меня забирать. И это, — он обвёл ладонью вокруг низа своего живота. — Это с нами не случится. Я выпью всё, что возможно, чтобы не родить этого ребенка от тебя. Что случилось, то случилось. Джон поймёт ситуацию и простит меня, а тебе стоит молить у Бога мудрости, которая не позволила тебе остановится вовремя и не доводить ситуацию до той, в которой мы оказались из-за тебя. Генри схватил его за плечи и затряс, нависая над ним. — Ты вышел ко мне! — в его глазах была паника. — Ты вышел ко мне! Я приходил на холм каждую ночь и ждал тебя! И ты вышел ко мне! — в его глазах стояли слёзы обиды. — Я поссорился с Джоном. Он сказал мне, что пригласил тебя без моего согласия на Рождественскую вечеринку и мы повздорили из-за этого. Я не мог вынести, что он сотворил такую глупость, — Ганс сказал честно и то, что Генри не мог найти в этом единого знака лжи ещё больше резала ему сердце, до крови, до ненависти. — Это только совпадение, Генри. Он затряс его ещё сильнее и прокричал ему в лицо изо всех сил. По его лицо стекали слезы, даже пара соплей сорвались с носа, настолько сильно его переполняли эмоции. — Я никогда не брошу «Мызу скворцов», я никогда не брошу Джона, и лучше мне сгнить заживо в муках, чем я брошу свою единственную дочь ради мужчины, который предал и бросил меня из-за мелочной обиды и ущемленного эго! — Ганс истерически прокричал ему в лицо, выплёвывая всё своё презрению и обиду с такой жестокостью, с которой это только было возможно. — Я ненавижу тебя! — он замотал руками и головой, пытаясь вырваться из его хватки. — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! Генри отпустил его и встал с кровати. — А опять убегаешь? — он рассмеялся зло. — Убегай, Генри, это всё, что ты умеешь! Услышать, что тебе не нравится, оскорбиться и бежать прочь как ударенный под хвост пёс! Ты ни капли не изменился. Деньги, обещания, а внутри всё тот же мальчик, который не может простить миру, что папа-лорд оставил своего сына бастарда гнить в глуши без своего имени. Генри ничего не ответил. Он подошел к Ганс и схватил, с его руки обручальное кольцо, стягивая его с пальца. Он сел сверху Ганса, заламывая ему руки на груди, чтобы тот не пошевелился. — Ты так держишься за свой брак, — Генри держал его за подбородок. — На, подавись, — он пропихнул кольцо ему в глотку. — Оставь его себе. Ганс откашлялся и выплюнул кольцо на пол, выдёргивая руку и вмазывая Генри по лицу с кулака. Может Генри и сильнее, но ему хватает ловкости, чтобы затянуть локоть вокруг его шеи и начать душить. — Ублюдок, змея, неблагодарный сучий сын, как ты посмел коснуться меня, — Ганс ревел ему у уха. Генри перекинул его через себя бросая на пол, но быстрее чем Генри успел накинуться на него, нога Ганса влетела ему в солнечное сплетение и тот согнулся пополам. Ганс схватил его за волосы и врезал такую пощечину, которая эхом разлетелась по всей комнате. — Я должен был каждую минуту держать тебя на привязи и пороть, пока от тебя не останется мокрого места, — Ганс ударил ему коленом снова под дых. — Запрягать тебя в ярмо, как тупую скотину, чтобы от тебя была хоть какая-то польза. Ганс выдохся. Он откинул голову Генри, тот продолжал сидеть у изножья кровати с опущенной головой. Ганс опустил взгляд. Чертов ублюдок был возбужден. — Мерзкое, тупое, похотливое животное… — Ганс не мог поверить своим глазам. Генри метнулся за секунду сгребая Ганса в свои руки. — И это я слышу от течной шлюхи, которая отдаётся у ворот своего дома первому попавшемуся альфе, — он прорычал ему на ухо, связывая его запястья между собой и фиксируя вокруг ножки шкафа. — Теперь, когда мы так честно говорим друг с другом, расскажи, мне Ганс… — Генри держал его за подбородок одной рукой, а второй больно массировал сухую головку члена омеги. — Когда он забрал тебя к себе, что там между вами случилось. Ганс рассмеялся. Но Генри было не до шуток. Он наклонился и до боли врезался зубами в его мочку уху. Теперь он шептал, одновременно толкаясь вставшим членом вдоль тонкого бедра. — Вы целовались? Он, может быть, касался тебя. Или ты его… — Генри, провел рукой по стволу и сжал мошонку в своих руках. — Может ты ему хорошенько отсосал? Или вы сразу решили взяться до дело без предварительных ласок? — рука сжалась крепче, он поднялся, чтобы увидеть взгляд Ганса. — Ну, чего ты молчишь? Тебе стыдно? Не хочешь признаваться. — Это то, что тебя возбуждает? Это? — он скривился. — Разговоры о том, как меня касается и берёт другой альфа? Это твой последний бастион желания? Видеть меня грязным и влекущимся на поводу своих инстинктов? Тебе это нравилось, да? Сдерживаться. Быть лучше меня. Быть разумнее, несмотря на твоё положение. — Это не ответ, — Генри был по-прежнему серьезен. — Это смешно, — Ганс хотел рассмеяться, но улыбка сорвалась в горькие детские слёзы, — Это смешно… — продрожал его голос сквозь всхлипы. Он рыдал, как никогда не рыдал. Ему было так плохо и мерзко, что он был готов позвать на помощь свою маму и прижаться к ней, сидя у неё на коленях. Он даже не мог закрыть лицо ладонями. Он задыхался от слёз и выл, хватая изредка воздух. Его голова и горло болели. Он хотел попросту умереть. Все эти года, все семь лет он убивался по человеку, который считал его этим. Который не мог поверить ни в то, что Джон благородный человек, которому не нужна страсть, чтобы любить. Который не выучил его за все эти года до той степени, где мог бы не сомневаться, что Ганс никогда бы не предал его таким образом. — Я ждал… тебя-я-я… целый год, — он начал задыхаться, в груди разрывалось тысячи стрел. — Я… ждал тебя, Генри… Больше он не мог говорить, Генри развязывал ему руки и просил прощения, он целовал его ноги, он ползал у него в коленях. Он уложил его в своих руках на постель, в его собственных глазах уже к тому времени стояли слёзы. Но это уже ничего не значило. Ганс чувствовал себя старым, измученным, несчастным, пустым… изнасилованным, грязным и ещё сильнее преданным. Он смотрел перед собой и уже ничего не слышал. Он помнил это ощущение. Он знал, что ждёт его дальше. Пока мгла не захватила его полностью, он повернулся к Генри и схватил его за запястье. — Убей меня, — он сказал слишком ровно и холодно для своего состояния. — Я лучше умру в твоих руках сейчас, чем пройду снова через круги их жалости. Я уже не вернусь, Генри. Просто избавь меня от мучений. — Ты не можешь так поступить со мной. Ты не можешь просить меня об этом… — Значит, ты такой же, как они, — он сказал тупо. — Значит я ошибался насчёт тебя. — С тобой всё будет хорошо, — он держал его руки у своих губ и шептал как сумасшедший шепчет свои молитвы. — С тобой будет всё хорошо, моя любовь.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!