Грехи

Ганс

      Генри не был человеком, который легко сдаётся. Поэтому же на следующее утро он принёс собой одежду и тёплую шубу. Он укутал Ганса и на руках вынес во двор, где была осёдлана лошадь. Он закинул сначала его в седло, а потом уселся следом. Они рванули галопом сквозь пустошь. Так быстро, будто они пытались обогнать ветер. День был солнечный и тихий. Они скакали и скакали, покуда не оказались у небольшого холма, к которому они никогда не приближались в детстве. С него открывался вид на другие деревеньки и небольшую речку. Солнечный диск полз в зеркале водяной змеи, что вилась среди пашней и у самых подножий ферм.       Они сидели тихо и Генри обнимал его со спины, укутывая мехом от ветра. Потом он достал из закромов пряное вино с шиповником и они пили его, пока его не осталось. Птицы вились над ними, вдали было слышно мычание ягнят в отаре. Закат начал окрашивать мир винным оттенком, и река затрепетала нежнейшим градиентом.       — Мы можем умереть сегодня тут, если ты этого хочешь, Ганс.       — Нет, это будет жестоко. Они ничем не заслужили мою эгоистичную смерть… — Ганс сказал слабо. — Я не простил свою мать за то, что она ушла, Генри. Сколько бы лет не прошло. Я не простил её… и я не хочу оставлять Кетти с мыслью, что я бросил её.       В глазах Генри стояли слёзы.       — Тогда что ты предлагаешь? — он спросил пряча лицо в длинном меху.       — Я умру от болезни, которая скоро постигнет меня. И некому будет нас винить… — И ты единственный будешь знать, что умер я ещё в этот день, в этом самом месте, вместе с тобой. И будешь знать, где бы ни была моя могила — что Бог не примет меня к себе, и мой дух будет бродить в пустоши.       — Это я сделал с тобой… — Генри опустил голову на его плечо. — Я погубил тебя, мою любовь. Всё, что у меня было… — он не мог остановится и мех становился влажным от его слез.       — Не жалей меня, Генри. Не жалей… — он гладил его по волосам. — Будь моим врагом, мучай меня, как мучил бы человека, что способен выдержать всё. Я никогда не буду сомневаться в твоей любви, покуда ты не жалеешь меня. Покуда ты жесток ко мне.       — Я люблю тебя, — Генри сжал его крепко, как ребёнок, который прощается с родителем. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Ганс, пожалуйста, не уходи. Не надо всех этих слов. — он всхлипывал, убаюкивая их обоих. — Давай уедем вместе, давай украдём твою дочь, давай начнём всё заново, — он вдруг гладил лицо и волосы Ганса. — Мы столько верили в плохое, милый мой, любимый мой, мой брат, мой друг, моя любовь, давай поверим в хорошее, хоть раз? — он упал ему на бёдра, сгребая меха. — Я умоляю тебя… Ганс… я умоляю тебя… дай нам шанс, дай нам шанс. Я больше никогда не буду ни о чем просить тебя, только об этом, — он снова поднялся и целовал его лицо. — Я клянусь тебе, клянусь тебе душой своей матери и своего отца, Ганс! Пожалуйста… Пожалуйста!       — Кетти заслуживает остаться с мыслью, что отец никогда не хотел её бросить. Ты поймешь, меня. Ты простишь меня когда-нибудь.       — Даже если случится худшее, я воспитаю её как родную дочь. Я дам ей всё самое лучшее. Она не будет знать и дня горестей, — Генри держал его за плечи. — Ты веришь мне?       — Я пел ей колыбельную в детстве, которую мне пела мама, — он вытирал рукавами слёзы Генри с его щек, напевая нежно. — Вереск-вереск, ты родней полей, вереск-вереск, ты рости скорей, вереск-вереск цветёт у камней, а ты вереск не срывай, а ты вереск обнимай. Вереск-вересек, дай дитю ты сон, вереск-вереск ты всегда цветешь.       Генри смотрел на него совсем разбитый и в отчаянии он схватился за последнее, что у него было — угрозы и шантаж.       — Если ты не согласишься, то я разрушу всё, Ганс. Я отберу любой твой покой. Любую надежду на то, что смерть примет тебя ласково.              Ганс только нежно улыбался.       — Ты так стал красив, мой любимый. Твои родители бы так гордились тобой, если бы увидели, каким ты стал.       — Ганс… — он сжал мех в кулаки. — Ты слышишь меня? Я не шучу, я не блефую… Я сделаю это.       — Тшшш, тшшш, — Ганс протянул руку к нему. — Всё хорошо. Я умру сейчас и завтра меня не станет. Забери моё тело, пока от него ещё есть какая-то польза. Вот он мой последний день. Проведи меня в этой пустоши, как в детстве провожал.       Слёзы текли по его щекам, когда он молча и послушно расстёгивал брюки и стягивал их до бёдер. Его член не стоял, поэтому Ганс сплюнул на руку и начал немного накачивать его, пока кровь не прилила достаточно к органу. Генри смотрел почти отрешено, но поддался намерению Ганса и начал медленно, осторожно раздевать того. Лишь потом он снял собственную одежду.       Стоял глубокий ноябрьский день уходивший в сумерки. В нём не нашлось бы никакой нежности к любовникам, что ложатся в постель, и уже тем более её не было к тем, кто сдаётся на волю его ветрам. Джейс провёл пальцами по хрупкому телу омеги, позволяя холоду вокруг них струится. Но тот подарил им лишь дрожь и посиневшие губы.       Генри снял со своей шеи распятье — единственное, что осталось ему в наследство от Мартина и завазял вокруг хрупкой шеи Ганса.       — Ты не умрешь, — Генри целовал его щеки. — Я покажу тебе другой путь. Я больше никогда не отступлюсь от тебя.       Ганс зажал в ладони крест, в его глазах снова стояли слёзы. Руки Генри сомкнулись за его спиной, оберегая от ветра, укутывая в объятии.              

      Тереза

15 лет спустя

      Мистерт Локвуд вернулся из «Грозового перевала», словно его переварили и выплюнули. Я говорила ему не навещать поместье на холме, но разве кто-то будет слушать служанку омегу? Особенно молодой альфа, полный веры в то, что он может очаровать даже такое прогорклое существо, как наш Генри.       Мистер Локвуд с недавнего времени стал арендатором «Мызы скворцов» и с тех пор, как он переехал в поместье он не может отделаться от сильнейшего впечатления, которое на него произвёл владелец «Грозового перевала» и «Мызы».       — Мистер Локвуд, вы в порядке? — я держала зажжённый фонарь высоко, прямо у своего лица.       Глаза мужчины были широко раскрыты. Обветренные губы шевелились едва-едва, но мистер Локвуд, кажется, был искренне убеждён, что рассказывает всё подробно и доходчиво. Бедняга не понимал, что бормочет, не издавая при этом ни звука. Пальто были до сих пор притрушено снегом на плечах и сугроб, который он принёс на своих сапогах начинал таять прямо на пол. Я цокнула языком и про себя подумала, что нужно было остановить его в прихожей и струсить снег там, не позволяя испачкать гостиную. Теперь уже было поздно.       — Мисс Тереза… — он наконец-то прошептал. — Я видел нечто жуткое… — мистер Локвуд задрожал и зеленые глаза потемнели перед тем ужасом, что взбудоражил его разум. — Призрака из ночных кошмаров, но наяву.       — Мистер Локвуд, глупости какие. Призрак, скажете тоже! — я посмотрела на него обеспокоенно.       Этому дому за его короткую историю уже хватило помешательств.       — «Грозовой перевал» старое поместье, которое стоит на самом обдуваемом холме в окрестностях. Дом полон скрипов и звуков. Вам показалось.       — Нет! — он схватил меня за плечи и смотрел сквозь меня. — Я видел, мисс Тереза, мужчину с длинными белыми волосами, который словно тянулся сквозь оконные рамы прямо ко мне… Это было так живо, как наяву! И мистер Капон тут же вбежал и стал на пороге, как вкопанный… он тоже видел.       Моё сердце пропустило удар.       — Ганс? — я вдруг прошептала тихо. — Вы видели Ганса?       — Ганс! Да, это имя повторял ваш хозяин… — мужчина немного ослабил хватку вокруг моих плечей и смотрел вокруг, не понимая, где находится. — Какое странное событие! — он вдруг взглянул на меня, словно нащупывая какое-то направление, вместо того, чтобы бродить вслепую. — Вы ведь что-то знаете об этом?       Я поправила рукава на своём платье, не желая ворошить прошлое. Ещё есть те, кто страдал от того, как оно сложилось. Это всё было ни к чему.       — Мисс Тереза, вы ведь знаете откуда этот призрак, верно? — мистер Локвуд вдруг оживился и взял мои руки в свои. — Молю вас расскажите мне, что я только что пережил! Что за судьба у вашего хозяина? Почему призраки следуют за ним попятам?       Аромат молодого альфы закрутился у меня под носом, и я выдернула руки из его холодных ладоней. Он даже не заметил этого. Я смотрела на умоляющий взгляд со скепсисом, а потом обернулась себе за спину, замечая только тёмные опустевшие коридоры когда-то яркой усадьбы, полной улыбок и смеха.       — Уже поздно, мистер Локвуд. Вы добрались сюда через ужасную непогоду и вам померещились дурные вещи из-за усталости, — я пыталась пригладить платье, чтобы вытереть с ладоней поскорее аромат мужчины. — Давайте я помогу вам разуться. Посмотрите снег на вашем пальто уже впитался в ткань и должно быть ваши сапоги тоже промокли насквозь.       Он ошарашенно осмотрел себя с ног до головы, будто бы впервые замечая, что у него есть тело и он носит одежду. Я воспользовалась моментом и стянула с него пальто, а после усадила мистера Локвуда в кресло и начала стягивать его сапоги. Запах его закрутился в воздухе ноткой беспокойства и перевернулся снова, когда я взглянула на него, стягивая второй сапог и отставляя его в сторону.       Как и всякий альфа он был падок на чары омег. И это был мой лучший шанс, чтобы избавить себя от лишней возни, а мистера Локвуда от нервного срыва. Я аккуратно обвела ладонью его щеку, заглядывая внимательно и мягко в зелёные глаза.       — Давайте я проведу вас в вашу спальню и вы хорошенько отдохнёте, а завтра уж всё обсудим?       Молодой мистер Локвуд застыл от моего касания и вместо ответа лишь замотал головой вверх-вниз как послушный ребёнок. Когда моя ладонь соскользнула, он будто бы ещё мгновение пытался вернуть ощущение сладкого запаха рядом собой.

***

      Святые и благословенные сжались надо мной: мистер Локвуд проснулся полный сил и энергии. Он позавтракал с хорошим аппетитом и до самого полудня не заговаривал со мной больше о призраках. Однако терпение его не могло длиться вечно и он в конце концов он взмолился, усаживаясь у моих колен, когда я занималась вышивкой, рассказать мне об истории этого места.       Я снова дала ему свой отказ, но он тут же вскочил и начал уже требовать.       — Вы служанка, мисс Тереза! Раз вам приказывают рассказать, то вы должны немедленно поделиться информацией!       Он был так нелеп в своей попытке выглядеть суровым и требовательным, что я прикрыла рот тут же рукой, пытаясь скрыть своё веселье. Но молодой аристократ, поняв что новая тактика не работает, вернулся к прежней.       — Тереза, милая моя, сжальтесь же надо мной! — он заглядывал мне в душу своими огромными зелёными глазами. — Поведайте мне, о чем вся эта история! Я не сомкну глаз от нетерпения и любопытства.       Я отложила вышивку, опуская вновь ладонь ему на щеку. Юноша тут же прижался к теплу моих рук, словно я была ему мать родная. Моё сердце было не на месте, от того, что мне придется выдать тайны Генри, но с другой стороны, хранил ли он ради меня хоть что-нибудь настолько же тёмное в своей душе? Должна ли я была действительно мучится с этим грузом, не найдя ни одной души, которой я могла бы исповедаться обо всём?       Я смотрела вниз, поглаживая юное лицо. Мои пальцы слегка задрожали, когда я вновь вспомнила моего молодого господина. Мистер Локвуд почувствовав мои сомнения и тревогу, перехватил мою руку, согревая её между своих ладоней. Теперь была очередь дворянина беспокоиться обо мне. Словно в это мгновение впервые он увидел, что отказ мой исходил не из высокомерия, а от большой боли, которая глубоко избороздила моё сердце давным давно.       — Мисс Тереза, я не должен был… — он залепетал, сжимая мою руку ещё сильнее. — Простите, мисс Тереза. Если бы я знал, сколько боли вам принесет моя просьба.       Слёзы стояли в моих глазах, но моё намерение расстаться с горькими воспоминаниями к тому моменту стало непоколебимым.       — Я расскажу вам, как всё было, — я посмотрела на него внимательно. — Но всё сказанное должно остаться лишь между нами.

      ***

      Мы сидели у очага. Я позаботилась о том, что у меня и у мистера Локвуда были грелки и хорошие одеяла, чтобы зимняя стужа не въелась нам в кости, пока вся история будет рассказана.       Первый наш вечер я посвятила рассказам о самом истоке всей трагедии: от самого рождения Генри вплоть до тех дней, когда он покинул «Грозовой перевал».       Уже второй ночью мистер Локвуд ждал продолжения с той же охотой, но в этот раз держал при себе блокнот.       — Это ещё к чему? Вы собираетесь где-то публиковать эту историю? — я вдруг рассердилась.       — Я не могу позволить себе забыть ваши слова, дорогая мисс Тереза, — он смотрел опять несчастно, видно выучив, что это действует на меня слишком уж хорошо. — Я вижу все картинки так ярко в моей голове, но я словно не могу за ними уследить. С блокнотом мне удается легче запоминать и укладывать услышанное.       Я ничего ему не ответила и продолжила с того места, где мы закончили. Я смотрела на пламя перед собой, вспоминая ти дни, как наяву.       — Молодой господин сначала верил, что Генри ушел ненадолго. Никто из нас не мог его разубедить. А тем временем подходил срок его течки. Для Ганса, как и любой омеги, было бы лучше не проводить её в одиночестве. Мистер Лихтенштейн знал его секрет и мог бы сохранить ещё один. Но Ганс был безутешен в своей надежде. Уверен, что Генри подоспеет и спасёт его. Но его надеждам не суждено было сбыться, — я потерла плечи, согреваясь и так в тёплой комнате. — Видите ли, мистер Локвуд, я не знаю, как хорошо вы знакомы с биологией омег, но вы должны знать, что не все из нас устроены одинаково. Посмотреть на меня, то я никогда не испытывала и доли той неистовости, которая иногда опускается на плечи других. Но наш Ганс… Ему природой была дана другая напасть — без узла в свою течку его сердце ужасно надрывалось, как от истощения. Но в тот раз мы ещё ничего об этом не знали. Он закрылся в своей комнате во время течки и предпочел провести её в одиночестве. Я приносила ему еду и помогала вымыться. В той комнате он только страдал и бездумно шептал тихонько имя нашего Генри. Мне казалось, что он искренне горевал о нём. Считал, что тот мог не прийти к нему только если с ним что-то случилось и тот погиб.       Я быстро смахнула слёзы с щек. Мистер Локвуд уже привык к моим реакциями, поэтому постарался в этот раз не разыгрывать целую драму вокруг моих слёз. После того как мы начали эти вечера, он всё больше хотел быть моим защитником, как ему подсказывали инстинкты. Это было по-своему очаровательно в какой-то мере печально. Молодой ещё неиспорченный миром альфа, почти как мистер Лихтенштейн, когда был моложе.       — Его течка закончилась, но он больше не вставал, — продолжила я, в моих воспоминаниях бледные щеки и пустой взгляд смешались с теми, что были у Ганса, когда он лежал на смертном одре. — Мы вызвали врача. Он послушал его сердце и сказал, что шансов у него немного. Если нам что-то поможет, так это чудо. Я тут же бросилась к «Мызе скворцов» и на коленях и в слезах молила Джона, мистера Лихтенштейна, чтобы он помог нам. Но моих мольб и не требовалось, как человек чести он взвалил на себя всю заботу о здоровье Ганса, считая это своим прямым долгом. Он не брезговал наравне со мной марать руки и не ревновал к тому, что в бреду своих кошмаром молодой господин звал своего сбежавшего любовника, — я сжала губы, а потом продолжила. — Когда наступила весна, то с ней пришла следующая течка. И я совершила поступок, за который не знаю винить себя или нет.       Я смотрела долго перед собой, а потом повернула голову в сторону мистера Локвуда. Его изумрудные глаза рассматривали моё лицо с таким напряжением, что между его бровей залегла крохотная морщинка.       — Что вы сделали, Тереза? — он вдруг прошептал. — Вы можете рассказать мне. Я сохраню ваш секрет.       Я выдохнула, опуская строгий взгляд к его блокноту в руках, сомневаясь в правдивости его обещания. Но вес моей ответственности должен был когда-то стать легче.       — Мне было так страшно, что он умрёт, что я своими руками толкнула его к другому сорту смерти, — я сглотнула ком в горле, но слёзы всё равно защипали глаза. — Я вложила столько себя в то, чтобы он выжил, что не могла позволить ничему иному прийти и забрать его у меня, — я приложила руку к горлу, пытаясь дать себе сил продолжить, а может наоборот попробовать задушить слова внутри себя. — Вы должны понять, мистер Локвуд, мальчишка вырос у меня на глазах. Я много раз обещала Ганушу заботиться о нём, чтобы не случилось… — слёзы уже во всю текли по моим щекам. — Но Ганс… Он не хотел даже после всего пережитого отречься от Генри. Он планировал отправиться вслед за ним на поиски: в Ливерпуль, Лондон куда угодно, где о нём могли слышать. Или хотя бы отыскать его мёртвое тело. Я ужаснулась. Омега на пороге своей течки в таких опасных далёких местах? Омега со слабым сердцем, который только чудом избежал своей гибели?       Я выдохнула, пытаясь не поднимать голос от чувств, которые бороздили мне грудь.       — И ради чего? Ради безродного мальчишки, который оскорбился тем, что он не пуп земли? — она не хотела обижать Генри, но в то время она ненавидела его всей душой, пока Ганс уперто и наивно цеплялся за всё хорошее, что в нём видел. — Я убедила Ганса всем, что у меня было в душе, убедила остаться дома. Мы договорились, что он просто использует Лихтенштейна для течки: достойный, знакомый, спокойный альфа — он не мог отыскать лучшее решение для себя. А дальше он был волен полгода шнырять хоть у дьявола за пазухой. Он дал мне своё слово.       — Мисс Тереза вам не в чем себя винить. Вы хотели поступить, как лучше.       — Тогда я тоже так размышляла, мистер Локвуд. Но жизнь с истечением временем умеет вытаскивать на показ все возможности, которые мы упустили. Все пути, к которым уже никогда не вернуться. Вот, где самый горький суд нам всем.       Я посмотрела на молодого альфу, пытаясь приободрить нас обоих легкой улыбкой. Следующая часть истории была самой светлой, и полной хороших воспоминаний из всех, и мы могли на мгновение отдохнуть от грусти.       — Я не знаю, что произошло там между мистером Лихтенштейном и Гансом, но когда он вернулся, то вместе с ним вернулся его прежний надменный и самоуверенный нрав. Он уехал из поместья, как мне показалось искать Генри, но как оказалось, чтобы подготовить все семейные документы перед своей свадьбой. Вскоре «Мыза скворцов» встречала пиршество, которого больше никогда не видела.       Теперь моя повесть была больше о счастливых годах, которые мы провели с Лихтенштейнами в этом самом поместье, где мы с мистером Локвудом сейчас сидели в компании своих же теней.       Я постоянно вытирала слёзы, вспоминая крошку Кетти и её первые слова. Сэма, пусть бог упокоит его душу. Рассказывала молодому альфе с упоением о всех наших семейных праздниках и играх. О поездках за город и пикниках. О времени, когда имя «Генри» перестало что-либо значить для нас всех и больше не упоминалось. Я не жалела ушей моего слушателя, абсолютно истязая его ненужными деталями, потому что он был первым человеком, которому я могла выговориться за столько лет. Вся моя грусть и любовь за ушедшими днями. Всё, что я не успела рассказать самому Гансу в те последние дни. Как мы вместе были на недолгое время самыми счастливыми людьми на Земле и не знали этого.       — Всё изменилось в тот самый день, когда умер наш Бернард, пусть земля ему будет пухом, — я перекрестилась. — Лишь несколько дней он не дожил до возвращения Генри. И я стараюсь верить, что это было к лучшему.       — Он вернулся? — мистер Локвуд было с головой погружен в перипетии истории. — Должно быть он всё ещё был влюблён в Ганса, верно?       — Это то, как вы смотрите на вещи, мистер Локвуд, но мой господин видел всё иначе, — я словно опять сидела в той комнате и чувствовала, как его рука сжимается вокруг моего запястья.

      «Когда ты собиралась мне рассказать, что помогла Генри получить права на землю?!»

      — Ганс не ждал встречу с трепетом. Новости о возвращении Генри были связаны с тем, что он теперь завладел половиной его имущества.       — Тот самый подарок, который готовил Ганс до его побега! Он узнал о нём? — мистер Локвуд оказывается слушал внимательно всё это время, господь благослови его.       — Да, Генри узнал от Богуты ещё в день своего побега. Но это то место, где мы должны сделать паузу, — я поднялась со своего кресла, чувствуя как ни одна моя кость больше не желает вставать на обратно в сустав с тем же щелчком, что и в молодости и мне пришлось немного размяться.       Мистер Локвуд смотрел на меня завороженно снизу вверх, и я предпочла сделать вид, что не замечаю его поведение.       — Спокойной ночи, мистер Локвуд.       — Спокойной ночи, Тереза.

      ***

      Уже следующей ночью я поведала обо всех событиях, которые случились после возвращения Генри. Мы подходили к тому самому отрезку истории, когда я обнаружила себя внутри помешательства, которое окутало «Грозовой перевал» и «Мызу скворцов».       Мне искренне хотелось оставить мистера Локвуда в точке, где любовники, которым удалось скрыться вдали от мистера Лихтенштейна, теперь будут оставлены на растерзание лишь ветрам любви, но я должна была его разочаровать. История ещё была далека от завершения.       — Всё это время, пока молодой лорд гостил в «Грозовом перевале» под предлогом болезни, здесь в «Мызе скворцов» мы понимали, что это была чистейшая месть. Генри поставил Лихтенштейна в то же положение, в котором когда-то был сам. Его возлюбленный под надуманным предлогом оказался в чужом доме. Это была течка Ганса к тому же, — я выпустила воздух из ноздрей, поджимая губы в кривой улыбке. — Не было никаких сомнений, что именно эти двое сотворили. Какой это был скандал и позор. Джон в свою очередь не хотел только одного — чтобы сплетни о неверности его мужа разошлись среди соседей. Сам он мог понять всю ситуацию, но не согласен был очернять имя всей семьи разбирательствами и привлекать ненужное внимание, — я поправила фартук, рассматривая пятна на нём. — Сильно позже я поняла, почему переживания его не были окрашены ревностью, а только заботой о комфорте дальнейшей жизни.       Ганс вернулся в «Мызу скворцов» спустя две недели. Вместе с Генри, конечно. Оба они были одеты с иголочки. Я не стану вам врать, мистер Локвуд, они были куда более внушительной красоты парой, чем когда-либо могли быть Джон с Гансом. Один характер, который налили в два сосуда. Одна душа в двух телах.       Джон хотел объяснений, поэтому не дал Гансу встретиться с дочерью, пока эти самые объяснение не будут даны. Ганс посмотрел на него ровно и сказал то, что заставило меня крепче схватиться за спинку стула, чтобы удержать себя на ногах.       — Мне напомнить тебе при каких обстоятельствах мы зачали Кетти? Ты же не думал, что я был настолько глуп, чтобы не понять сразу? — Ганс сделал шаг навстречу. — Хоть раз ставил я тебя в то положение, в которое ты ставишь меня сейчас? Поддавал я тебе тому суждению, которому ты поддаешь меня? — омега подошел совсем близко к лицу Джона, его шепот был с различимой ноткой холодной ярости. — Это мне следует беспокоиться в первую очередь о том, чтобы ты держался подальше от моей дочери.       Я помню, как сейчас, всё происходящее. Волну холодного ужаса от этих слов, которая окатила меня. Я знала, о чем говорит Ганс. Мы предпочли сделать вид, что забыли о инциденте с зачатием Кети. Пытались объяснить себе ситуацию теми словами, которые не причиняли бы боль, но в конце дня все мы знали секрет Джона.       Сэм, омега, который был у Джона Лихтенштейна на воспитании. Его цикл начался очень рано, поэтому Джон всегда был очень осторожен с ним, чтобы никакой альфа не причинил ребёнку боль, которую ту неспособен был пережить или даже осознать. И я хочу, чтобы вы точно знали, мистер Локвуд, что Джон и пальцем его не касался. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Но течки, которые случались время от времени у Сэма, влияли на состояние мистера Лихтенштейна. Сводили его с ума до той степени, которую он не мог себе простить. Он был зависим от этого аромата. Он владел несчастным мужчиной, выматывая из него всю силу воли.       Но вернемся ближе к истории с Кети. Как вы знаете зачатие может быть только в гон альфы, который запускает ненадолго течку омегу или в течку омеги, которая в цикле.       В те дни оба, Ганс и Джон, не были не в гоне, не в течке. Это была спокойная летняя пора, когда мы перебирали приданное Ганса и составляли списки того, что должно быть куплено в ближайшие сроки для его комфортной жизни в «Мызе скворцов». В тот самый период Сэм страдал от своей течки. Одной из самых сильных, какие с ним случались.       Это была наша с Гансом ответственность, как омег, присматривать за ним, поэтому мы часто входили и выходили в комнату с тазиками воды и уксусом, чтобы немного унять температуру и смыть пот с мальчика. Ганс был не очень осторожен и вернулся в свои покои в одежде, которая пропахла чужим ароматом.       Мой господи, хорошенько разбалованный колоссальной выдержкой Генри и общим спокойным нравом Джона, и думать не думал, что совершил серьёзный проступок. Более того, мы омеги не сильно слышим запахи друг друга. Он, возможно, даже не заметил за собой оплошности.       Но Джон… он был помешан на этом запахе, как вы помните. Его гон начался просто от того, что Сэм ушел в течку. В тот вечер, когда он вернулся к Гансу в их общую спальню и почувствовал именно то, что так манило его, то ничего его уже не могло остановить альфу. Ганс не собирался становится отцом так рано. Но это оказалось за пределами его согласия. Всю течку Сэма он провёл в спальне с Джоном.       Я старалась не предавать этому событию особое значение, поскольку сам Ганс никогда не высказал ни одной жалобы. Он не держал на Джона ни злости, ни обиды. В нём не было ревности или презрения. Кто разберёт этих молодоженов? Может, это были их игры между собой? Причуды страсти? Прислуга не могла спрашивать такие деликатные вещи напрямую, а господа не спешили с нами ничем делиться.       Время шло и никаких изменений в отношениях пары не последовало, поэтому мы все выдохнули, порадовались беременности нашего лорда и занялись подготовкой к прибытию нового маленького жителя в «Мызу скворцов», навязывая пинетки и скупая погремушки.       Но в тот день. В день своего возвращения, когда Ганс наконец-то вытянул этот скелет из шкафа и потряс им перед лицом Джона — я поняла, что вся ситуация просто так и не была решена, лишь оказалась отложена между ними в долгий молчаливый ящик.       Лихтенштейн потерял всякую опору в самом себе после услышанного, потому что прекрасно знал свою вину и не мог защитить себя даже наспех выдуманной ложью, таким сильным было чувство стыда. Его карие глаза поблекли, он обернулся в мою сторону, словно извиняясь. Я отвернулась, чтобы не смущать его ещё больше тем, как глубоко разбито было моё сердце.       Бедный Ганс, бедный Сэм, бедная Кети… — я замолчала на минуту, от того как кололо моё сердце от этой несправедливости. — Никто из них не пострадал безвозвратно и всё же все они оказались в тошнотворном переплетении слабостей одного единственного человека, как мошки запутавшиеся в паутине. — я посмотрела на мистера Локвуда. — Теперь вы понимаете откуда моё чувство вины? Ведь всё это была моя идея. Моё убеждение… отдать его в руки такому альфе. Я должна была вообразить худшую их причин, почему тот взял себе воспитанника. Но позволила себе заблуждаться и верить в лучшее в людях.       Мистер Локвуд не знал, что может сказать мне. В его глазах читалось, что он абсолютно точно не согласен обвинять меня в чем-либо. Я немного успокоилась и продолжила свой рассказ.       Генри стоял у Ганса за спиной, упираясь на комод, ухмыляясь. Он, в отличие от всех нас, не скрывал своего искреннего веселья. Ещё больше он не скрывал своей полной власти над Гансом. Он вернул себе его обратно, и словно талантливый кукловод тянул за нужные нити, выуживая топливо, которое бы распаляло бы его превосходство. Но даже этого ему было мало. Больше всего он хотел уничтожить того, кто попытался и всё это отнять. Джона Лихтенштейна.       Ганс в ту же минуту выпорхнул из комнаты, направляясь в спальню к дочери, пока Генри медленно и с чувством прошел мимо Лихтенштейн, а потом нагнулся и шепнул ему что-то на ухо. Мне не было слышно, что именно, но Джон встрепенулся, а потом поник.       Генри поравнялся вместе со мной, слова мне не сказав, а потом направился в коридор вслед за Гансом. Я тут же зашагала следом за ним и перед самой дверью в детскую спальню схватила его за рукав.       — Что ты задумал? — я не верила, что в нём осталось что-то прежнее от того Генри, которым он был.       — Верну всё на свои места.       — Ты разрушишь его жизнь с Джоном? А что потом Генри? Какой план после? Развод? Побег? — я не могла поверить, что они окажутся такими безумцами.       — У него нет никакой жизни с Джоном. Это всё было ошибкой.       — Ганс никогда не расстанется с Кети. Ты это понимаешь? — он не смотрел на меня, словно пытаясь сбежать от боли. — Генри, ты понимаешь, что ты хочешь разлучить его со своим ребёнком навсегда? Джон добр, но он не идиот. Он не отдаст тебе их двоих, просто, потому что тебе так хочется.       — Его никто не спрашивает.       — Кети — ребенок Джона по всем правам и с каждой стороны, Ганс никогда не получит право опеки над ней, — я хотела размазать Генри по стене за глупость, а потом я поняла, что он пытается сказать.       — Генри… — я прошептала. — Ты не посмеешь. Это похищение…       Его взгляд словно на минуту покрылся патиной слёз, но потом любой намёк на слабость растворился. Он стоял твёрдо и его голос не дрогнул.       — Пути назад нет, Тереза, — он сказал самым тихим шепотом. — Он был в течке и я… — он вдохнул глубоко. — Дай Бог, если это будет выкидыш и ему не придется пройти через вторую беременность и роды.       Я ахнула, хватаясь за сердце. У меня было столько слов, которые я хотела сказать, но все они застряли в горле. Генри воспользовался моим замешательством и прошел мимо меня, открывая дверь в спальню Кети, присоединяясь к Гансу.       Известие настолько поразило меня, что до конца дня я закрылась в своей комнате, пытаясь выплакать все слёзы, пока была такая возможность, чтобы не проливать их позже.       Самой большой дилеммой для меня стал вопрос: говорить или не говорить Джону о беременности Ганса. С одной стороны, это было не моё дело. С другой стороны, может, он будет снисходительнее к Гансу, зная его положение и о гибели, которая нависла над ним. Вместо того, чтобы действовать я читала Псалмы и молила Бога, чтобы он уберег Ганса и его ребенка.       И хоть моё сердце разрывалось, я любила молодого господина всей душой. Но ничего из этого уже не имело значения. После смерти Бернарда и особенно после возвращения Ганса из «Грозового перевала» наши отношения с Гансом стали холоднее, чем прежде. Теперь Генри согревал его своей компанией и все секреты тот делил с ним.       Несмотря на все худшие опасения, Ганс не выдавал признаков слабости или недомогания. Когда их интрижка в «Грозовом перевале» перестала быть разговором между ним и Джоном, то Генри занял своё официально положение брата жениха и гостил в «Мызе скворцов» достаточно часто. Я не доверяла всем его попыткам вести себя очаровательно с его мягким взглядом и добродушным нравом, пытаясь до конца понять, какую несущую колонну под крышей Лихтенштейна он собирается вырвать следующей.       Всю летнюю пору Ганс и Генри практически не оставались в пределах «Мызы». Они пропадали на охоте в пустошах. Судя по их одеждам и внешнему облику занимались они там действительно только стрельбой из лука. Что было похвально. Они хотя бы старались держаться приличий. Уже потом до меня дошло, что они прятали дорогую одежду в каком-то тайнике и напяливали на себя обноски, чтобы шататься по кабакам, участвовать в скачках и проигрываться в кости.       Когда однажды я их случайно встретила на улице, то они весело вышагивали, провожая одну пивнушку, чтобы попасть в следующую. Мне пришлось оттащить их за уши в подворотню и отругать, как двух пацанят. Эти двое в ответ только смеялись мне в лицо, ощущая полную безнаказанность. Самое главное моё беспокойство было в том, что я даже не могла пригрозить Гансу как следует, потому что не должна была знать о его беременности.       И хоть никакого выражения стыда я от них не увидела, прогулки в черту города прекратились. Теперь они уезжали только в пустоши. Изредка они брали на охоту вместе с собой Сэма, чтобы помочь вернуть силы в молодой организм после его июльской течки.       Начиная с августа они оставались дома и подолгу вместе возились с маленькой Кети. Генри служил для неё конём, рыцарем, верным псом и чем только душа пожелает. Они оба баловали её ужасно. Какую бы неприязнь Генри не испытывал к Джону, но в Кети он видел только продолжение Ганса и любил её, как мог бы любить свою собственную дочь.       Когда бы они не оставались в стенах «Мызы», то с ними непременно проводил время и Сэм. Он был влюблён по уши в Генри. Настолько по-юношески невинной была эта его страсть, что он даже не замечал всю огромную любовную драму между Джоном, Генри и Гансом и принимал все за уши притянутые отмазки и объяснения за чистую монету.              В том же месяце у Сэма были именины. День, когда он праздновал своё совершеннолетие. Домашний праздник, где вся семья была в сборе. Даже слуг пригласили за стол. Конечно, было полно подарков и сладостей. Но была у нас в то время ещё одна традиция связанная с именинами Сэма.       Меч его отца.       Когда Сэм был совсем крошкой и его мать была ещё жива, то она рассказывала ему о его отце. О кузнеце, который выковал вот этот самый клинок. Именно с этим мечом Джон принял Сэма из болеющих рук еврейской девушки, обещая побеспокоиться о мальчике. Меч предполагался, как плата, но Джон не стал продавать реликвию и единственную вещь, связывающую пасынка со своей кровной роднёй.       Оружие, конечно, же дали показать всем мужчинами в комнате. Меня подобные штуки никогда не занимали. Железка и так висела на стене много лет. Рассматривай её не хочу сколько влезет. Да толку? Меч и меч.       Но Генри что-то заметил на лезвии, что-то очевидное только для него одного. Его лицо поменялось в оттенке, но он не стал привлекать к себе внимание и молча вернул клинок. В комнате перемену заметил только Ганс.              Но в этот раз меч не вернулся на стену. Джон торжественно вручил его законному владельцу.       — Ты уже совершеннолетний, мой Сэм. Тебе по праву принадлежит то, что хранилось в твоей семье все эти года.       — Я знал твоего отца, — проговорил Генри тихо, перебивая Джона. — Он бы гордился тобой.       — Вы знали моего отца? — мальчик зажегся. — Вы с ним встречались?       — Его звали Мартин, верно? — Генри улыбнулся натянуто.       Меня словно молнией прорезало, мистер Локвуд. Мы выросли с Генри в одной деревне. Я конечно знала и его матушку, и его отца. И, конечно, помнила его имя. Мартин был исключительным кузнецом. Если бы не пожар, который уничтожил вес его бизнес, то семья Генри по-прежнему бы процветала.       Уже позже, мистер Локвуд, я увидела на лезвии то же, что увидел Генри — маленькую гравировку с буквой «м», которую ни с чем не спутать. Женщина — мать мальчика, конечно, могла соврать о происхождении Сэма. Но Сэм ответил перед всеми нами утвердительно. Братья обменялись деталями о внешности и характере своего отца, и тогда сомнений больше не оставалось.       — Но как вы всё это знаете, Генри? — спросил Сэм востороженно.       Я затаила дыхание и ждала сентиментальное семейное воссоединение, но этого не произошло. По какой-то причине ответ Генри прозвучал так:       — Он был хорошим другом моего отца, сир Радцига Кобылы.       Я сию минуту посмотрела в сторону Генри, не веря на секунду услышанному. Я перевела взгляд на Ганса, требуя от него какой-то реакции, но он был абсолютно спокоен и непринуждён. Таким образом оба они скрыли от Сэма его кровное родство с Генри. Правду, что они были сводными братьями. Тогда я ещё не понимала почему.       Ближе к осени стало ясно, что течки у Ганса не будет, а значит беременность протекала своим чередом. В ту же осень Генри начал отвечать на чувства Сэма, ухаживая за ним и активно поощряя его симпатию. Ганс наблюдал за происходящем с наигранным безразличием, но Джон… Он хотел верить, что лишь молча наблюдал за ситуацией со стороны, удачно подыгрывая статусу-кво. Как вы можете понять, на самом деле, удавалось ему это с трудом. Альфа сходил с ума от ревности и подолгу запирался в библиотеке, избегая встреч и разговоров.       Скажу вам честно, в те дни во мне всё кипело от праведного гнева. Я знала правду и не могла просто так мириться с приходящим. У меня ещё было живое сердце, в отличие от этих двоих. Брат с братом? Нет, это не шло ни в какие ворота. В один из дней под надуманным предлогом я отправилась в «Грозовой перевал», чтобы поговорить с Генри о том, насколько бесчестно он поступает с мальчиком и переступает те божьи законы, за которые его ждёт самая жуткая расплата.       Генри был невыносим, когда говорил со мной. Словно пытался испытать мою серьезность на прочность, постоянно подначивая меня злиться и объяснять и без того понятные всем вещи, очевидные прописные истины.       — Он твой брат! — я смотрела, не веря. — Твоя кровь!       — Тем лучше, не правда ли? Вся семья под одной крышей. Большая дружная кампания Лихтенштейнов и Капонов, — Генри ухмылялся. — Они будут бегать между двумя домами как дикари.       — Ты действительно намерен взять его себе в мужья?       — Почему нет? Мне нужны щенки, наследники. Дети Ганса будут принадлежать, как ты и сказала сама, Джону. Я должен позаботиться о своём будущем, Тереза.       — Ганс согласен всё это терпеть? Он знает о твоих планах?       — О, Ганс знает и всецело меня поддерживает.       — Ах… вот как, — я сложила руки на груди. — Но не Джон, верно? Что помешает мне рассказать Джону правду?       — Чем поможет правда Джону? Чем поможет тебе то, что Джон узнает правду?       — Генри, не делай из меня того, кем я не являюсь. Ты совершаешь ошибку, и я пытаюсь уберечь тебя от неё. Ты погубишь всех нас. Такие грехи, они не проходят бесследно, Генри! — я рассердилась.       — Плевать на Бога! — Генри гаркнул. — Я всё детство дрожал перед ним, перед каждой молнией, боялся само небо. Теперь мой черёд заставить небеса бояться меня! Если хочешь, то можешь рассказать Джону, мне плевать. Но не сомневайся, что я получу то, что мне нужно, так или иначе.       — И что же тебе нужно, Генри? — я вдруг опустила руки и смотрела на него совсем разбитая, не понимая больше речей этого безумца.       — Это не твоего ума дело.       — Вот как ты со мной теперь говоришь? — я вглядывалась в его лицо. — Я ничего не сделала дурного, но каким-то образом стала вам двоим врагом? Я заслужила это, Генри? Если да, то скажи хотя бы чем?       Он отвернулся от меня, явно пристыженный.       — Ты не враг, Тереза. Если не будешь вмешиваться, то и не станешь им. Тебе лучше довериться и не влезать в происходящее.       — Довериться чему, Генри? Тому, что ты совращаешь у меня на глазах своего младшего брата?       — Да.       Мои глаза расширились.       — Это всё должно быть ужасная шутка. Один длинный непрекращающиеся дурной сон… — я села на стул, почти теряя сознание.       Генри поставил передо мной стакан с водой, и я выпила его трясущимися руками. Я только помню, что приложила руку ко своему лбу и к своему ужасу поняла, что мой лоб горит. Должно быть от нервов мой цикл сбился.       Следующие дни я провела в «Грозовом перевале» с течкой. Генри пригласил Ганса и Сэма, чтобы они присмотрели со мной. Я не знала радоваться или переживать, что у моей кровати оставался Ганс. Если он был тут со мной, значит Генри мог сделать что-угодно с мальчиком. Изнемогая, я пыталась выудить у Ганса хоть какое-то объяснение, но он только с жалостью гладил мои руки.       Я помню, как смотрела всё время на его круглый крохотный животик, который уже начинал расти. В припадке чувств мне хотелось плакать, предугадывая судьбу этого дитя. «Каким оно появится на свет, впитав в себя всю грусть и боль двух семей?» — спрашивала я себя.       Позже мы все вернулись в «Мызу». Отношения Генри и Сэма были на вершине. Джон же был несчастен. Его гон давно сравнялся с течкой Ганса, но в этом месяце Ганс больше не принадлежал ему. Если сам Джон мог смириться, то альфе, который просыпался в нём было куда сложнее.       Я прекрасно помню эту сцену. Кети была давно уложена в постель, а мы засиделись допоздна в гостиной. Ганс наигрывал медленную мелодию на фортепьяно. Джон читал одну из своих книг в кресле. Сэм и Генри ворковали у камина.       Моё место было в углу, где при неяркой свече я сматывала нитки. С моего кресла видно было всё происходящее, словно перед мной разыгрывался сложный спектакль на ярко освященной сцене. В какой-то момент Генри наклонился к Сэму, его указательный и большой палец осторожно держали кончик подбородка юноши, несмотря на то, что Сэм был выше Генри, тот выглядел совсем хрупким в руках альфы.       Джон опустил свою книгу, уставившись на сцену перед собой, неверя. Генри заметил это, ухмыльнулся и поцеловал Сэма прямо у него на глазах. Я вместе с Джоном тут же вскочила на ноги. Нитки рассыпались на пол из корзины. Сэм тянулся за следующим поцелуем, но тому не суждено было случится.       Джон сорвался с цепи и напал на Генри, кидая его на пол с такой силой, словно тот ничего не весил. Ганс тут же хлопнул крышкой пианино, прикрывая собой Сэма и отводя его в угол, подальше от драки в центре.       Генри играл грязно, но словно не собирался причинять вред другому альфе. Ему будто было важнее спровоцировать низшие инстинкты Джона, чтобы тот слетел с катушек окончательно. Вскоре инстинкты возобладали над ним. Несчастный Джон уже не думал о своём враге, а был поглощён тем, чтобы защитить свою омегу.       Он рванул в сторону Ганса, который стоял перед Сэмом и откинул его в сторону камина, так словно тот ничего не весил. Генри тут же бросился всем телом, чтобы уберечь свою беременную омегу от удара. Инстинкты сработали со вторым альфой даже лучше, поскольку нет никого опаснее и безрасудние в мире, чем альфа, который защищает своё потомство.Если бы не Сэм, то Генри убил бы Джона.       Парень был сильнее физически и выше, поэтому легко откинул Генри за шкирку в сторону, где его уже смогли удержать мы с Гансом, молясь всем богам, чтобы он не причинил никому вреда. Сэм в свою очередь подхватил Джона на руки и унёс того в сторону библиотеки.       Генри успокоился немного, сгибаясь над животом Ганса, стараясь не сходить с ума. Я протянула руку Гансу и он за неё взялся. Мы сидели так несколько минут, пока в библиотеке не загремело что-то.       Уже через час мы знали, что помолвке Генри и Сэма не суждено состояться. Нечего было и гадать, каким именно образом ситуация обернулась между альфой и омегой, которые уединились в разгар гона.       Генри и Ганс улыбались, как два идиота.       — Это и был ваш план? — я закатила глаза. — Господи помилуй, и что дальше?       — Дальше нас ждёт небольшой разговор с Джоном, и с его согласием я передам «Грозовой перевал» и остаток владений Генри, — Ганс объяснил.       — Он бы дал тебе согласие и так, — я фыркнула.       — Если бы, — Ганс улыбнулся, словно сожалея о чем-то.       — К тому же мы помогли Сэму, — Генри объяснил.       — Помогли ему?       — Он был влюблён в Джона всё это время, но не решался сделать шаг из-за приличий и уважения к Гансу. Но когда он понял, что Ганс теперь со мной, то… — Генри поджал губы, не собираясь объяснять очевидное.       — Мы немного ускорили ситуацию самым надёжным способом.       — Ложью и манипуляциями, — я не была в восторге от их методов.       После «Мыза» превратилась в пристанище влюбленных голубков. Одни ворковали между собой. Другие игрались в семью.       Я вдруг посмотрела влево и увидела, как мистер Локвуд больше не слушает меня, а вдруг утомившись склонил щеку на спинку кресла и сладко спал. Одеяло сползло с его плеча. Как не жалко мне его было будить, но пришлось. Он простудится, если останется ночевать в гостиной вот так в кресле.       Я тихонечко растолкала его. Он начал извинятся за то, что уснул, но я лишь подначивала его скорее оказаться в собственной постели. Когда мы оказались у дверей, то он придержал меня за руки, рассматривая пристально, словно пытался запомнить достаточно, чтобы записать и моего персонажа внутрь своего блокнота. Я, конечно, сделал вид, что ничего не понимаю и мы торопливо попрощались у его дверей.       

      ***

      За завтраком на кухне мистер Локвуд уже донимал меня просьбами рассказать продолжение. Так ему приспичило, что он был готов слушать его прямо сейчас при дневном свете.       — Мисс Тереза, мне снятся разные сны после ваших рассказов, — он взмолился. — Остаток истории точно будет трагичен. Дайте мне пережить её при свете дня и тогда может я усну в спокойствии сегодня ночью.       — Дорогой мистер Локвуд, если история вас так беспокоит и лишает снов, то стоит ли тогда мучить себя почем зря? — я улыбнулась мягко, дразня его конечно.       — Без концовки я точно не усну!       — Концовка не так трагична, как может показаться. Но печальна тем не менее, — я взяла чайник с очага и залила кипяток в чайничек с заваркой.       — Если Генри владеет и «Мызой» и «Грозовым перевалом» значит многие герои вашего рассказа мертвы.       — От вас ничего не утаить, — я поджала губы. — Так и быть… я расскажу вам остаток истории. Но я должна предупредить, что рассказ станет только запутаннее.       Мы разлили чай по чашкам, и я продолжила мою историю.

***

      Дело в итоге решилось очень просто. Генри получил «Грозовой перевал», а Ганс развод. Семьи разделились. Кети предполагалось проводить три зимних и один летний месяц в «Мызе», а остальное время она могла жить с Гансом.       Генри тут же собрал нас всех в дорогу. Он хотел переехать как можно скорее в дом, который он купил на самом юге. Я хоть и нехотя, но отправилась вместе с Гансом, чтобы помогать при родах и с новорожденным.       Зима была мягкой в тех краях, без ветров и снега. Генри, как оказалось сколотил неплохое состояние и ещё получал деньги с аренды «Грозового перевала». Мы не бедствовали в новом месте. Генри строил свою кузню. Ганс наслаждался беременностью и семейным покоем. И всё же врачи, которых они наняли, чтобы продиагностировать плод и самого Ганса не оставляли хороших прогнозов. Мы жили, пытаясь не замечать неизбежное. Ганс слабел с каждым днём, но мы держались крепко и предпринимали всё возможное, чтобы обойти судьбу.       Ганс держался за крестик у себя на шее, веря, что пока он с ним ему ничего не страшно. Генри не отходил от него. А если и отходил, то постоянно был где-то рядом. Единственное время, которое судьба подарила этим двоим, чтобы быть по-настоящему вместе, оказалось облачено тенью нависающего над ним савана.       Мой господи проводил много времени с нашей девочкой Кети, стараясь не пугать её, но медленно прощаясь на случай, если он всё-таки не переживет роды.       Вторые роды оказались легче для Ганса. Родился здоровый мальчика, которого они назвали Гинце в честь отца Ганса. На время воцарилась идиллия. Мы с Кети уехали на летнюю побывку в Мызу, оставляя Генри с Гансом в заботах о младшем братике. Кети, конечно, упиралась и не хотела уезжать. Но потом, когда её встретили Сэм и Джон в «Мызе», балуя и развлекая каждую минуту, то она больше не грустила по папе и дяде. Я была тоже рада оказаться в «Мызе» и проведать «Перевал».       С маленькой Кети в то время вовсю возилась Кетрин. Мне же работы не осталось, поэтому я слонялась без дела, наслаждаясь своей свободой и размышляя над тем, что все беды остались наконец-то позади и жизнь вернулась в своё русло.       Когда мы с Кети готовились к отъезду обратно на юг, в «Мызу» пришло письмо с указанием того, что Ганс и Генри возвращаются в «Грозовой перевал» и поместье должно быть срочно подготовлено к их прибытие. Кети лучше было остаться в «Мызе» со своим отцом и вторым дядей.       Ганс и Генри приехали через неделю. Ганс выглядел ужасно. Нам пришлось сразу отдать Гинце на попечение Кетрин и поискать в деревне кормилицу. Двое детей остались в «Мызе» на чужом попечении. Я же отправилась в «Грозовой перевала» и до самого конца оставалась там с моими мальчиками.       Я спросила Генри, что случилось. Он ответил мне, что состояние резко ухудшилось теперь, когда Ганс входил вновь в течку. Что сердце всё-таки ослабло после родов и теперь оно получит самую сильную нагрузку.       — И вы поехали в такую даль? Когда он и так еле дышит? — мы шептались на кухне. — Ты сошел с ума? Какой ты альфа, если ты о нём не беспокоишься?       — Тереза, он сам попросил меня… — у него в глазах стояли слёзы. — Сказал, что хочет умереть дома…       Его сердце было надорвано не хуже, чем сердце Ганса. Он был одержим виной.       — Я не должен был уходить. Я никогда не должен был оставлять его… — он царапал шрам от пожара на руке, слёзы лились по щекам. — Я не должен был дать ему забеременеть… Если бы я только знал…       — Ты не должен был уходить, — сказала я честно. — Никогда не должен был.       — Что будет, если он умрёт, Тесс? — он смотрел перед собой, словно ничего не видя впереди. — Как я буду жить? Я не смогу жить без него…       — У тебя теперь сын, ради которого ты должен жить дальше.       Генри посмотрел на меня со странной отчужденностью, словно он не понимал до сих пор, что быть отцом он может и без Ганса.       — Генри… — я посмотрела на него. — Ты не можешь уйти вслед за ним. Ты связан узами крепче чем любов между альфой и омегой, ты связан кровью со своим ребёнком.       Ему не понравился мой ответ, но он промолчал. Это был дурной знак, о котором впрочем у меня не было сил беспокоиться, учитывая количество других дурных знаков в то время.       Ганс терял рассудок.       Среди хороших дней проскакивали моменты, когда он не узнавал нас с Генри, ни маленькую Кети, ни Джона. Он всё время удивлялся тому, что он в «Грозовом перевале», хотя должен быть в пустошах. Он всё время умолял меня открыть окна и закрепить их, чтобы он слышал ветер. И я не могла поддаться, поскольку от холодных сквозняков ему стало бы только хуже. Я умоляла Генри не подыгрывать его болезненной фантазии. Но он упрямо верил, что только пустошь способна вылечить его.       Он уносил его на руках ослабевшего, укутанного в меха и они оставались в полях допоздна. Возвращаясь Ганс действительно общался с нами, как прежде, но этого хватало совсем на немного времени и на следующий день ему ставало ещё хуже. Один шаг вперед, два шага назад.       — Мне нужно вернуться в «Грозовой перевал», вернуться к Генри, — он вдруг заговорил тихо и жалобно.       — Милый мой, мы дома, мы в твоей комнате. Генри рядом — он спит, но я могу позвать его.       — Вереск-вереск… дай дитю ты сон, — он вдруг начинал повторять колыбельную, словно забывая все свои недавние беспокойства. — Вереск-вереск ты всегда цветешь…       И я выходила из комнаты, вытирая слёзы, не зная как мне самой не сойти с ума следом.       Но больше всего легло на плечи Генри. Он не сдавался ни на минуту, чтобы вернуть Гансу ясный рассудок. Мы всё надеялись, что ослабленный организм не войдёт в течку. Генри ни разу не поставил укус, стараясь не нарушить хрупкое состояние своей омеги.       Течка пришла.       Генри провёл неделю в комнате вместе с ним, и я только оставляла еду и вода у них под дверью. И я узнала точную минуту, когда Ганс умер. Истошный крик Генри разрезал «Грозовой перевал». Мне казалось, что он умрёт следом за Гансом от одного лишь горя. Но я не решалась подняться в комнату до поры до времени, не зная, что меня может там ждать. Кроме того моё собственное сердце надрывалось от невыносимой боли. Я сидела там внизу за столом и рыдала, задыхаясь от слёзы, не зная куда себя деть.       — Я не знаю, как вам объяснить, мой дорогой мистер Локвуд, но есть такие люди, которые стают местом. Ганс был «Грозовым перевалом» — его духом, его характером, его душой. И когда его не стало.       Я снова проливала слёзы при мистере Локвуде, но иначе слова не получалось выговорить.       — Вместе со смертью Ганса, — я продолжила. — Я впервые осознала, что это место на холме в сущности своей состояло из холодных камней и деревянных балок, и никогда не было в нём ничего особенного. Всё хорошее, что было в этом проклятом месте — это то хорошее, что видел в нём Ганс.       Я вытерла фартуком щеки и высморкалась. Чай остыл, поэтому я долила кипятка, пытаясь привести себя в чувства. Я вернулась за стол с новой порцией кипятка, и мы продолжили.       Поздно ночью я слышала шаги и видела, как Генри уносит его тело в пустоши. В надежде, на что-то, Бог знает, что. Я уже побоялась, что он похоронит тело самостоятельно, но он вернулся назад вместе с ним в дом.              Мы уложили его тело на столе, завесили все зеркала и стёкла. Генри вымыл его. Мы подобрали костюм и одели его. Генри аккуратно подправил крестик на его шее, пряча под рубашку. Всё было, как в тумане для нас, но мы поступали как положено.       К утру следующего дня Джон с Сэмом уже были оповещены о случившимся.       Похороны были похожи на похороны Бернарда — те же люди приглашены, та же семья страдает. С тем лишь отличием, что никто не мог поверить, что это произошло. Казалось ни один гроб не способен вместить в себя характер Ганс, что он выломает любые стены, которые ему не подходят. И стенки гроба подходили ему меньше всего. Могила Ганса была первой и единственной, которая находилась в небольшом отдалении от самого дома. Генри настаивал, что Ганс должен быть похоронен в месте, которое любил больше всего.       Конечно же все договоренности с Лихтенштейном насчёт Кети тут же перестали иметь какую-либо силу. Кетрин и Гинце переехали к Генри, а я осталась с Кети и Лихтенштейнами. Так было проще. Я не могла находиться в тех стенах. Слишком много воспоминаний, которые резали мне душу.       Я сделала глоток чая, помогая привести свои мысли в порядок, мистер Локвуд всё это время с блокнотом в руках не прикоснулся ни к давно остывшему чаю, ни к своему завтраку. Я не стала ничего ему говорить и продолжила, как и пообещала, рассказывать о событиях ушедшего.       Время шло, мистер Локвуд. Наша Кети росла как елочка. Папины карие глаза только и всего, что ей досталось от Джона. В остальном была она красавицей блондинкой вся в отца. Мы не могли нею налюбоваться. Но назвать её послушным ребенком не получалось, была она свободолюбивая, и капризная, и очень часто совсем упрямая. Мне вспоминался маленький Ганс. Таким же ребенком была и наша Кети. Но проявлялось это в ней, конечно, не так ярко.       Смерть отца очень изменило отношение девочки ко многим вещам. Это была не меланхоличность, но какая-то глубокая задумчивость. По Генри она со временем разучилась скучать. Он был в её жизни совсем недолго. Она плакала иногда ночами по Гансу и любила ужасно своего отца Джона, его книги, его рассказы про весь род Лихтенштейнов, его шутки и добрый нрав.       Я иногда поднималась в «Грозовой перевал», чтобы передать новости о Кети, разузнать о том, как поживает Гинце и проведать могилу Ганса. Жили они в то время спокойно, хоть и не сказать, что радостно.       Сын Ганса и Генри был полной копией нашего строгого вдовца альфы. Словно отпечаток оставленный на бумаге. Но Генри клялся и божился от момента его рождения, что голубые глаза были не его оттенка, а оттенка Ганса. Я сама особой разницы не замечала, но никогда своего мнения не высказывала. Это были самые любимые глаза для Генри на всём белом свете и этого было достаточно.       Генри, понятное дело, пережил смерть Ганса тяжелее всех. В разгар течки они успели поставить друг другу укусы. Разорванная связь почти убила его, только возвращение Гинце в дом смогло вернуть ему рассудок. Кетрин, которая сама много повидала в своей жизни, не дала Генри утонуть.       Жили они с ней как друзья, хотя молва ходила разная. Потом она ушла от Генри, когда на горизонте замелькал мужчина из её прошлого, с которым её много связывало. Но это уже было в те года, когда Генри научился жить один и будто бы примирился со смертью Ганса.       Мы же на «Мызе» медленно приближались к трагедиям, которые никто не мог предсказать или предвидеть. Как бы не старались Сэм и Джон не раскрывать своей порочной любви, но случилось то, что случилось. Сэм забеременел. И нам все пришлось решать, как справиться с этой ситуацией.       Генри взял Сэма себе в мужья. Но это, конечно, было только на бумаге. Ребенок родился в браке. За эту услугу Генри получил возможность снова видеть нашу ненаглядную Кети, а Кети было разрешено время от времени бывать в «Грозовом перевале».       Гинце и Кети были светлыми детьми, которые несмотря на разницу в возрасте прекрасно поладили. Генри рассказывал многое о детстве Ганса, об истории поместья. Я любила приходить к ним и дополнять рассказы Генри своей версией того, что они творили на самом деле.       У Джона и Сэма родился сын, но роды оказались настолько тяжелыми, что Сэм при всём его крепком сложении и идеальном здоровье, не пережил их. Он истёк кровью прямо на наших глазах и никто ничего не смог сделать. Доктора сказали, что это не было ничьей виной, но Джон был безутешен.       Именно так на свет появилась маленькая девочка — Изабелла Лихтенштейн.       Мы прожили следующие года в аду. Я отправила Кети от греха подальше жить к Генри, а сама нянчилась с Изабеллой, стараясь дать ей ту любовь и ласку, которой не мог дать Джон. К тому времени старые обиды были давно позабыты и Генри пытался помочь Джону прийти в себя, но всё было напрасно. Он морил себя голодом и закрывался в библиотеке по долгу. Даже милая Кети не могла достучаться до сердца отца.       Три долгих года спустя Джон пришел в себя от горя, но здоровье его уже было безвозвратно подорвано. Кети вернулась в «Мызу скворцов» и досмотрела отца. Она была совсем уже взрослой девушкой, когда он умер.       После смерти Джона Лихтенштейна опекуном Кети стал Генри, как её дядя. Изабелла и так была его дочерью по документам. Таким образом он заполучил себе во владение второе поместье.       Наша Кети сейчас учится в Лондоне, её приняли к себе пожить кузены Джона. К счастью, она не унаследовала ничего дурного от своих родителей. Судьба наградила её и сделала бетой.              Изабелла и Гинце уже взрослые дети, но Генри пока не спешит устраивать им жизнь за пределами нашей деревни. Они оба созрели слишком рано, как альфа и омега. И я боюсь, что их судьба предрешена где-то сверху и не нам о ней судить.       — Мисс Тереза, но вы так и не ответили, почему в стенах «Грозового перевала» живет призрак Ганса? — вдруг подорвался со своего места мистер Локвуд.       Я осторожно посмотрела на него.              — Призраков не существует, мистер Локвуд, — я немного окинула его усталым взглядом. — Я право надеялась, что вами позабудутся спутанные впечатления с того вечера и вы разберетесь, что из этого было выдумкой.       Мистер Локвуд смотрел на меня обижено. И я понимала его разочарование. И всё же я только дразнила его.       — Вереск, что вырос на могиле Ганса спустя какое-то время после похорон весь подгнил, вспушенный будто кто-то его поднял, а потом небрежно притоптал обратно. В то же время крестик, с которым Ганс не расставался до самой своей могилы, теперь висит на шее самого Генри.       Я смотрела на круглые глаза мистера Локвуда.       — Если кому и приспичило взывать к призракам в этом безутешном мире, то только безутешным людям, мой дорогой мистер Локвуд.       — Вы же шутите? — его рот открылся и закрылся.       — Кто знает… — я посмотрела в сторону холма, что нависал над северной стеной парка. — Может, он решил снять крестик перед похоронами с шеи своего любимого, а я просто не заметила. Может, в пустоши, когда Генри отнёс его тело посреди ночи — там же заблудилась его душа и теперь не может найти путь на небеса. Может, виноват тёмный обряд...       — Тереза, как вы можете говорить об этом так спокойно?       — А чего мне переживать, мистер Локву? Я знаю точно Ганс предпочел бы свои родные пустоши любому раю.