Часть 14

Во время следующего сеанса с Билли Дин с нетерпением хочет рассказать обо всех этих хороших разговорах, которые у него были с близкими, но понимает, что сначала нужно затронуть кое-что другое. — Ну, — говорит он после того, как она заканчивает с ним начальную проверку. — Ты, возможно, заметила, что я ни разу не назвал человека, который сделал это со мной. — Я предположила, что у тебя на то есть веская причина. — Да. Он до сих пор живёт здесь, в городе. — Понятно. — И я подумал, что если назову тебе его имя, тебе придётся что-то сделать. Сообщить или вроде того? — Я обязана сообщать о подобных случаях, да, но когда речь идёт о событиях из прошлого, где пострадавший уже не ребёнок, у меня нет той же обязанности. В основном это касается насилия в настоящем. — Да… — Дин проводит рукой по затылку. — Этот мужчина — коп. В последнее время о нём писали в новостях, и тот первый приступ паники у меня случился из-за того, что я увидел его лицо по телевизору. Я тогда ещё ничего не помнил, но, видимо, одного взгляда на него и его имени оказалось достаточно, чтобы у моего тела сработала вся эта система: «опасность, Уилл Робинсон». Билли понимающе кивает. — Ты говорил кому-нибудь, кто это? Дин кивает. — Да. Кас и мой брат знают. Я был уверен, что они никому не расскажут, но на прошлой неделе сказал ещё одному человеку. Тому, кто, возможно, сможет что-то с этим сделать. — Это большой шаг. — Да, — он смотрит в пол. Чувства, связанные с этим решением, борются внутри него. — Что ты чувствуешь теперь, когда открыл эту дверь? — Такое ощущение… будто это вышло внезапно. Я не планировал, но в тот момент, когда говорил с Джоди, это казалось правильным. — Джоди — твоя подруга и тот самый офицер полиции, который был там той ночью? — Да, — он улыбается. — Она познакомила меня с Касом много лет назад. И никогда не даёт нам об этом забыть. — Ты чувствуешь, что близок с ней, — Дин кивает, и они некоторое время сидят молча, прежде чем Билли мягко подталкивает его: — Похоже, ты испытываешь противоречивые чувства из-за того, что открылся ей. — Можно спросить тебя кое о чём? — Не обещаю, что у меня будет ответ, но да. — Человек, который делал со мной то, что делал… каковы, по твоему опыту, шансы, что он просто, не знаю, занялся боулингом или чем-то вроде этого и больше никого не трогал? — Почти никаких. Особенно если он занимает руководящую должность и имеет хоть какую-то власть. — Да… она сказала примерно то же, — он рассказывает ей о разговоре втроём: о том, как Кас проверил срок давности по делам об изнасиловании и как Дин признался, что помнит, будто его фотографировали. — Джоди сказала, что его всё ещё могут привлечь по статье о детской порнографии. Они немного говорят о реакции Дина на это воспоминание, о новой волне стыда и уязвимости, которую оно принесло, но в общей картине того, что он вспоминал в последнее время, это меркнет по сравнению с воспоминанием об отце. — И, если честно, кажется, что из этого может выйти что-то хорошее. Если его всё-таки можно привлечь спустя столько времени. — Почему, как ты думаешь, ты решил, что сейчас самое время назвать его имя? — Как я уже сказал, я особо об этом не думал. — Мы несколько месяцев обсуждали это в этом кабинете, но раньше этот вопрос не поднимался. — Я должен был сказать тебе раньше? Я не хотел, чтобы тебе пришлось что-то делать, если бы ты знала. — А, — произносит Билли каким-то совершенно сбивающим с толку тоном. — Ты меня защищал. — Нет, я имею в виду… — Дин шумно выдыхает. — Кстати от этом. Я вернулся на работу на прошлой неделе и немного рассказал своей подруге Чарли о том, что со мной происходит. И ещё у меня был очень хороший разговор с братом о том, что я вспомнил. — Как прошли эти разговоры? — Очень хорошо, — признаёт Дин. — Похоже, ты была права насчёт того, что я сам решал за других, что они могут выдержать, а что нет. Сэм, конечно, расстроился, но и разозлился тоже. И он на моей стороне, хочет вместе с Джоди понять, что мы можем сделать с этим типом. — Он так долго не произносил здесь имя Аластара, что до сих пор не может заставить себя выговорить его. Билли кивает. — Так почему сейчас, как ты думаешь? Дин ненавидит, когда она так делает. Ясно же, что у неё есть свой ответ, но она заставит его, чёрт возьми, дойти до этого самому. Он мысленно морщится, но держит при себе это вечное раздражение и пытается собраться с мыслями. — Похоже, я каким-то образом его защищал. И больше не хочу этого делать. — Но ведь страшно выносить такую информацию. — Да. — Тогда почему сейчас? Что изменилось, что делает тебя готовым к этому шагу, даже если внутри есть противоречия? Что изменилось? Дин разбил к чёрту свою машину и всерьёз думал о смерти. Он моргает, когда до него наконец доходит. — Всё это время я винил себя. Пытался защитить всех, чтобы не тянуть их за собой на дно. Билли улыбается. — А теперь? — А теперь с меня хватит. Это было дерьмо, и я с этим покончил. — То, в каком состоянии ты был — это не «дерьмо», — она показывает кавычки пальцами, и это так напоминает Каса, что Дину приходится прикусить язык, чтобы не улыбнуться. — Каждый проходит этот процесс в своём темпе, и некоторые вообще не доходят до этой точки. Ты перестал направлять злость внутрь и начинаешь выражать её вовне. Стремление к какому-то подобию справедливости может быть вполне здоровой целью. — Он должен заплатить за то, что сделал, — голос Дина чуть срывается от эмоций. — За то, что, возможно, до сих пор делает с кем-то ещё. — Ты чувствуешь ответственность. — А как иначе? Я знаю, каково это — бояться до ужаса. Я не могу позволить, чтобы кто-то ещё через это прошёл. Взгляд Билли смягчается. — Хорошо. Давай немного поговорим о том, каковы разумные ожидания от твоей роли в этом, — они обсуждают некоторые из тех же вещей, о которых он говорил с Касом: о том, что никому не станет лучше, если он поставит под угрозу собственное психическое состояние. Она говорит о том, что этот процесс может быть мучительно медленным и в итоге не привести к результату. Что иногда придётся отступить, когда он почувствует, что его тянет вниз безнадёжность или раздражение. Что он не обязан спасать всех, даже если после всего, что с ним произошло, трудно доверять системе. Она не смягчает формулировок, говоря, что такие дела крайне трудно довести до конца и что во многих случаях пострадавшие сталкиваются в процессе с новой волной травматизации. — То, что ты хочешь сделать, заслуживает уважения, Дин, но мой приоритет — это ты, твой прогресс и твоя безопасность. Как и многое из того, о чём мы говорим, это вряд ли будет разовым разговором. — Я понимаю это. — Сейчас ты берёшь инициативу в свои руки, — говорит Билли. — Это, безусловно, придаёт силы. Но есть и обратная сторона: ты больше не контролируешь, у кого окажется эта информация и что с ней могут сделать. Дин никогда не перестаёт удивляться тому, как она может взять всё, что бурлит у него в голове, и выразить это так ясно. — Его звали… зовут… Джо Аластар. Если Билли и узнаёт это имя, по её лицу этого не видно. — И как ты себя чувствуешь? Дин на секунду задумывается, прежде чем ответить, прикрывает глаза, прислушиваясь к себе. Потом улыбается. — Блядь… великолепно.

***

— Хочешь, я позову Бенни, пусть подгонит эвакуатор? Дин смотрит на Чарли с недоверием. — Ты думаешь, я уже слишком стар, чтобы отбуксировать машину самому? Она на мгновение сжимает губы, обдумывая. — Такое чувство, что это вопрос с подвохом. — Правильный ответ. Да, прошло немало времени, но он цепляет машину и затаскивает её на платформу, движения возвращаются сами собой, как отработанная мышечная память. Он тратит больше времени, чем нужно, проверяя и перепроверяя крепления, думая, что просто хочет убедиться, что всё надёжно закреплено, но, когда тянуть уже нельзя, забирается в кабину эвакуатора. Пора взглянуть правде в глаза. Как и обещал, Сэм все рассказал Бобби. Дин поговорил с Билли о том, какое облегчение он испытывает, не чувствуя необходимости поднимать эту тему, но не мог отделаться от мысли, что это трусливый выход из положения. Она посмотрела на него тем взглядом, которым смотрит, когда знает, что он сам все понимает, и спросила, что он хочет доказать, делая все самым сложным способом. Признав его правоту, она напомнила Дину, что принятие помощи — это часть процесса выздоровления. Дин не знает точно, что сказал Сэм, но, судя по всему, там была и история про него и Импалу, потому что через несколько дней Бобби позвонил под предлогом договориться о времени, когда Дин сможет отвезти машину на его свалку «металлолома». Разговор вышел натянутым и странным, будто они говорили шифром, оба ограничиваясь расплывчатыми фразами и общими словами, лишь бы обойти суть. Из всех людей, перед кем он открылся, разговор с Бобби дастся ему несравнимо тяжелее, и Дин понимает, что именно поэтому так долго его откладывал. Билли спросила, почему, по его мнению, так происходит, и Дин долго сидел, пытаясь это сформулировать. — Он знает меня лучше всех, — наконец признал он. — Он знал меня на каждом этапе моей жизни. — Он для тебя ближе всего к родителю. — Даже когда мой настоящий родитель был жив. — Что тебя пугает в том, чтобы рассказать ему? Дин наконец понял, в чём дело, чего он на самом деле пытается избежать. — Все, кому я говорю, начинают смотреть на меня по-другому. — И ты боишься, что он сделает то же самое. — А как иначе? — Когда ты говоришь «все», кого ты имеешь в виду? Перед глазами легко всплывают их лица, полные боли. — Кас, Сэм… все. — И они до сих пор смотрят на тебя по-другому? Дин обмякает в кресле. — Нет. Уже нет. — Как бы Бобби ни отреагировал, можно ли предположить, что его первая реакция, скорее всего, будет временной? «Вот и узнаем», — думает Дин, сворачивая с основной дороги. На окраине города стоит приземистый и добротный дом Бобби. Обстановка может показаться знакомой, но Дин изменился и не привык приходить сюда с таким букетом эмоций. Это всегда было для него местом покоя, настоящим домом. В последний раз он чувствовал нечто похожее много лет назад, когда пришёл к Бобби, потому что его отношения с Касом начали становиться серьёзными. Тот разговор был неловким до ужаса, но Дин напоминает себе, что Бобби ни секунды не колебался, поздравляя его с тем, что он нашёл человека, готового терпеть его «жалкую задницу», и с тех пор его поддержка ни разу не поколебалась. Он паркует эвакуатор и ещё минуту сидит за рулём, решая, как лучше сделать: сначала разгрузить машину или пойти постучать в дверь, но выбор за него делает сам Бобби, уже идущий через двор. — Ну-ка, ну-ка, ну-ка. Я должен это увидеть. Дин едва может смотреть на Импалу, стыд за то, что он с ней сделал, давит на него тяжким грузом. — Зрелище не из приятных. Бобби помогает ему спустить машину с платформы. Они работают почти молча, а визг и рёв эвакуатора сами по себе гасят любой разговор. Когда всё заканчивается, Дин втягивает воздух и сдёргивает чехол. На Бобби он смотреть не может. — Вот же… чёрт, сынок, — тихо шепчет Бобби. Когда Дин всё-таки решается взглянуть на него, он видит, что Бобби отвернулся от машины, словно не в силах выносить увиденное. Дин ждёт, чувствуя, что должен извиниться, но не совсем понимает, что именно Бобби хочет услышать. Эта машина была прекрасна, если честно, это было настоящее произведение искусства, а Дин ее уничтожил. — Пойдём в дом, — приглашает Бобби и резко направляется к дому, справедливо полагая, что Дин последует за ним. В доме Дин неловко топчется в гостиной. Всё здесь такое же, как было всегда: то же продавленное кресло, те же исцарапанные деревянные полы. В каком-то смысле это как капсула времени, возвращающая Дина к тому мальчику и юноше, которым он когда-то был. Только сегодня он не может решить, служит ли это якорем, который успокаивает и удерживает, или тянет его на дно. — Хочешь что-нибудь выпить? Кофе? Чего покрепче? — Бобби всё ещё почти не смотрит на него, лишь на секунду оборачивается через плечо, направляясь на кухню. Так это не работает. Когда Дин приходит в этот дом, он здесь член семьи, а не гость, но сейчас Бобби ведёт себя так, будто он сосед, заглянувший вернуть ошибочно доставленное письмо. — Кофе подойдёт, — говорит Дин и тут же задумывается, не должен ли он остаться в гостиной и ждать, пока Бобби принесёт его. Вместо этого он идёт следом на кухню. Бобби неловко роняет кружку, которую снимает с полки, и тихо чертыхается, снова перехватывая её. Лишь когда он берёт кофейник, Дин замечает, что у него дрожат руки. Дин не знает, что с этим делать. Бобби ничего не может выбить из равновесия, так было всегда. Он — незыблемая опора в жизни Дина, такой же крепкий и несгибаемый, как боксерская груша, в которую Дин превратил его, выплёскивая всё своё дерьмо. Мысль о том, что Бобби настолько противен он сам и его поступок, что он не знает, как с ним теперь обращаться, пронизывает Дина ледяной волной. — Может, мне просто… Бобби, всё ещё держа кофейник, резко оборачивается. Он кивает на стол. — Сядь. Я тебе налью этот чёртов кофе. Вот это уже больше похоже на него, и Дин садится. Когда они наконец оба оказываются за столом, Дин делает глоток. Он обжигает горло, но не из-за крепости или температуры кофе. Он греет руки о кружку и говорит: — Я могу объяснить. Лицо Бобби становится жёстким, брови сдвигаются. — Не смей. — Бобби… — Моим первым порывом было спросить, почему ты ничего не сказал, но это ведь не тот вопрос, да? Если оглянуться назад, ты давал понять всеми возможными способами, просто не произнося это вслух. Дин моргает. — В смысле? — У тебя начались проблемы в школе, ты стал драться со всеми, кроме Сэма. Тогда я списывал это на подростковый возраст и на то, через что тебе пришлось пройти. Дин об этом забыл. До того момента он учился довольно неплохо, несмотря на постоянные переходы из школы в школу и необходимость присматривать за братом. — Ты не мог знать. — Зато твой отец знал, — он ждёт, пока Дин кивнёт. — Сэм мне рассказал. Я всегда удивлялся, как Джон умудрялся работать. Я знал, что он по-прежнему пьет и почти не занимается детьми, но, похоже, это не имело значения. Я хотел видеть только хорошее, но все это время он преподносил тебя этому ублюдку на блюдечке с голубой каемочкой. — Они сидят в тишине, не притрагиваясь к остывающему кофе. — Если бы Джон был жив, я бы разорвал его голыми руками. — В глазах Бобби вспыхивает резкий гнев, голос холоден от ярости. — Даже в аду не найдется такого места, которое было бы ему под стать! Дин сглатывает. Он знал, что Бобби никогда не любил Джона Винчестера, но такого не ожидал. — Я забирал Сэма вечерами, потому что ваш отец говорил, что ему нужна помощь. Я был так рад, что ему наконец удалось найти работу — хорошую работу, что у вас есть крыша над головой и еда на столе. И что вы, мальчишки, рядом, и я могу за вами присматривать. — Бобби качает головой, сжимая губы, будто старается не дать бранным словам вырваться наружу. Его рука сжимается в кулак, и он с силой бьёт по столу, так что Дин вздрагивает и вынужден придержать кружку. — Он сделал меня соучастником. — Ты не знал, — говорит Дин. Бобби снимает кепку, проводит рукой по волосам, и это привычное движение немного успокаивает Дина. Но когда он снова надевает её, его губа дрожит. — Я подвёл тебя, сынок. Я не жду, что ты меня за это простишь, но мне очень жаль. Я должен был быть рядом. Когда я думаю о том, через что тебе пришлось пройти… — К ужасу Дина, лицо Бобби искажается, и он начинает плакать. Дин думал, что приедет сюда, чтобы объяснить, что случилось с машиной, и извиниться перед Бобби за то, что дал волю своему гневу — так, как не делал с тех пор, когда был озлобленным и саморазрушительным подростком. Он никогда раньше не видел Бобби плачущим, и на мгновение Дин буквально оцепенел, но тут же вскочил, так что стул едва не перевернулся, и опустился на корточки рядом с Бобби, положив руку ему на плечо. — Ты был рядом со мной так, как ты себе даже не представляешь. Ты приютил нас, ты заботился о Сэме. Если бы я хоть что-то сказал, не сомневаюсь, что на моём месте оказался бы Сэм. Ты не дал этому случиться. Бобби проводит ладонью по глазам. — Я не хочу, чтобы ты меня утешал, Дин. Это не твоя обязанность. Я просто хочу, чтобы ты знал, как мне жаль. Когда я увидел эту машину… я понял, сколько боли и гнева было в тебе, раз ты сделал такое. — Когда ко мне впервые вернулись воспоминания, это были лишь обрывки. Потребовалось время, чтобы они сложились в цельную картину, — он морщится от собственной формулировки, но продолжает. — Прошло пару месяцев, прежде чем я вспомнил, что отец всё знал с самого начала. Когда это всплыло в памяти, я не стал раздумывать. Я просто отреагировал. — Удивительно, что там вообще осталось что восстанавливать… — Кто знает, чем бы всё закончилось, если бы не приехали копы, — Дин выпрямляется, его колени хрустят. — Думаешь, мы сможем найти детали, чтобы её починить? Бобби тоже поднимается и кладёт большую ладонь на затылок Дина, притягивая его к себе. Дин выше Бобби ростом, но в его объятиях снова чувствует себя маленьким. Маленьким, защищённым и спокойным, потому что больше не нужно скрывать от него эту боль. — Да, сынок. Думаю, сможем.

***

Нельзя сказать, что всё вдруг чудесным образом изменилось, но Дин вынужден признать: то, что он стал открываться людям в своей жизни, заставило его чувствовать себя менее одиноким и отчаявшимся. Помимо постоянной поддержки Сэма, Чарли и Бобби, Наоми, которая раньше звонила только Касу, теперь звонит и Дину, чтобы узнать, как он. Дин не всегда может ответить, потому что видеть её имя на экране всё ещё немного странно и неожиданно, но он ценит и эти попытки, и добрые сообщения, которые она оставляет. Он думает о том, как она жила все эти годы, храня в себе эту тайну с каждым ударом сердца. Дин, по крайней мере, долгие годы оставался в блаженном неведении, а для неё эти воспоминания были частью каждого дня и каждой минуты. Как бы неожиданно это ни было, он рад, что она открылась ему, и если эти телефонные разговоры помогают ей так же, как и ему, то он не против. Её сообщения бодрые и немного расплывчатые, словно она понимает, что есть шанс, что Кас тоже услышит их, когда он их включает, но Дин всегда слушает их только наедине с собой. Наверное, отвечать на голосовое сообщение текстом — это не очень, но иногда он просто не может ничего придумать. Он улыбается каждый раз, когда она присылает ему эмодзи. Раньше он не слушал Билли, когда она пыталась объяснить, что на пути к выздоровлению будут взлеты и падения. Все было в новинку, и он мог сосредоточиться только на том, чтобы «стать лучше», что бы это ни значило. Теперь он понимает, что это долгий процесс, и хотя временами ему всё ещё стыдно за то, как много он требует от стольких людей, он также знает: оставаться в терапии и двигаться вперёд и есть его вклад в общее дело.  — Ты же не выбрасываешь отвёртку, когда закончил чинить двигатель, — сказала Билли таким тоном, который ясно дал понять Дину, что она никогда в жизни не чинила двигатель. — Клянусь, если ты ещё раз скажешь «инструментарий»… но да, я понял, о чём ты. — У тебя будут откаты. Так это работает. Но ты сам решаешь, считать их провалами или возможностями. Дин думает о Чарли. — Моя подруга ходит на терапию с перерывами уже почти двадцать лет. Это нормально? — У всех по-разн...  — по-разному, я знаю, — Билли тогда улыбнулась. — Наверное, я хочу понять, это теперь навсегда? — Мы надеемся, что со временем твои мыслительные процессы начнут выстраивать новые связи, и ты сможешь думать о прошлом без такой тесной привязки к эмоциям. По мере работы с травмой это будет даваться легче, но иногда снова будет тяжело. Дин вздохнул. — Значит, я, похоже, здесь навсегда. Билли улыбнулась той самой чуть насмешливой улыбкой, которой пользовалась, когда он начинал излишне драматизировать. — Когда мы подойдём к тому, чтобы завершать наши сеансы, это будет решение, которое мы примем вместе. Дин приподнял бровь. — Когда? Не если? — Я не даю обещаний, — уточнила она. — Но это цель, к которой мы можем стремиться. Дину не нужно объяснять, что до этого ему еще далеко, но это побуждает его задуматься о такой возможности. И это подстегивает его стремление делать все, что в его силах, чтобы не отступать от своих принципов.

***

Дин резко просыпается. С усилием разжимает челюсть и понимает, что прикусил щёку изнутри до боли. Ну, по крайней мере, он не кричал. Иначе Кас не спал бы сейчас рядом. Всего лишь кошмар, говорит он себе, пытаясь разумом успокоить тело, которое всё ещё готово, чёрт возьми, сорваться и бежать. Ничего нового, ничего такого, чего он уже не вспоминал и не разбирал с Билли, но каждая клетка всё равно будто дрожит, пока он пытается замедлить дыхание. Вечер был таким хорошим: они вместе готовили ужин, смеялись и слушали музыку, пока убирали кухню. Потом смотрели телевизор, Дин лежал, положив голову Касу на колени, а тот мягко перебирал его волосы. В постели Кас потянулся к нему, и они медленно разобрали друг друга на части долгими поцелуями и бережными прикосновениями. Дин позволял себе принимать всю любовь, которую Кас готов был дать, и изо всех сил старался показать, как сильно он сам любит и ценит Каса. Они заснули, и Дин всё ещё обнимал его, уткнувшись носом в изгиб шеи и вдыхая его запах, ощущая под раскрытой ладонью биение его сердца. Но, судя по всему, даже самый сладкий сон не влияет на затуманенный разум Дина. Он не способен радоваться мелочам. Такое ощущение, что все хорошее, что с ним случается, должно уравновешиваться оплеухой. Проверка реальностью, чтобы Дин не забывал, кто он такой и через что проходит. Кас лежит на боку, лицом к нему, тихо посапывает. Его рука покоится на подушке Дина, и тот осторожно касается её, кончиками пальцев едва скользит по тыльной стороне ладони. Это помогает совсем чуть-чуть. Эта крошечная связь немного заземляет его, и он думает, что, может быть, получится попробовать дыхательные упражнения. Он пытается медленно вдохнуть через нос, но отвлекается на каплю пота, скользящую по шее. Смахивает её свободной рукой и пробует снова. Но каждый раз едва успевает досчитать до трёх, как вынужден прервать попытку и открыть рот, чтобы судорожно втянуть воздух. Это так глупо. Он знает, что это был всего лишь сон, знает, что в постели он в безопасности, но не может унять панику. Теперь она смешивается с его разочарованием и отвращением к себе, превращаясь в нечто, с чем он уже не в силах справиться. Он отдёргивает руку от Каса и прижимает ладони к глазам, пытаясь собраться. Кас ворочается рядом, и даже во сне его освободившаяся рука ищет тепло, которого лишилась. Дин не может продолжать так с ним поступать, не может снова и снова откатываться назад, не может всё время нуждаться в нём так. Это слишком. Он снова пытается дышать правильно, но теперь ещё хуже: каждый вдох выходит слабым, обрывающимся толчком. Ему уже не помочь, и лучше ему не станет. Это очевидно. Он сжимает руки в кулаки и облизывает языком саднящее место во рту. Сердце бешено колотится в груди. Он почти видит, как Билли смотрит на него теплым и серьезным взглядом. «Ты не имеешь права говорить, что ничего не поможет, если даже не просил о помощи». — Кас, — тихо зовёт он, поворачиваясь на бок. Кас не отвечает, и Дин уже почти готов признать попытку неудачной. Но он кладёт ладонь ему на плечо и снова зовёт, на этот раз громче: — Кас. Кас издаёт какой-то хриплый, неразборчивый звук и открывает глаза. — Дин? — Прости, что разбудил, — голос Дина едва слышен, но всё равно дрожит. — Мне… нужна помощь с дыханием. Кас тут же приподнимается на локте. — Кошмар? — Дин кивает. — Хорошо. Свет включить или оставить? Дин и так уже его разбудил, а свет только добавит неудобства. И всё же он знает, что ему станет легче, если он увидит лицо мужа. — Включи, пожалуйста. Кас включает лампу у кровати и, всё ещё щурясь от света, протягивает руку. Дин ложится на спину и обеими руками прижимает его ладонь к своей груди, словно это может замедлить сердцебиение. Может, и поможет — ему уже становится легче. Низким голосом, хриплым со сна, Кас помогает ему восстановить дыхание. Вдох через нос, медленно, на счет «четыре». Задержка на счет «четыре», выдох через нос на счет «шесть». Его голос звучит ровно и уверенно, как метроном, задавая ритм всему телу Дина. Дин не замечает, что сжимает его руку, пока пальцы не расслабляются. Он делает ещё один глубокий вдох и медленно выдыхает. — Спасибо. Мне уже лучше. — Хочешь поговорить? — Кас мягко проводит большим пальцем по его груди. — Ничего нового. И я сразу понял, что это был сон, когда проснулся. На этот раз обошлось без криков, так что это плюс. — Он пытается слабо усмехнуться, глядя в сторону. — Прости, что разбудил. Я сначала сам пытался, но… Он замолкает, когда Кас берёт его за руку и, убрав её с груди, мягко, но уверенно поднимает Дину подбородок. Он не говорит ничего, пока Дин снова не встречает его взгляд. — Каждый раз, — решительно говорит Кас. — Ты будишь меня каждый раз. Есть вещи, которые тебе приходится делать самому, но это — нет. Это я могу сделать. Я не хочу, чтобы ты чувствовал, будто должен справляться с этим в одиночку, когда я рядом. В груди у Дина поднимается всхлип, и он даже не пытается его сдержать. — Хорошо, — выдыхает он сквозь него. Кас притягивает его к себе, и они обнимаются в темноте. Дин прячет лицо у него на шее, позволяет Касу гладить себя по волосам, растворяется в тихих словах любви, которые тот шепчет. И они засыпают снова, не размыкая объятий.