Часть 15

Август незаметно перетекает в сентябрь, и жизнь продолжается. Генри съездил в лагерь и вернулся целым и невредимым. Дин скучает по нему до ужаса, но это нормальная разлука — не та, из-за которой Дин не может спать по ночам. Они с Касом даже получают открытку: несколько строк, наспех нацарапанных кривоватым почерком Генри, о том, как ему нравится лагерь и как он поймал у пруда четырёх саламандр. Конечно, открытка приходит через три дня после возвращения Генри, но это не имеет значения. Открытка висит у Дина на доске на работе. Кроме того, в конце августа Генри исполнилось десять, началась школа, и теперь он пятиклассник. У него новая учительница, которая ему нравится, и он в восторге от того, что теперь учится в старшем классе начальной школы. Особенно его радует, что на чтение и математику теперь нужно переходить из класса в класс. С тех пор как в начале августа Дин достиг самого дна, многое, кажется, меняется, в том числе и он сам. Он испытывает множество эмоций, часто одновременно. Злость на то, что с ним произошло, горечь от того, как откровенно пренебрегли его безопасностью. Усталость от всего этого и вместе с тем ощущение любви, когда люди в его жизни сплачиваются вокруг него, чтобы поддержать. Но под всем этим, словно подводное течение, неотступно тянется глухое чувство вины за то, что где-то другой ребёнок может переживать то же, что пережил он. Они с Билли много говорили об этом, и она неустанно напоминала ему, что он должен позаботиться о собственном благополучии, чтобы иметь возможность помогать другим — нельзя черпать из пустой чаши и так далее, и тому подобное. Он понимает это, правда понимает, но как его состояние может улучшиться, если он позволяет кому-то страдать, пока сам занимается собой? Чем больше они с Джоди обсуждают, как можно выдвинуть обвинения против Аластара, тем яснее становится, что всё упирается в какое-то независимое подтверждение. Джоди считает, что их лучший шанс — найти кого-то, хоть кого-нибудь, кто тогда хотя бы догадывался о происходящем. Исходя из этого, у Дина появляется идея. Возможно, это не самая хорошая идея, но лучше он придумать не может. Неизвестность того, когда и появятся ли у него новые воспоминания, стала настолько серьезной проблемой, что они с Билли сосредоточились на том, чтобы он попытался взять ситуацию под контроль. Это означало, что часть сеансов он проводил, стараясь войти в максимально близкое к медитации состояние, позволяя разуму и телу расслабиться настолько, чтобы попытаться добраться до новых воспоминаний. Это сработало, и таким образом ему удалось восстановить несколько менее значительных эпизодов. Он понимал, что во многом дело в ощущении безопасности в кабинете Билли, но то, что их сеансы ограничены по времени, мешало ему углубиться дальше. Этот предел всегда маячил где-то на заднем плане, мешая по-настоящему отпустить контроль и посмотреть, что произойдёт. Чтобы это исправить, Дин предложил Джоди прийти к ним домой, пока он попробует воспроизвести тот же процесс, что и с Билли. Дома, с Касом рядом и с Джоди, которая сможет всё фиксировать и направлять, это казалось вполне разумным планом, но с приближением дня эксперимента Дин не может избавиться от чувства тревоги.Слишком многое поставлено на карту. Джоди приезжает в пятницу вечером, вооружённая пиццей, и Дин пытается позволить её аппетитному запаху отвлечь себя. Ему даже удаётся съесть целый кусок, пока они ведут непринуждённый разговор, но он понимает, что это куда больше, чем просто дружеский визит. Когда они заканчивают есть, Дин торопливо убирает со стола, чтобы найти повод встать и размяться. Закончив с уборкой, он возвращается в гостиную и трёт ладони друг о друга. — Ладно. — Ты уверен? — уточняет Кас. Он, похоже, нервничает даже больше Дина, но довольно хорошо это скрывает. — Уверен, — Дин прокручивал это в голове миллион раз. Если есть хоть малейший шанс остановить Аластара, положить конец страданиям какого-нибудь другого ребёнка, значит, оно того стоит, какие бы неприятные ощущения ему ни пришлось пережить. Джоди улыбается ему. — Как я уже говорила, всё это не будет принято в качестве доказательства. Мы просто пытаемся найти новые зацепки. Если у тебя ничего не получится, ничего страшного, — Дин кивает. Ему полегчало. — И мы договорились, что я буду записывать только звук. Ты по-прежнему не против? — Не против, — снова говорит Дин и садится рядом с Касом на диван. Они ждут несколько напряжённых мгновений, пока Джоди настраивает и проверяет диктофон. — Хорошо, Дин, — говорит она. — Если тебе что-то понадобится, скажи. Это касается тебя. — Эм… — он оглядывает гостиную. — Это будет странно, так что давайте просто примем это как факт. — Кас улыбается ему, заметно расслабляясь. — Я хочу лечь и положить голову тебе на колени. Кас тут же сдвигается к краю дивана, и Дин вытягивается. Лёжа так, он чувствует себя нелепо. Иначе и быть не может. Это одновременно что-то очень личное и при этом слишком публичное, Джоди ведь сидит прямо здесь, и он никак не может избавиться от неловкости, чтобы позволить мыслям раскрыться. Иногда Билли включала на сеансах белый шум, и это помогало ему сосредоточиться. Может, ему тоже нужно что-то тихое, музыка или что-то в этом роде. Он вдруг открывает глаза и видит, как Кас смотрит на него сверху, ожидающе. — Трудно сосредоточиться. Или наоборот, расфокусироваться, как это ни назови, — он садится. — Чарли подарила мне свечу, говорит, это «восковая релаксация». Дин поднимается наверх за свечой и, оказавшись вне поля зрения, разминает плечи. Он старается не думать о том, что Кас и Джоди, возможно, закатывают глаза у него за спиной. Когда он возвращается, Кас уже держит зажигалку, и, опасаясь, что у него могут задрожать руки, Дин отдаёт ему свечу. Когда свеча загорается, Дин снова устраивается поудобнее, а Кас мягко перебирает его волосы. В комнате тихо, но не полная тишина. Дин слышит дыхание Каса, приглушённый скрип стула, когда Джоди двигается. Даже диктофон тихо жужжит. Он вспоминает, как его направляла Билли, и не пытается отгородиться от этих звуков, а, наоборот, отмечает каждый из них. Свеча источает божественный аромат, что-то весеннее, цветочное, знакомое, но он не может понять, что именно. Это помогает, и Дин чувствует, как расслабляется его тело, как тяжелеют конечности, пока он пытается сосредоточиться. Проходят минуты, и каждый раз, когда он начинает думать, что тянет слишком долго или зря отнимает время у Джоди, он отмечает эту мысль и возвращается к ощущению и звуку собственного дыхания. Постепенно он чувствует, как сознание начинает немного уплывать, и старается никак этим не управлять. Ощущение странное — единственное, с чем он может его сравнить, это старое игровое телешоу «Press Your Luck», которое он смотрел по телевизору в мотелях, когда отец напивался, а Дин не мог уснуть. Он почти ощущает, как его сознание скачет с одного места на другое, как когда-то бегали огоньки по табло, пока наконец не замирает, и в фокусе появляется воспоминание. Мягкое тепло свечи сменяется чем-то едким и отвратительным. Он морщит нос, решительно стараясь не отталкивать это ощущение, но чувствует, как учащается сердцебиение. Почему он лежит? В таком положении он слишком уязвим. Он не в безопасности. Все говорили, что Аластар больше не может причинить ему вред, но ему снова одиннадцать, и рука Аластара сжимает его плечо мёртвой хваткой. Они на улице, сейчас день, и все это неправильно. Он не хочет смотреть на то, что перед ним, но Аластар не даёт отвернуться. Его тошнит от запаха, от этого жуткого зрелища. Может, отец никогда и не пытался остановить Аластара, но раньше он хотя бы был рядом. Теперь Дину никто не поможет. Он даже не знает, где находится и как вернуться домой. Он не знает, сколько проходит времени, но слышит, как Кас тихо, но настойчиво зовёт его по имени. Дин не может дышать и не может видеть. — Дин, ты можешь открыть глаза? Он чувствует, как мотает головой, но это немного помогает, потому что даже движение головы взад-вперед немного его успокаивает. — Боже… — шепчет он. Он сжался в комок, руки стиснуты в кулаки. Боль от ногтей, впивающихся в ладони, начинает возвращать его в настоящее. Он различает резкий, прерывистый звук собственного дыхания и, моргнув несколько раз, понимает, что зажат на полу между диваном и стеной. — Он показал мне тело моей матери. — Что? — голос Каса натягивается от ужаса. Он уже сидит на полу рядом с Дином, на расстоянии вытянутой руки, не загоняя его в угол. Дин даже не заметил, когда это произошло. — Он увёз меня и показал её тело. Сказал, что это случится с… — Дин обрывает себя, захлёбываясь внезапным всхлипом. — С Сэмом, если я кому-нибудь расскажу. — Он с силой прижимает ладони к лицу. Голос Джоди остаётся спокойным, профессионально ровным. — Ты говоришь, он выкопал её могилу? Дин почти забыл, что она здесь, и поворачивается, наблюдая, что она тоже сидит на полу, на почтительном расстоянии. — Это было… это было в лесу, — и, произнося это, он уже понимает, что это не может быть правдой. Он опускает руки и смотрит на Джоди. — Это была не она. Не могла быть она. — Но он показал тебе тело, — это не вопрос. — Я так ясно это вижу, — сердце колотится, Дин прижимает ладонь ко рту, чувствуя, как в желудке переворачивается пицца. Воспоминание было таким реальным, и даже сейчас, когда его трясёт, детали будто лежат на поверхности. — Волосы были светлые, как у моей мамы. Но лицо… части лица были обожжены. Запах был ужасный. Гнилой.— Дин снова зажмуривается. — Дин, можно я тебя коснусь? Дин встречает взгляд Каса, и видит, что тот протягивает руку. Дин хватает её, сжимает крепко. — Я так испугался, потому что он увёз меня туда. Я никогда не видел его вне гаража, но он посадил меня в машину и отвёз туда. — Твой отец тоже был там? — мягко спрашивает Джоди. Дин качает головой. — Нет. Не то чтобы он что-то сделал бы, но без него было в тысячу раз страшнее, — его всё ещё мутит, но он достаточно пришёл в себя, чтобы понять, что происходит в голове у Джоди. Её взгляд метается, словно она пытается сплести разрозненные нити в единое полотно. — Дин, ты помнишь, когда это было? Хотя бы примерно? — О… — медленно произносит Кас. — Я понял. Дин переводит взгляд с одного на другого. — Что? — Если в лесу нашли обгоревшее тело, велика вероятность, что это попало в полицейские отчёты. Если удастся сопоставить время смерти с тем, что ты помнишь, это может стать доказательством. — Ты думаешь, он её убил? — Не знаю, — говорит Джоди. — Судя по тому, что ты рассказывал, ему больше нравится причинять боль и пугать ребёнка, чем делать всю грязную работу. Дин снова сосредотачивается на воспоминании, напоминая себе, что он в безопасности. Джоди и Кас сидят тихо. Кас держит его за руку, пока он закрывает глаза и дышит как можно медленнее и глубже. Вместо того чтобы позволить страху снова запереть это внутри, он заставляет себя вспомнить. — Сирень, — Он открывает глаза и бросает взгляд на журнальный столик. — Как свеча. — Он вздрагивает. — Можешь… — Я её потушу, — Кас быстро поднимается, гасит свечу и возвращается на место рядом с Дином. Дину хочется снова сесть на диван, как нормальному человеку, но он пока не готов. — Она цвела? — Да, мне не хотелось смотреть на тело, поэтому я отвернулся и сосредоточился на этом. Там был... желтый куст. Такой же, как у Сэма на лужайке перед домом. Он был ярко-желтым, но от этого мне не стало легче, потому что он напомнил мне волосы той женщины, волосы моей матери. Но все же это было лучше, чем смотреть на покрытую волдырями кожу.  — Форзиция? — предлагает Кас. — Да. Джоди мягко улыбается. — Это очень важно, Дин. Значит, весна. — Она была голая, — говорит он. — Частично завёрнута в одеяло, но голая. Снова страх пытается вытолкнуть этот образ, но он удерживается. — Чёрт, — Дин поднимает голову, моргает. — Чёрт, я теперь помню. Двадцать девять шагов. Это было его спасение, способ вытеснить из сознания всё, что происходило в гараже. Ритуал, как говорила Билли. Пока он мог сосредоточиться на том, чтобы отсчитать двадцать девять шагов от гаража до дома, словно в голове захлопывалась дверь. Это и позволяло ему продолжать жить в том доме с отцом, который допускал всё это. Держаться, чтобы никто больше не пострадал. Но в один из вечеров, когда ему было одиннадцать, отец сам вёл его обратно к дому. Обычно Дин возвращался один, со слезами на глазах, с трудом передвигая ноги по двору. В тот вечер Джон был зол, Дин не помнит, из-за чего, но, видимо, решил, что Дин идёт слишком медленно. Они почти дошли до дома, когда он резко дёрнул его за руку, и Дин споткнулся, запутавшись в собственных ногах. Он сделал два лишних шага — тридцать один — прежде чем коснулся задней двери, и всё пошло не так. Он не смог закрыть эту дверь в своей голове, не смог взять себя в руки. Он упал на колени уже в доме, крича. Отец прошипел ему, чтобы он заткнулся, но Дин не мог остановиться. Всё было слишком близко, слишком свежо, и на этот раз он не мог от этого избавиться. Он не перестал кричать, пока отец не ударил его, прямо по лицу, очень сильно и жестоко. Дин тогда учился в пятом классе. Учительница у него была хорошая, но он знал, что нельзя подпускать её слишком близко. Учителя опасны. Они могут узнать твои тайны и разрушить тебе жизнь. Отец всегда твердил, что, если узнают слишком много, у них отберут Сэмми. Но когда он вернулся в школу, скрыть синяк на скуле и разбитую губу было невозможно. В тот день Дин держал голову опущенной, но после обеда, когда весь класс ушёл на перемену, она оставила его у себя в кабинете. Он не помнит её лица, но помнит платье с цветочным узором в мягких розовых и лиловых тонах. Ему нужно было держаться, нужно было защитить Сэма, но он был на грани, и её доброта могла всё разрушить. Она мягко задавала деликатные вопросы, но он не поднимал глаз и почти ни на что не отвечал. Он знал, что должен придумать объяснение для своих травм: споткнулся, налетел на дверь в темноте, что угодно. Но он не мог, и поэтому просто молчал. Он даже подумал, что всё обошлось, пока через несколько дней отец не ворвался домой, требуя объяснить, почему ему звонила учительница Дина и хотела назначить встречу. Они не могли просто взять и уехать, как делали раньше, сказал ему Джон. У него была хорошая работа, у мальчиков была еда и крыша над головой. Неужели Дин хотел все это разрушить? Даже в одиннадцать лет Дин понимал, что это чушь. Он не собирался быть благодарным за то, что давал ему Джон, не тогда, когда расплачивался за это сам — долгими, ужасными ночами в гараже. Но он не мог потерять Сэма, не мог стать причиной того, что тот окажется где-то один, напуганный и уязвимый. Вскоре после этого Аластар заехал за ним домой в одно субботнее утро. Сэм злился и ныл, что его не берут прокатиться в полицейской машине. Дин стоял, не двигаясь, и смотрел, как Аластар похлопывает Сэма по голове, уверяя, что совсем скоро он тоже сможет стать младшим офицером, как Дин. Он улыбнулся своей болезненной, липкой улыбкой, и Дину пришлось сдержать подступающую тошноту. В тот момент Дин твердо для себя решил, что он никогда, ни за что не допустит, чтобы это случилось с Сэмом. Какое-то время они колесили по окрестностям, иногда проезжая мимо мест, которые Дин узнавал, а иногда нет. Наконец Аластар свернул на дорогу, которая больше походила на грунтовую тропу, и остановил машину. Дин не хотел выходить, но понимал, что лучше не сопротивляться. Он подумал, что Аластар собирается убить его и оставить здесь, и его страх усилился. Но вместо этого Аластар повёл его в сторону от тропы, к чему-то, что выбивалось из общего вида на зеленеющей траве. К бугру, тёмному и неподвижному как поваленное бревно, с узором в клетку, резко контрастирующим с нежными весенними оттенками. Для верности он изнасиловал Дина на заднем сиденье машины перед тем, как они уехали. Дину не на что было смотреть, но образ тела уже врезался в память, и от него нельзя было избавиться. Он не помнит, чем всё закончилось с учительницей, встретилась ли она с Джоном или нет, но синяки сошли, губа зажила, а Джон после этого больше никогда не тащил Дина обратно к дому. Когда он заканчивает рассказывать, горло саднит, слова застревают комом в горле. Он до ужаса устал. Пока Дин рассказывал, Кас придвинулся ближе, и Дин смог опереться на него, так что теперь Кас поддерживал большую часть его веса. — Мы прижмём этого ублюдка, — говорит Джоди, голос у неё ровный, несмотря на покрасневшие глаза. Он поворачивается к Касу, видит дорожки слёз на его щеках и высвобождает руку, чтобы стереть их. — Прости. — Нет, — тихо говорит Кас и мягко целует его. — Я в порядке. Ты как? Это было… непросто. — Устал, — отвечает Дин. Эти воспоминания всегда выматывают его. — Такое чувство, будто могу проспать неделю. — Он снова смотрит на Джоди. — Ты правда думаешь, что всё это может помочь? Она опускает взгляд на блокнот, в который она записывала, пока он говорил. — У нас есть год, время года, жертва. И это только начало. Может, удастся найти твою учительницу и поговорить с ней. — Я не помню, как её звали, — а ведь должен. Из всего, что он может и должен помнить, это не должно было ускользнуть. — Это несложно выяснить, — уверяет его Кас. — Ты отлично справился. Дин прижимается к Касу, закрывает глаза. Он слышит, как Кас и Джоди тихо переговариваются, и приходит в себя, когда Джоди начинает собираться. Он должен бы встать, проводить её до двери, но не может заставить себя подняться с пола. Кас встаёт, затем протягивает ему руку, но Дин качает головой, пытаясь дать ему понять, что не может встать. Но слов у него нет.  Кас, обеспокоенный, снова опускается рядом. — Ещё не готов? Дин с облегчением кивает. Джоди подходит ближе, но не слишком, и Дин благодарен ей за это. Он чувствует себя дураком из-за того, что стоит, зажатый между диваном и стеной, но слишком вымотался, чтобы зацикливаться на этом. — Ты справился потрясающе, — говорит она мягко. — Береги себя, ладно? Дальше я разберусь. Кас провожает её до двери, а Дин прислоняется головой к подлокотнику дивана, ведёт кончиками пальцев по шву обивки и наблюдает за ними из своего безопасного угла. Когда она уходит, Кас возвращается и снова опускается рядом, чтобы не нависать над ним. — Как ты? Дин держался, пока рассказывал. Он изо всех сил сосредоточился, чтобы дать Джоди нужные детали. Но какими бы ужасными ни были его воспоминания, какими бы навязчивыми и пугающими они ни были, он никогда раньше не испытывал ничего подобного.  — Я... — начинает он, но его начинает трясти, зубы стучат так сильно, что он не может говорить. — Всё нормально, — спокойно говорит Кас. — Ты в порядке. Он снова садится на пол и обнимает Дина. Дин с трудом поднимает дрожащие руки и обнимает его, хватаясь за рубашку. — У меня было ощущение, будто я действительно там, — шепчет он. — Я не видел тебя. Я был один с ним… и все было так реально… Кас гладит его по волосам, мягко касается губами его виска. — Теперь ты в безопасности. — Я знаю, — говорит Дин. Он и правда знает, но тело пока этого не чувствует. Он взрослый мужчина, сидит на полу между диваном и стеной и не может сдвинуться с места. Кас долго держит его в объятиях, и когда дрожь наконец уходит, отстраняется, чтобы посмотреть на него, мягко обхватывая лицо ладонями. — Как насчёт того, чтобы подняться в спальню? — Хочу, — И это правда. Больше всего на свете он сейчас хочет именно этого, но не готов. Должен бы, но не может. Тело тяжёлое, руки и ноги будто налиты свинцом. Он вспоминает видео с собаками, которые сами забираются в свои клетки на ночь, и вдруг понимает, почему они так делают. — Не готов? Дин только качает головой. — Прости. — Не за что извиняться, — говорит Кас. — Здесь нет неправильных ответов. — Они молчат несколько мгновений. — У меня есть идея. Ты сможешь побыть тут один, если я быстро поднимусь наверх? Буквально на пару минут? Это не лучший вариант, но Дин думает, что справится. Он кивает, и Кас мягко целует его. — Я сейчас вернусь. Обещаю. Но сначала Кас идёт на кухню и возвращается со стаканом воды. — Попей. Дин берет стакан и, несмотря на дрожащие руки, делает глоток. Это приятно, холод стекла в ладонях немного помогает, пока Кас исчезает из поля зрения. Обессиленный, Дин снова опирается на подлокотник дивана, делает ещё глоток и прислушивается к звукам наверху. Он старается не думать о том, насколько точным было воспоминание. Если тело было обожжено, почему волосы остались такими светлыми? Джоди сказала, что займётся этим, напоминает он себе, отталкивая назойливые сомнения. Сверху доносятся быстрые шаги, открываются и закрываются ящики, и почти раньше, чем он успевает соскучиться, Кас возвращается, нагруженный вещами. Дин моргает, не понимая. Кас опускает на пол стопку подушек и одеял, затем снимает подушки с дивана. — Можно я его передвину? Совсем чуть-чуть? Дин кивает и отодвигается, прижимаясь плечом к стене. Кас сдвигает диван ровно настолько, чтобы освободить больше места, и Дин, собравшись с силами, приподнимается, пока Кас раскладывает подушки в этом расширенном пространстве. Когда он заканчивает, там хватает места, чтобы им обоим лечь. Подушки с их кровати уложены вдоль стены, сверху мягкая куча одеял. Кас принёс и пижамные штаны для них обоих, мягко уговаривая Дина лечь на импровизированную постель, чтобы осторожно снять с него одежду. Устроив Дина поудобнее, Кас встаёт, чтобы переодеться, затем оглядывает гостиную. — Свет оставить или выключить? — Оставь лампу, — говорит Дин. Кас проходит по комнате, гасит остальной свет, оставляя гореть лампу в углу, и возвращается, устраиваясь рядом с Дином на подушках. Это нелепо — они вдвоём лежат на полу, зажатые между диваном и стеной.  Это полный абсурд, но Дин никогда еще не любил своего мужа так сильно.  Кас приподнимается на локте, глядя на него. — А ты говорил, мы никогда не будем ходить в походы. Это не так уж смешно, но облегчение и переполняющие эмоции переплетаются, и Дина накрывает приступ смеха. Он утыкается лицом в шею Каса, его трясёт от смеха, пока он вдруг не понимает, что пустил слюни ему на кожу, и это заставляет его смеяться ещё сильнее. Он отстраняется и краем одеяла вытирает шею Каса. Кас вздыхает с притворным отвращением. — Надо было, видимо, тент взять. — Поверить не могу, что ты не приготовил маршмеллоу. Кас улыбается. — Я разломаю стол на дрова. Дин зевает. — Напомни добавить маршмеллоу в список покупок, — он натягивает одеяло выше. — Спи, — тихо говорит Кас. — Я буду рядом. — Люблю тебя, — бормочет Дин, уже закрывая глаза. Кас убирает волосы с его лба. — Я тоже тебя люблю.

***

После того вечера, когда они с Джоди вытаскивали воспоминания на поверхность, Дину кажется, что он держится неплохо. Но через несколько дней, когда звонит будильник, несмотря на вполне нормальный сон, мысль о том, чтобы встать с постели, кажется невыносимой. Он лежит так долго, что Кас замечает это и поворачивается, чтобы посмотреть, что с ним. — Ты снова уснул? — голос у него хриплый от сна, но он говорит тихо, будто не хочет его разбудить. — Нет, — Дин вздыхает. — Похоже, мне нужен выходной. Кас сразу приподнимается на локте. — Ты в порядке? Ночью было плохо? — Нет. Просто нет сил. — Ладно. Я тоже могу отпроситься, если ты… Дин перебивает его поцелуем. — Я ценю это, правда. Но я просто хочу отдохнуть, расслабиться. Билли всё время твердит, чтобы я прислушивался к своему телу, — он слегка закатывает глаза. — Но удобно иметь такой аргумент, так что этим и займусь. Кас проводит ладонью по его лбу и долго смотрит на него. Дин почти слышит, как у него в голове крутятся мысли. — Ты бы сказал, если бы это было что-то серьезное. — Обещаю, это не как раньше. Не как тогда, когда мне нужен был план безопасности, — черты лица Каса заметно смягчаются от облегчения. — Можешь проверять меня сколько угодно, но я собираюсь ещё поспать. — Спи, — говорит Кас. — И звони, если что. — Он мягко целует его в лоб. — Я тобой горжусь. — Фу, — говорит Дин, но улыбается. Он быстро пишет Чарли сообщение и снова устраивается под одеялом. Когда он просыпается спустя несколько часов, комната залита солнечным светом. Ему лучше, отдых расслабил тело и немного успокоил мысли. Он не спешит вставать и, спустившись вниз, находит на кухне термос, наполненный горячим кофе. Оглядевшись, он на секунду думает заняться уборкой, но в итоге отказывается от этой идеи. Они с Билли много говорили о том, как Дину научиться ставить себя на первое место, когда это необходимо. О том, как это навязчивое «надо» в голове, требующее что-то делать, может работать против него, и каково это, позволить себе просто быть. И хотя само выражение «забота о себе» он терпеть не может, оно кажется ему слабым и излишне снисходительным, в такой день, когда ощущение, будто у него просто закончился бензин, становится слишком явным, он начинает понимать, о чём речь. Так что он освобождает себя от обычных домашних обязанностей и старается не давать чувству вины слишком разгуляться в голове. Он думает, удалось ли Джоди что-нибудь выяснить по тому случаю, который он тогда вспомнил. От одной мысли об этом его передёргивает. Раньше ему казалось, что он уже переживал флэшбеки, но теперь он понимает, что это были лишь яркие и навязчивые воспоминания. Они и близко не были похожи на то, что случилось той ночью. Тогда он полностью потерял ощущение, где находится, и во времени, и в пространстве. Это был настоящий кошмар наяву, он целиком оказался там, внутри него. Каждая деталь была отчётливой и резкой, страх — таким же всепоглощающим, как в тот день, когда Аластар увёз его на машине. Он морщит нос, вспоминая, как свеча стала каким-то странным мостом прямо в прошлое. Об этом он точно поговорит с Билли, когда увидится с ней через пару дней. Пока же он не спеша завтракает, а потом принимает долгий, неторопливый душ. Он не хотел, чтобы Кас оставался дома с ним, и не жалеет об этом, но оставаться одному у него получается плохо. Он садится перед телевизором, пытается что-то посмотреть, но не может избавиться от беспокойства. Похоже, все, кого он знает, сейчас на работе, и хотя он понимает, что никто из них не возражал бы, если бы он написал или позвонил, он вдруг ясно осознаёт, с кем именно хочет поговорить. Остаётся только надеяться, что это не будет выглядеть странно. Достав телефон, он находит нужный контакт и нажимает вызов. Пока идут гудки, его накрывает короткий кризис. За все эти годы он так и не понял, как к ней обращаться. Миссис Новак звучит слишком формально, Наоми — слишком просто. Всё это время он как-то обходился без обращения, ловил её взгляд, чтобы привлечь внимание, лишь бы не произносить это вслух. Но времени на раздумья не остаётся, потому что она берет трубку. — Алло? — Привет… это Дин, — не лучший вариант, но сойдёт. — Здравствуй, Дин. Как ты? — в её голосе чувствуется напряжение, будто она ожидает плохих новостей. — Всё в порядке, — поспешно говорит он. — В смысле, у Каса всё как всегда идеально. — Он слышит её тихий смешок. — Я сегодня взял выходной и подумал, может, пригласить тебя на обед или что-то вроде того? — Это очень мило, — говорит она и делает паузу. — Вообще-то я как раз собиралась пойти на прогулку. Хочешь составить мне компанию? Дин улыбается. Наоми Новак всегда была человеком привычек. У неё есть дни для тенниса, дни для прогулок, и он рад, что не попал на момент, когда ей нужен партнёр для парной игры. — С удовольствием. Буду через пятнадцать минут. Закончив разговор, Дин собирается. Да к чёрту, думает он и пишет мужу сообщение.  «Иду гулять с твоей мамой.» Он видит, как Кас сразу начинает печатать. Три точки мерцают какое-то время, потом исчезают. Снова появляются и в итоге приходит только «Ок». Дин усмехается. Ну да, вполне ожидаемо. К тому моменту, как он подъезжает, он уже рад, что выбрался из дома, но всё равно немного нервничает. Они не проводили время вдвоём с того дня, когда она рассказала ему о своём прошлом. Она ждёт его на крыльце, одетая в персиковый спортивный костюм, и тепло улыбается, когда он выходит из машины. — Я так рада, что ты позвонил. Она раскрывает руки для объятия, и он без колебаний обнимает её. — Надеюсь, это было не странно. — Вовсе нет. — Просто день выдался не очень, и я подумал, ты не будешь против компании. — Надеюсь, ты за мной угонешься, — говорит она с лёгким блеском в глазах. У него вырывается смех. — Принято. У неё, конечно, уже готов маршрут, и Дин идёт рядом, пока они проходят по тихому району. Она здоровается с соседями, спокойно и с уверенностью представляя Дина как мужа своего сына. Дин искренне это ценит. Вскоре они сходят с тротуара на тропинку, ведущую в лес. Местами тропа узкая, и Дин пользуется этим как поводом пропустить Наоми вперёд, изображая галантность, а сам отстаёт, стараясь не хватать ртом воздух на крутых подъёмах. Её, похоже, рельеф вовсе не смущает, шаг у неё ровный, без малейших заминок. День в конце сентября тёплый, листья переливаются всеми оттенками осени. По утрам и вечерам стало прохладнее, но солнце согревает воздух, и они с Дином продолжают подниматься в гору, пока Дин не начинает потеть, несмотря на тень, которую отбрасывает лес. По дороге они почти не разговаривают о чем-то важном, и это нормально. Наоми рассказывает разные истории, вроде того, как однажды карканье ворон предупредило её о койоте впереди. Тот шёл не спеша, будто просто вышел на прогулку. Она указывает на вещи, которые Дин сам бы не заметил, например на ствол дерева, покрытый рядами мелких почти ровных отверстий, и объясняет, что это работа красноклювого дятла. Компания, свежий воздух, движение — всё это вытаскивает Дина из собственных мыслей, делая его одновременно бодрым и спокойным.  Тем не менее он рад, когда они доходят до развилки на вершине тропы. На вершине они ненадолго останавливаются, чтобы полюбоваться видом. Здесь красиво и спокойно. — Ты часто сюда поднимаешься? — Стараюсь три раза в неделю, — отвечает Наоми. — Но иногда приходится прислушаться к своим старым суставам. Дин наклоняется, упираясь руками в бёдра, переводя дыхание. — Рад, что сегодня у тебя хороший день, но, может, в следующий раз я позвоню в один из тех, когда не очень. Она смеётся искренне и звонко. — Возможно, я немного хвасталась. — Миссия выполнена. Может, просто подтолкнёшь меня, я скачусь вниз и буду ждать тебя там? Она берёт его под руку. — Самое трудное ты уже сделал. А дома меня ждёт кувшин холодного чая. Они вместе начинают спускаться. В такие моменты невозможно не скучать по матери, не думать, какой бы она стала с годами, как бы общалась со своими взрослыми сыновьями. Когда тропа снова сужается, Дину даже жаль отпускать руку Наоми. Они долго идут молча, потом Наоми говорит: — О чём задумался? — Я скучаю по маме, — выпаливает Дин. Ему неловко, но он рад, что сказал это. — Не могу представить, каково это — потерять её в таком юном возрасте. — Иногда мне кажется, что я её почти не знал. А потом мне становится за это стыдно, потому что у меня было с ней куда больше времени, чем у Сэма. — Тебе было пять? Я правильно помню? — Четыре. — Четыре — это совсем мало. — Да, — они идут дальше, и сквозь редеющие деревья уже начинает проглядывать тротуар. Дин не уверен, хватит ли у него смелости продолжать разговор, когда они выйдут обратно к домам и людям. — Я знаю, что отцу было тяжело после её смерти, быть одному с нами, но… — Он останавливается, прочищает горло. — Он знал, что со мной происходит, и ничего не сделал. Наоми останавливается. — Ох, милый… — Да, — Дин чуть закатывает глаза. — Ныть — не лучший вариант, да? — Ты через такое прошёл… — Как ты… как ты умудряешься не позволять этому влиять на тебя? Я имею в виду, смогу ли я когда-нибудь перестать постоянно об этом думать? Он снова начинает идти, потому что стоять на месте, даже в этой успокаивающей тишине леса под взглядом Наоми, становится слишком тяжело. Они вместе выходят обратно на тротуар. — Конечно, я могу говорить только о своем собственном опыте, но было время, когда я не видела себя никем, кроме той, кем меня сделали обстоятельства. Постепенно, с течением времени, я начала находить другие способы определять себя, другие стороны, которые сделали ту часть менее значимой. У меня была работа, я встретила мужа, стала матерью… То, что случилось в детстве никогда полностью не исчезало, но все события после помогли мне обрести себя. Дин вздыхает. — Забавно, и я говорю это совсем не в шутку, но у меня ведь всё это было, понимаешь? Я гордился тем, чего добился в работе, и тем, что у нас с Касом получилось вместе, а потом мне показалось, что всё это выбили у меня из-под ног, и я перестал понимать, кто я вообще такой. — Думаю, хорошо, что в твоей жизни уже были люди, на которых можно было опереться. — Наверное. Но мне казалось, черт, мне до сих пор кажется, что я слишком многого от них требую. — Я поняла, — медленно говорит Наоми.— Иногда, когда тебе кажется, что ты не можешь любить себя, нужно довериться людям и позволить им любить тебя сильнее, пока ты снова не сможешь полюбить себя. И это может быть самым трудным в мире. Глаза Дина вдруг начинают щипать от слёз, и он моргает, пытаясь их прогнать, губа предательски дрожит. Наоми ничего не говорит, только снова берёт его под руку. — Помоги старой даме дойти до дома, ладно, дорогой? Вернувшись в дом, она наливает им по высоким стаканам холодного чая. — Ты упоминал, что у тебя был тяжёлый день, — говорит она, протягивая ему стакан. — Что-то конкретное случилось? Дин делает глоток, пытаясь решить, что именно ей рассказать. Он понятия не имеет, знает ли она, что они пытаются добиться правосудия над Аластаром, и не хочет втягивать её в это. Но и полностью уйти от ответа он тоже не может. — Ко мне вернулись некоторые новые воспоминания. Всё это меня довольно сильно вымотало. Поэтому я взял выходной. Но оказалось, я не очень-то умею ничего не делать и находиться в одиночестве. — Я бы сказала, что сегодня ты принял несколько правильных решений, — она улыбается, затем смотрит ему за плечо. — О! Вот он. Я его несколько дней не видела. Дин в недоумении хмурит брови и оборачивается, чтобы посмотреть в окно. Маленькая коричневая птичка сидит на одной из кормушек на заднем дворе. — Смотри, — говорит она, показывая в сторону двора. — Он сейчас схватит зёрнышко и полетит прямо в тот куст. И правда, Дин успевает заметить, как птица именно так и делает. — Ты хочешь сказать, что можешь различать всех этих птиц? Наоми смотрит на него так, будто он наконец сказал что-то странное, а затем на её лице появляется широкая улыбка. — Конечно, дорогой. Ты думал, что все птицы одинаковые? — Нет. То есть… ну, в каком-то смысле, наверное? Я знаю, что некоторые просто разного цвета. — Он сам понимает, насколько это звучит глупо. К её чести, она не смеётся ему в лицо. — Отец Каса смастерил для меня эту кормушку и столб, на котором она стоит. Она уже много лет стоит у меня во дворе, и да, у меня бывают постоянные гости, которых я могу различить. Та, за которой мы только что наблюдали — крапивник… видишь, как у него маленький тонкий хвостик торчит вверх? — Затем появляется более крупная чёрно-красная птица и садится на куст. — А вот этот красавец — свиристель. Они в основном кормятся на земле, поэтому вместо того, чтобы подлетать к кормушке, он проверяет, не осталось ли там чего-нибудь после других птиц. Как она и предсказывала, свиристель изящно опускается на землю и начинает прыгать под кормушкой, собирая корм с травы. Они стоят у окна, и Дин расспрашивает её о каждой птице, которая появляется. — Ты это серьёзно? Буштит? Господи, только не заставляй меня это гуглить. Наоми даже не пытается сделать вид, что возмущена. Но он не может оторвать глаз от стайки крошечных птичек, которые одна за другой слетают с дерева в углу двора к кормушке, в которой, как объясняет Наоми, лежит кусок сала. — Мне нравится, когда они прилетают. Их можно услышать ещё до того, как они появляются, а потом они словно пузырьки разлетаются по всему двору. Дин улыбается. — Понимаю. — Ты говорил, что не любишь быть один. Может, это и звучит глупо, но эти гости во дворе… они составляют мне компанию. У них есть свои привычки, распорядок и вполне определённые характеры. А кормушки и поилку нужно чистить и наполнять. Это мелочь, но она придает смысл моей жизни в те дни, когда я чувствую себя одинокой. Дин задумывается. Он ходит на работу, на терапию, проводит время с семьёй. Все это важно, но, возможно, ему не хватает чего-то еще: ощущения причастности к чему-то за пределами его самого. Впрочем, у него не так много времени на размышления, потому что Наоми ругает сойку, как будто та ее слышит.  — Такие хулиганы, — говорит она, хотя в голосе слышится лёгкая гордость. — Наверное, здорово видеть всех, кого ты знаешь. — Да, — соглашается Наоми. — Но самое интересное начинается, когда появляется кто-то новый. — Она указывает на маленький столик у окна. На нём стопка книг-энциклопедий о птицах и бинокль. — Тогда приходится разгадывать загадку. Поглядев на часы, Дин с удивлением понимает, сколько времени прошло, пока они стояли у окна и наблюдали. — Слушай, если хочешь, можем проверить, свободен ли Кас, и пообедать вместе. Наоми смотрит на свою одежду. — В таком виде? Я не могу. — Конечно, можешь, — он указывает в сторону выхода, где припаркована его машина «Winchester Automotive». Он по возможности чинит Импалу и уже добился неплохих результатов, но ему нужно дождаться, пока привезут запчасти, чтобы снова выпустить ее на дорогу. — Давай, он просто сядет на заднее сиденье.