Часть 19

Дин просыпается медленно. Ему тепло и уютно, а знакомые губы мягко льнут к его подбородку. Не открывая глаз, Дин едва заметно откидывает голову назад, но этого хватает, чтобы почувствовать прикосновение щетины Каса, когда тот целует его, продвигаясь к уху, и нежно прихватывает зубами мочку. — Доброе утро, — бормочет Кас и продолжает свое исследование, проводя языком по ушной раковине Дина. Дин издает тихий звук в ответ, а рука Каса скользит с его плеча; кончики пальцев играют у ключицы, потом прочерчивают путь вдоль груди. Дин позволяет глазам раскрыться.  — Я знаю, что ты делаешь. Тогда Кас приподнимается на одном локте и встречается с ним взглядом, водя подушечкой пальца вокруг твердеющего соска Дина. Он приподнимает бровь.  — И? Дин делает вид, что обдумывает.  — И это может сработать.  Кас улыбается ему сверху и большим и указательным пальцами нажимает прямо на его сосок, лениво перекатывая его. Дин тянется вверх, кладет ладонь на затылок Каса и притягивает его к себе для поцелуя.  — Есть только один способ выяснить. Летнее солнце заливает комнату теплым, сливочно-золотым светом. Окна их спальни выходят на задний двор, и Дин любит просыпаться под пение птиц на деревьях, растущих вдоль участка. Пока Кас продолжает покрывать поцелуями тело Дина, спускаясь ниже, Дин пропускает пальцы сквозь волосы мужа, слегка разминает ему шею сзади, а потом проводит ладонями по широким плечам. Кас прикусывает сосок Дина, и тот, ахнув, выгибается, прижимаясь пахом к ответной эрекции Каса. Их новый дом расположен идеально, почти ровно посередине между домами Сэма и Наоми. Когда все достаточно улеглось и они были готовы снова начать поиски, Дин понял, что гараж с мастерской ему не нужны. Если он захочет заняться Импалой, у него есть две мастерских или свалка Бобби. Это открыло перед ними целую россыпь новых вариантов, и этот дом они нашли и полюбили почти сразу. В нем было все, чего они хотели: лишняя спальня для Генри, просторный двор, больше места на кухне, чем Дин мог себе представить. При переезде они раскошелились на новую кровать, и большую часть первых выходных в качестве домовладельцев провели в ней, пользуясь тем, что соседей рядом у них больше не было. У них не так уж много времени этим утром, Дин это знает, но ладонь, уже накрывшая его член, оказывается желанным отвлечением. Он глубоко целует Каса, впитывая любовь и заботу в его прикосновении, а потом заставляет себя оторваться от матраса с эффектом памяти, чтобы уложить Каса на спину.  Честно говоря, Кас почти не сопротивляется, но Дин ценит его удивление, как будто он впечатлен силой Дина. Дин наваливается на Каса всем телом, мягко двигая бедрами, и трение их все еще прикрытых одеждой членов становится настойчивее. Он целует Каса в губы, потом в щеку, скользит губами вдоль челюсти и кончиком языка касается ямочки на его подбородке. Дин целует его шею, чувствуя ровный стук сердца своего мужа. Сильные руки Каса сжимают Дина за бедра, крепко удерживая на месте, пока он подается ему навстречу. Дин улыбается, прижимаясь губами к его коже, опускаясь ниже и лаская языком сосок Каса. Кас издает прерывистый вздох, когда Дин лижет этот напряженный бугорок, снова и снова проводя по нему широким языком.  — Дин, пожалуйста, — голос Каса сбивчивый, почти переходящий в стон. Дин проводит зубами по чувствительной коже, пока Кас и впрямь не стонет.  — Ты сам начал, — напоминает ему Дин, поднимаясь на четвереньки и с лукавой усмешкой глядя на него сверху. За это он получает шлепок по заднице. Рассмеявшись, Дин стягивает с себя боксеры. — Сделай так еще раз.  Кас охотно подчиняется, и шлепок его ладони по голой коже Дина эхом разносится по комнате, отчасти благодаря блестящему деревянному полу их спальни. Дин целует Каса в живот, сжимая через боксеры его уже совсем твердый член, и запускает язык под пояс. Он качает головой с притворным разочарованием.  — Почему ты все еще в одежде? — Потому что ты плохо справляешься со своей работой, — почти рычит Кас, прищурив голубые глаза. Дин пытается изобразить саму невинность с широко распахнутыми глазами.  — Я уже говорил, что ты сам это начал? Кас издает самое настоящее недовольное хмыканье и переворачивает его так, что Дин снова оказывается на своей стороне кровати.  — Похоже, и заканчивать это тоже придется мне. Дин смотрит, лениво держа руку на собственном члене, пока Кас раздевается. Мгновение спустя Кас притягивает его ближе, сильной рукой сжимая задницу Дина, и они ложатся на бок, прижавшись друг к другу от плеча до щиколоток. Их ноги переплетаются, позволяя им придвинуться еще ближе. Дин растворяется во вкусе губ Каса, в жаре его обнаженной кожи, в ровном ритме его сердца. Член Каса уже истекает смазкой, влажная головка оставляет мокрые следы на бедре Дина, прежде чем Кас просовывает между ними руку. Дину не хочется отстраняться, чтобы дать ему место для маневра, но это того стоит, когда он берет их обоих в руки, умело обхватив длинными пальцами. Трение божественное. Одной рукой Дин зарывается в растрепанные волосы мужа, а другой гладит его поясницу, ощущая, как напрягаются и расслабляются его мышцы, пока их бедра находят общий ритм. — Да, — тихо выдыхает Дин, чувствуя,  как внутри нарастает возбуждение, нити удовольствия тянутся от основания позвоночника, нервы вспыхивают там, где они плотно прижаты друг к другу. — Да, Кас, да… — Дин уже тяжело дышит, его рот приоткрыт от удовольствия, а Кас целует его под челюстью, и щетина касается чувствительной кожи. Он опускает руку, кладет ее поверх руки Каса, их пальцы переплетаются, и Дин подталкивает его сжать крепче, двигаться быстрее. Кас кончает первым, со звуком, будто оргазм застал его врасплох, и его семя скользко прокладывает путь Дину, который следует за ним почти сразу. Они лежат вместе, пока дыхание у обоих замедляется, и Дину хочется снова натянуть на них одеяло и остаться под ним, но он знает, что день все равно придется начать. Чистой рукой Кас проводит большим пальцем по скуле Дина, потом по нижней губе.  — Готов? У Дина нет ответа на этот вопрос, поэтому он только неубедительно говорит:  — Конечно? Кас еще раз целует его в губы.  — Ты справишься. После ареста Аластара на них обрушилась волна внимания прессы, и Дин тоже оказался в центре внимания. Пресс-конференция была тщательно спланирована, чтобы отвлечь Аластара и усыпить его бдительность, дав полиции время раскопать его новый тайник. Как и ожидалось, тайник быстро нашли. Среди разных «трофеев» были фотографии Дина и еще полудюжины мальчиков. Полиции удалось установить личности четверых из них, связаться с ними и убедиться, что сейчас они в безопасности. Один так и остался неопознанным, а один пропал. Сердце Дина сжалось, когда Джоди рассказала ему об этом, но она сразу уточнила, что Аластар его не убивал. Мальчишка опустился до наркомании и стал бездомным, и, судя по всему, никто из его близких не знал об этом. Семья у него все еще была, но они ничего не слышали о нем уже много лет. Услышав эту историю и осознав, сколько всего могло привести Дина к подобной судьбе, он почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. После этого он перестал рассказывать свою историю в общих чертах и начал вдаваться в подробности. Иногда казалось, будто он вскрывает себя живьем, но отклик, который он получал после — сообщения и электронные письма о том, что его история помогла кому-то, побудила кого-то заговорить впервые в жизни... это стоило мерзких и унизительных комментариев под статьями, которые он быстро научился больше не читать. Когда улики и обвинения против Аластара начали множиться, тот, должно быть, понял, что нет смысла привлекать внимание на суде. По словам Сэма, усилий потребовалось немало, но адвокат Аластара убедил его признать вину. Дин не знал, как к этому относиться. Часть его хотела, чтобы Аластару устроили публичную порку, чтобы все узнали, что он натворил. В то же время от мысли, что те фотографии будут передавать по залу суда, как какие-нибудь ёбаные коллекционные карточки, его мутило. Но как бы плохо ему от этого ни было, знание, что последней жертве Аластара — двенадцатилетнему мальчику, которого тот вытащил из своего самовольно назначенного положения наставника приемных детей, — не придется проходить перекрестный допрос, перекрывало любое удовлетворение, которое Дин мог бы получить от суда. Как и следовало ожидать, судебная система работала медленно. Даже после того, как Аластар отказался от участия в судебном процессе, начались слушания и отсрочки, и прошло почти семь месяцев с тех пор, как Дин увидел, как Кроули надевает на Аластара наручники на глазах у прессы. Дин натягивает футболку и пижамные штаны и спускается вниз, чтобы приготовить кофе. Они живут в новом доме уже два месяца, а он все еще улыбается каждое утро, когда видит их любимые вещи в новых, просторных комнатах. Он включает кофеварку, а потом, как обычно, открывает жалюзи в уголке для завтрака. Он стоит перед окнами, смотрит на задний двор, вдыхает густой аромат кофе и занимается тем, что стал про себя называть перекличкой. Как всегда, первой появляется синичка, едва его возня с жалюзи перестает распугивать птиц у кормушки, которую Наоми подарила им на новоселье. Она подлетает, хватает семечко и возвращается в безопасную тень вечнозеленого дерева, чтобы съесть его там. Следом появляется певчая овсянка, садится на шест и выводит громкую трель, прежде чем перекусить. Крапивник прыгает с ветки на ветку в укрытии куста, дожидаясь своей очереди, а ярко-желтый щегол слетает на край поилки и долго пьет. Краем глаза Дин замечает что-то темное, и из-под куста выпрыгивает свиристель, смешно подпрыгивая и разгребая траву в поисках семян. Может, заводить любимчиков и неправильно, но Дин никак не может наглядеться на блестящую черную голову этой птицы и ярко-красные глаза. Это просто круто. Что бы ни случилось сегодня, их дом чист, а холодильник полон еды. Лужайка недавно пострижена, а гриль готов к работе. После оглашения приговора Аластару, все придут к ним домой на ужин. Он наливает две кружки кофе и несёт их наверх. Кас с благодарностью берёт одну, и они пьют кофе в тяжёлом молчании. Дин смотрит на время. — Нам пора собираться. Их новая душевая оказалась настоящим открытием: просторная, с двумя душевыми лейками. Честно говоря, это было одним из серьёзных плюсов. Сегодня у них есть время только на то, чтобы помыться, хотя Дин всё же принимает предложение Каса потереть ему спину и позволяет его сильным рукам втирать мыло в напряжённые плечи. Кас обнимает его сзади, положив подбородок Дину на плечо. — Мы репетировали миллион раз. И я буду прямо там, в первом ряду. Дин кивает. — Что бы ни случилось, сегодня всё закончится. — Да, — Кас целует его в щёку. Дин надевает костюм и новую рубашку, купленную специально для этого случая. Его коллекция галстуков не идет ни в какое сравнение с коллекцией Каса, но он выбирает тот, с изящным повторяющимся синим узором, который Наоми подарила ему на Рождество. Завязав его, он проводит ладонью по ткани. Издалека узор выглядит как абстрактный геометрический рисунок, но вблизи Дину кажется, будто крошечные голубые сойки составляют ему компанию. Есть ему совсем не хочется, но Кас предлагает тост, и Дин думает, что с этим он справится. Он пытается убедить себя, что отсутствие аппетита сейчас позволит ему наесться до отвала на барбекю сегодня вечером, но ему с трудом удается думать о чем-то, кроме сегодняшнего заседания. Может, именно потому, что всё шло так хорошо, сегодняшняя тревога ощущается такой резкой и чужой. Он всё ещё ходит к Билли, но сеансы стали реже: сначала раз в две недели, потом раз в месяц, хотя в преддверии сегодняшнего дня он встречался с ней еженедельно в течение последних двух недель. И ему даже удалось не воспринимать это как откат. — Использую все доступные инструменты из своего набора, — бормочет он, ставя тарелку в посудомойку. Вчера он потратил немало времени на то, чтобы вымыть Импалу и отполировать её до блеска. Казалось правильным, чтобы она тоже была там. Она была рядом в начале и, как Дин, всё ещё здесь, в конце. Прежде чем выехать, Кас еще раз проверяет, есть ли у него копии заявления Дина о причиненном ущербе. И после этого делать уже нечего. Дин везёт их к зданию суда. В зале уже много людей. Сэм и Эйлин забрали Генри из школы и по пути заехали за Наоми. Бобби тоже там: борода подстрижена, волосы зачёсаны назад, и никакой кепки. Чарли ярко ему улыбается. Джоди, Донна и Кроули выглядят профессионально и при этом самую малость самодовольно. Полицейский департамент всё ещё находится под руководством временного начальника, приглашённого извне, пока продолжаются внутренние расследования. Там были незнакомые Дину люди и представители прессы, но сильнее всего выделялась Билли, тепло улыбнувшаяся ему. Он знал, что она придёт, и всё равно было странно видеть её среди его семьи и друзей. За всё это время он ни разу не встречал её нигде, кроме её кабинета. Это немного напомнило ему историю, которую рассказывала Эйлин: как Генри, когда ему было четыре, столкнулся в продуктовом магазине со своей воспитательницей из детского сада. Он настолько растерялся, увидев её вне привычной обстановки, что уткнулся лицом в ногу матери и отказался даже поздороваться. Там были и ещё две жертвы Аластара. Один из них был уже взрослым мужчиной, второй - двенадцатилетним мальчиком. Дин уже успел поговорить с обоими. Сказать было особо нечего, но между ними существовала связь — такая, какая, как представлял себе Дин, бывает у солдат. Хотя их первая встреча прошла почти в полном молчании, Дин позаботился о том, чтобы у обоих были его контакты. А ещё после той вспышки решимости, которая появилась у него после разговора со стоматологом, он начал искать и другие способы помогать жертвам сексуального насилия. Ему приходилось осторожно относиться к собственным границам и своему восстановлению, но, когда всё это закончится, он собирался подать заявку на обучение, чтобы стать волонтёром на горячей линии помощи пострадавшим от сексуального насилия. Они стояли и разговаривали, пока судебный пристав не объявил о начале заседания, а потом начали рассаживаться по местам. Когда дверь открылась и внутрь ввели Аластара в оранжевом тюремном комбинезоне и кандалах, Дину больше не пришлось бороться с инстинктивным желанием сжаться. Аластар больше не причинит ему вреда. Он больше никому не причинит вреда. Даже понимая это, Дину было трудно сосредоточиться на происходящем, и он боролся со знакомым желанием позволить диссоциации снова унести его прочь. Он держал Каса за руку, снова и снова проводя большим пальцем по его костяшкам, чтобы не потерять связь с реальностью, а второй рукой водил по краю деревянной скамьи. Он держался, стараясь не смотреть на затылок Аластара. Тот выглядел почти скучающим, развалившись в кресле. Когда настала его очередь, Кас сжал его руку, и Дин поднялся на ноги, сжимая во влажных ладонях листы бумаги. Путь к трибуне казался бесконечным, и он чувствовал на себе каждый взгляд в зале, включая взгляд Аластара. Судьёй оказалась доброжелательная женщина. Она уделила несколько минут тому, чтобы убедиться, что ему удобно на месте свидетеля, указала на бутылку воды на случай, если она понадобится, и помогла поправить микрофон, чтобы все его слышали. Дин заметил и коробку с салфетками, предусмотрительно поставленную рядом. Несколько секунд он разглаживал сложенные листы бумаги, а потом представился. Всё шло плохо. Голос дрожал, ему приходилось несколько раз останавливаться и начинать заново. Он умудрился уронить бумаги и был благодарен Касу за то, что тот догадался скрепить их степлером, так что ему не пришлось судорожно пытаться разложить их по порядку. Когда Дин снова выпрямился, он увидел, что Аластар теперь смотрит прямо на него — почти с любопытством, словно проверяя, какое влияние он все еще оказывает на Дина. От этого у Дина едва не уходит почва из-под ног, но он заставил себя отвести взгляд и посмотрел на Каса, чей вгляд был тверд и решителен и даже через весь зал казался таким синим. Во втором ряду кто-то слегка шевельнулся, и Дин встретился взглядом с Билли. Она едва заметно кивнула ему и демонстративно глубоко вдохнула. Точно. Дин сделал несколько медленных, ровных вдохов и снова начал. — Меня зовут Дин Винчестер. Джозеф Аластар подвергал меня сексуальному насилию с тех пор, как мне было десять лет. Это продолжалось почти до моих пятнадцати. Сегодня я здесь, чтобы рассказать, как это насилие повлияло на мою жизнь тогда и как продолжает влиять на неё двадцать пять лет спустя. То, что он сделал со мной, было неправильным. Не только из-за тех ужасных и мучительных способов, которыми он причинял мне физическую боль и унижал меня, но и потому, что он воспользовался ребёнком, отчаянно нуждавшимся в любви и лишённым уверенности в собственной ценности. Ребёнком, которого не защитил отец, не сумевший, или не захотевший, поставить сына выше самого себя. — При этих словах Дин заметил на лице Аластара тень усмешки, но не позволил этому сбить себя. — В этой ситуации много вины, и её можно возложить на многих людей, создавших почву для всего случившегося. Но только один человек воспользовался этими обстоятельствами и повел себя как настоящий монстр, напав на беззащитного ребенка. Джо Аластар насиловал и травмировал меня снова и снова, пока это не стало настолько невыносимо, что у меня развилась форма амнезии, чтобы я вообще мог выжить, чтобы сохранить рассудок и проживать день за днём в доме, где единственным источником еды, крыши над головой и какого-то жалкого подобия безопасности был отец, который знал, что со мной происходит, и ничего не сделал, чтобы это остановить. Пока Дин рассказывал о пережитом, Аластар смотрел вниз, на стол перед собой, но не так, будто испытывал стыд или сожаление. Его плечи были расслаблены, а сам он что-то машинально рисовал на листке бумаги перед собой, словно всё, что говорил Дин, его совершенно не волновало. От этого у Дина внутри вспыхнула злость, но он продолжил. — Люди могут спросить, почему я никому не рассказал. Чёрт, я и сам долго задавал себе этот вопрос. Но кому рассказать, если тебя насилует полицейский? Кому рассказать, если собственный отец позволяет этому происходить? Когда ко мне начали возвращаться воспоминания, я вспомнил, что кто-то всё-таки пытался помочь, хотя я ни слова никому не сказал. Одна учительница беспокоилась обо мне, беспокоилась из-за синяков у меня на лице, которые, как ни иронично, оставил мой отец, а не Аластар, но она пыталась. Она пыталась поговорить с моим отцом, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке, а в ответ... — голос Дина становится жёстким. — …ты отвёз меня в лес, чтобы показать труп. — Он услышал, как в зале суда кто-то резко втянул воздух и как по рядам прошёл тихий ропот, но Аластар всё равно даже не посмотрел на него, и это приводило в ярость. Голос Дина снова начал дрожать,  но теперь уже от злости. — Ты сказал мне, что это моя мать, умершая, когда мне было четыре года, и что то же самое случится с моим братом, если я кому-нибудь расскажу. После этого я даже не думал никому об этом рассказывать. Он замолчал, ожидая хоть какой-то реакции, но Аластар продолжал выглядеть смертельно скучающим. И как раз в тот момент, когда Дин уже был готов сорваться и заорать на него, он вдруг понял: именно этого Аластар и добивается. Он хотел, чтобы Дин потерял контроль, выглядел окончательно слетевшим с катушек. Чёрт, наверняка надеялся ещё раз довести его до слёз. И с этим пониманием внутри у Дина будто что-то окончательно встало на место. Он больше не собирался беспокоиться о том, что сделает Аластар или что он о нём подумает. Дину казалось, что он пришёл сюда, чтобы высказаться человеку, который так долго причинял ему боль, но дело было вовсе не в этом. Он был здесь ради себя самого и ради всех тех, кто пришёл его выслушать. Когда он заговорил снова, голос его звучал ровно и спокойно. — Теперь я понимаю, почему дети сбегают из дома. Понимаю, почему некоторых твоих жертв так и не нашли. Если бы не мой брат и не мой дядя, я, возможно, сделал бы то же самое. Но мне нужно было остаться, — он перевернул страницу, хотя читать с неё ему не требовалось. Он и так знал, что хочет сказать. Знал, потому что работал над этим неделями. — В этой ситуации нет ничего, что можно было бы назвать удачей, но, как и во всей этой гребаной истории, мне всё же повезло в самых неожиданных местах. Сколько детей сочли бы удачей смерть единственного оставшегося родителя? Я горевал по своему отцу, конечно горевал. Он был моим отцом. Я любил его. И ненавидел, и боялся его, но он был всем, что у нас было, у меня и Сэма. Но когда он умер, Аластар потерял ко мне доступ. И это было моим везением. Сколько людей сочли бы удачей травму такой силы, что она привела к диссоциативной амнезии? Да, в конце концов мой мир и моя жизнь всё равно рухнули мне на голову, но двадцать пять долгих лет я мог жить спокойно. Да, я был неуправляемым, проблемным подростком, злым, угрюмым и склонным к саморазрушению. Но у меня не было этих воспоминаний. Мне не приходилось каждый день жить с ужасом того, что ты со мной сделал. И это тоже было своего рода везением, как подтвердит любой человек, переживший насилие и вынужденный жить с воспоминаниями, преследующими его на каждом шагу. Тогда он взглянул на Наоми и увидел, что Кас обнимает её за плечи. Глаза у неё покраснели, но взгляд оставался твёрдым и сильным. Она наконец-то была готова поговорить с сыном, и это был болезненный и тяжелый разговор, но то, что Дина попросили стать его свидетелем, было одной из величайших почестей в его жизни. — Плохое в том, что я всё забыл, наверное, было ещё и в том, что это сделало тебя смелее. Может быть, ты боялся, что после смерти моего отца я открою рот и ты больше не сможешь считать меня своей собственностью. Может, ты даже какое-то время был осторожным, выжидая и пытаясь понять, какой ущерб придётся устранять. А когда ничего не произошло, возможно, это дало тебе уверенность найти кого-то на замену мне. Может быть, именно моё молчание подтолкнуло тебя к тому, чтобы найти ещё одну жертву, и ещё, и ещё, потому что ты уже знал, как выбирать детей, не способных дать отпор. Детей, у которых не было ни поддержки, ни возможностей защититься от человека, которого так уважали в округе. Может, они тоже чувствовали себя особенными из-за твоего внимания, как когда-то чувствовал себя я. Я ненавижу то, что не остановил тебя, когда у меня был шанс. После всей работы над собой, после всего прогресса, которого я добился, и даже понимая, что это никогда не было моей обязанностью, я всё равно не смогу себя за это простить, — Дин коротко рассмеялся, и смех вышел сухим и ломким. — Даже после всего, что ты со мной сделал, я всё ещё нахожу способы винить себя. Те годы, когда мои воспоминания всё ещё были заперты глубоко внутри… стали лучшими годами моей жизни. Я жил с дядей и впервые в жизни узнал, что такое настоящая, безусловная родительская любовь. Я жил в безопасности в доме, где правила всегда оставались правилами. Были обязанности, были запреты, и мне казалось, что я это ненавижу. Нет, я правда это ненавидел… — Бобби тихо рассмеялся, но Дин увидел блеск слёз у него в глазах. — Тогда я не понимал, что именно это мне и было нужно. Что это нужно всем детям. Я мог огрызаться, спорить и вел себя ужасно с единственным человеком, который пытался показать мне любовь, но теперь я понимаю, что именно он старался для нас сделать. И пусть в то время я уже был слишком сломлен, чтобы по-настоящему воспользоваться этой стабильностью, я видел, как мой младший брат растёт и развивается в доме, где он знал, чего ожидать. Где ему больше не нужно было прятаться в ожидании очередной пьяной вспышки ярости или очередного нарушенного обещания и где он мог просто быть ребёнком. У него появились друзья, он мог делать домашние задания, мог учиться, расти, расти… и расти. Из зала донёсся тихий слезливый смешок, и Сэм слегка пожал плечами. Генри повернулся к отцу с сияющей улыбкой. — Тогда я ещё недостаточно ценил себя, чтобы заботиться о себе. Я мог не помнить, что со мной произошло, но я знал, что ничего не стою. Знал, что я тот, кого всегда бросают. Знал, что нет смысла подпускать к себе людей, потому что всё это всё равно закончится болью. Но я видел, как растет мой брат, и это стало чем-то вроде… бальзама для моей души, как будто края глубокой раны начали понемногу затягиваться. Я справился с тем единственным, что всегда было моей обязанностью: я позаботился о Сэмми. Постепенно я успокоился. Получил аттестат, устроился на работу, начал искать своё место в мире. Мне казалось, что моя жизнь уже настолько устроена, насколько вообще может быть устроена, а потом произошло самое удивительное и неожиданное, что только могло случиться, — он увидел, как Кас начинает улыбаться, потому что слишком хорошо знал эту речь и понимал, что будет дальше. Их взгляды встретились, и на мгновение всё остальное словно исчезло. — Я влюбился. И каким-то чудом это оказалось взаимно. Мне казалось, что я знаю, что значит любить и быть любимым, но только встретив Каса, я понял, что это лишь верхушка айсберга. Мы поклялись друг другу, что наши жизни будут неразрывно связаны до самого конца, что бы ни случилось, и это было самое разумное решение, которое я когда-либо принимал. С сожалением он отвёл взгляд от мужа, чтобы снова обратиться ко всему залу суда. — Я рассказываю всё это потому, что людям легко понять, как Джо Аластар разрушил мою жизнь, когда я был ребёнком. И, возможно, вы смотрите на меня сейчас, видите всё хорошее, что у меня есть, и думаете: может, всё было не так уж плохо, раз он в итоге стал таким. Я рассказываю всё это потому, что вы должны понять, что именно я мог потерять, когда ко мне вернулись воспоминания, — он останавливается, чтобы перевести дух. — Когда ко мне вернулись воспоминания, это происходило постепенно. Сначала они просачивались сквозь мой барьер: здесь образ, там смутное чувство, что что-то не так. Было тревожно и страшно пытаться понять, что со мной происходит. Мой мозг не помнил, но тело помнило, и двадцать пять лет спустя после насилия я увидел лицо Джо Аластара в новостях, а в следующую секунду уже сидел, забившись в угол собственной гостиной, дрожал и плакал. — Дин снова поворачивается к Аластару. — Тебе бы это понравилось, уверен. Знать, что ты всё ещё можешь меня напугать. Тогда я ещё не понимал, почему это происходит. Я думал, что схожу с ума. Мне начали сниться кошмары, у меня начались панические атаки без всякой видимой причины, а потом однажды мои воспоминания о насилии, о том, что сделал со мной Аластар, всплыли в сознании. Удар по моей психике был чудовищным. Я нервничал и всё время был на взводе. Моя семья не знала, что со мной делать, я сам не знал, что с собой делать. Ко мне вернулись все эти чувства: стыд, ощущение собственной ничтожности, постоянный безысходный ужас. — Дин сглатывает, и в горле у него сухо щёлкает. — И я злился. Даже не так, я был в ярости. Из-за того, что сделал ты, из-за того, что сделал мой отец. И ещё я злился, что моя счастливая, спокойная жизнь пошла под откос. Злился, что больше не контролирую собственные мысли. Навязчивые воспоминания преследовали меня днём и ночью. Я так долго был напуган и раздавлен, что злость стала моим спутником. Я полюбил эту злость. Она казалась такой чистой и праведной. Я находил способы её подпитывать, срывался на людей, которые пытались мне помочь. Уничтожал вещи, которые любил. Я злился, потому что это было гораздо проще, чем чувствовать боль. А мне было больно. Я был ранен и сломлен почти без надежды на восстановление. — Дин на мгновение сознательно расслабляет челюсть. — Двадцать пять лет спустя после того, как насилие закончилось, я мучительно близко подошёл к самоубийству. Я устал тянуть свою семью за собой вниз. Устал от самого себя и от безнадёжности, которая казалась непреодолимой. Сейчас кошмары снятся мне уже не так часто, но по ночам меня не отпускает мысль о том, как близко я был к тому, чтобы уйти из жизни. Аластер всё ещё не считает нужным обращать внимание, но Дин всё равно говорит прямо ему. — Это пугает меня почти так же сильно, как всё, что ты со мной сделал. Мало того, что ты однажды разрушил мою жизнь. Позволить тебе сделать это во второй раз, когда мне было что терять... — Дин слегка качает головой, отгоняя эту мысль. — Этого не случилось. И я намерен сделать всё, чтобы этого никогда не произошло. Есть кое-что, о чём я думал: почему сейчас? Почему мои воспоминания вернулись именно в этот момент? Раньше я часто об этом размышлял, может, потому что сосредоточиться на этом было легче, чем на самих воспоминаниях, которые мой мозг с радостью прокручивал снова и снова, как фильм ужасов. Я думал о том, что выбило меня из колеи и запустило процесс: поход к стоматологу и свет надо мной, похожий на рабочую лампу, на которую я смотрел, когда ты насиловал меня. Я винил дома с отдельно стоящими гаражами, которые мы смотрели, и то, как они напоминали мне, как я возвращался к дому после того, как ты заканчивал со мной, плакал и считал шаги в своём ритуале выживания. Я винил то, что моему племяннику скоро должно было исполниться десять. Столько же, сколько было мне, когда ты впервые меня изнасиловал. А потом однажды я понял, что должен перестать искать людей и события, на которые можно свалить вину. Потому что дело было не в этом. Не в том, что что-то пошло не так и я начал вспоминать. Дело было в том, что многое, очень многое шло как надо. Я верю, что эти воспоминания вернулись тогда, когда вернулись, потому что я был готов к этому. Не то чтобы человек вообще мог быть полностью готов к чему-то подобному, но он может быть окружён любовью. У него может быть муж, который всегда рядом и сочетает в себе невероятную нежность и силу. У него может быть младший брат, который продолжает смотреть на него сверху вниз, даже когда все должно быть наоборот. У него может быть невестка, которая вошла в семью со всей душой, с таким большим сердцем, что было невозможно не полюбить ее в ответ. У него может быть дядя, который в тихие, бескорыстные моменты научил его тому, как быть мужчиной, больше, чем любые наставления отца. У него может быть племянник, который показывает ему, каким должен быть ребёнок. Ребёнок, которого любили с самого дня его рождения, само существование которого — чудо. Генри выглядит так, будто не может решить, улыбнуться ему или закатить глаза, и Дин не может удержаться от быстрого подмигивания, обращаясь прямо к нему. — Ты показываешь мне, что именно ребёнок должен получать от родителей. Ты вызываешь во мне сильнейшее желание защищать и любить тебя просто тем, что существуешь в этом мире. Как и должно быть со всеми детьми, — Дин позволяет взгляду пройтись по всем людям, которые сегодня здесь ради него. — Именно благодаря этой глубоко укоренившейся любви и поддержке я смог вспомнить. Потому что чувствовал себя в безопасности. Потому что знал, что меня любят. Все эти годы, пока я забыл, что со мной случилось, мне повезло провести их, укрепляя связи с людьми, которые были и всегда будут рядом со мной. Это ещё один дар, который эта травма странным образом мне дала. Если бы мне пришлось жить с этим всё это время… — Он замолкает. — Если бы мне пришлось жить с этим, с такой свежей и острой болью, с моей собственной семьёй, такой разрушенной из-за собственного отца, я сомневаюсь, что пережил бы это. Даже с поддержкой и любовью моей семьи, много лет спустя, это едва меня не погубило. Боль была невыносимой. Ужас того, что ты со мной сделал, непрекращающаяся паника, которая накатывала с каждой бессонной ночью и каждым кошмарным днем наяву. Даже со всеми этими людьми, которые помогали мне, это всё равно едва меня не убило. Но не убило. Он бросает взгляд на Чарли, которая вытирает глаза, и на Наоми, тяжело опирающуюся на Каса. — А когда я нашел то, что было мне нужно, чтобы продолжать идти вперед, продолжать пытаться, пусть даже просто проживать каждый день, я понял, что спасение и понимание могут прийти из самых неожиданных мест. Что люди могут быть смелее, чем ты когда-либо мог представить, и проявят эту смелость так, что буквально спасут тебе жизнь. То, что случилось со мной, открыло передо мной неожиданные возможности. Возможности завязать новые знакомства, развиваться даже во взрослом возрасте, — он сглатывает, любовь и благодарность поднимаются комом в горле. — Никто не может пройти через это в одиночку. Это слишком тяжело. Правда может казаться настолько невыносимой, что ты захочешь защитить от неё тех, кого любишь, но нельзя. И когда ты даёшь людям вокруг шанс быть рядом с тобой, по-настоящему быть рядом, так, что это причиняет им боль, хотя это последнее, чего ты хочешь, ты даёшь им шанс открыть собственную силу и сам открываешь в себе способность принимать любовь в ответ. Я слышал, как некоторые говорят, что нужно простить тех, кто причинил тебе боль, чтобы двигаться дальше. Я понимаю, что некоторые делают это не потому, что прощают сами поступки, а потому, что им это нужно для того, чтобы стало легче, как способ отпустить злость и боль, поставить точку в своей истории. Может, однажды я к этому приду, но сейчас я, чёрт возьми, не готов. Даже близко нет. Из-за этого мне пришлось переосмыслить всю свою жизнь. Пришлось смириться с тем, что я был не тем, кем себя считал. Что моё детство, каким бы паршивым оно ни было, на самом деле оказалось во много раз хуже, чем я думал. Мне пришлось пытаться понять, кто я такой. Я тот сломленный, подвергшийся насилию мальчик, которого ты мучил годами? Или я счастливый взрослый, который ведёт успешный бизнес и замужем за человеком, которого любит? Этот вопрос не давал мне покоя, пока я пытался понять, какая из этих истин — моя. Но в итоге они обе мои. Они обе имеют место быть. То, что со мной случилось, и путь, который мне пришлось пройти, чтобы с этим справиться, сделали меня тем, кто я есть сейчас. И хотя я больше всего на свете хотел бы, чтобы этого никогда не случилось со мной и ни с каким другим ребёнком, у меня было достаточно времени и достаточно терапии, чтобы понять: я не могу оправиться от этой травмы, как от тяжелого гриппа. Я могу только надеяться, что она станет частью меня и того, что я знаю о себе. — Позволив себе встретиться взглядом с Билли, он продолжает. — Моя терапевт — женщина с невероятным терпением. С первого дня она спокойно выносила всю мою боль и ни разу глазом не моргнула, пока я перебирал, кажется, все возможные реакции на эту травму. Она поддерживала меня и помогала понять, что происходит, когда казалось, будто мой мир окончательно перевернулся. Сомневаюсь, что я был её самым лёгким пациентом. — Он улыбается Билли, и та улыбается в ответ. — Но почти уверен, что я её любимый. — Его улыбка становится шире, когда она смеётся. — Она дала мне много всего попробовать. — Он не может удержаться и поднимает руки, изображая кавычки. — Много «инструментов для моего набора». На каждое её предложение я, наверное, отметал ещё два, но это никогда не мешало ей делиться тем, что, по её мнению, могло мне помочь. Было кое-что, что я сразу отверг. Я знал, что никогда этого не сделаю. Слишком сентиментально. Слишком банально. Я имею в виду, что я вообще мог бы сказать? — Он видит, как Билли заинтересованно хмурит лоб, пытаясь понять, о чём он говорит. — Я сказал ей совершенно ясно, что не стану писать письмо самому себе в детстве. Ни за что. Ни в коем случае. — Дин выдыхает, лишь отчасти для драматического эффекта. — Как и почти во всём остальном, оказалось, что и тут она была права. Я много тяжёлого проделал в терапии, но это было почти мучительно. И оказалось именно тем, что мне было нужно. Он тянется к нагрудному карману пиджака и достаёт лист бумаги. Развернув его, он смотрит на написанные от руки слова, а потом снова переводит взгляд на Каса. Дин никому не рассказывал об этом, даже мужу. В глазах Каса столько нежности, что Дину приходится остановиться и сделать глоток воды, прежде чем начать читать. Дорогой Дин, Тебе сейчас так страшно. Я знаю. Этот страх всегда с тобой, прямо на поверхности. Ты стараешься быть хорошим. Ты делаешь то, что говорит отец. Ты надеешься и молишься, что сегодня будет не одна из тех ночей…но когда она всё-таки настает, тебе кажется, будто земля уходит из-под ног. Ты перепробовал всё. Пытаешься драться, чтобы вырваться. Пытаешься смириться. Пытаешься предугадать, что может случиться, пытаешься притвориться, что ничего не происходит. Ты проходишь эти двадцать девять шагов обратно к дому, один, в боли, без надежды, что что-нибудь когда-нибудь изменится. Ты сделал всё, что только мог придумать, но вот в чём дело: ты не должен был. Ты был ребёнком. Десять лет, одиннадцать, двенадцать… вплоть до того момента, когда всё прекратилось, ты всё ещё был ребёнком. Тебя должны были защищать. Тебя должны были любить и заботиться о тебе. Ты должен был жить жизнью, где всё, о чём нужно волноваться, это домашка и игры с друзьями. У тебя должен был быть родитель, который обнимал бы тебя, когда ты плачешь, а не тот, кто бил тебя и велел заткнуться. Ты должен был засыпать по ночам, зная, что вы с братом в безопасности, а не вздрагивать от каждого звука и думать, нужно ли вставать и заботиться об отце, укладывать его спать, пока он не причинил ещё больше вреда себе или кому-то из вас. Ты был ребёнком, и ты не заслужил того, что с тобой случилось. Ты делал всё, что мог, справлялся со всем один и заботился о Сэмми. И я скажу тебе прямо сейчас: с ним ты справился отлично. Ты ещё будешь так гордиться тем, каким он вырос. Но ты тоже заслуживаешь того, чтобы о тебе заботились. Я знаю, в это трудно поверить, когда с тобой так плохо обращаются, когда ты чувствуешь себя грязным и стыдишься этого, когда думаешь, что никогда не сможешь никому рассказать о том, что с тобой происходит. Но позволь мне сказать тебе кое-что. Ты не сделал ничего плохого. Даже если ты не смог заставить себя рассказать кому-то, это не твоя вина. Я знаю, сейчас это трудно почувствовать, но всё станет лучше. Это будет нелегко и займёт время, но держись, потому что однажды ты окажешься среди самых невероятных людей. Ты будешь окружен стольким количеством любви, что не будешь знать, как с ней справиться, но знаешь что? Они будут любить тебя ещё сильнее, пока ты не разберёшься и с этим. А машина отца? Она станет твоей. Она будет рядом в плохие времена и в хорошие, но иногда тебе придётся заботиться о ней так же, как она заботилась о тебе. Пусть до этого ещё далеко, но однажды ты поймёшь, что то, что с тобой случилось — часть тебя, но лишь часть. Остальная часть тебя будет наполнена любовью, достижениями, семьей, друзьями, смехом и удивлением. И иногда тебе всё ещё может быть страшно. И ты всё ещё можешь плакать. И всё ещё можешь хотеть, чтобы всё это исчезло. Но это нормально. В такие дни мы посидим вместе в тишине, напомним друг другу, что нам нужно, попросим помощи и продолжим идти вперёд. Наша жизнь — это история. В ней есть невероятные взлёты и разрушительные падения, но это история выживания. Мы выживаем, ты и я. А пока просто продолжай идти. Я так тобой горжусь.