Часть 18

Купаясь в облегчении от того, как всё обернулось, Дин хочет вести себя непринужденно при следующей встрече с Билли. Он представляет, как в драматичном ключе расскажет ей о событиях субботы, от которых она будет сидеть как на иголках.  «Итак, — воображает он, будто между прочим. — Угадай, на кого я наткнулся?» Но когда он приходит на сеанс, то обнаруживает, что делает то, чего не делал уже несколько месяцев. Она приветствует его как обычно, закрывает за ним дверь и идёт к своему креслу. Только вместо того чтобы сесть на диванчик, он остаётся стоять у двери, слишком взвинченный, чтобы сесть. — Ладно. Что происходит? — Это хорошие новости, правда, — говорит он, но здесь часть эйфории уже исчезает. — Ладно, — снова повторяет Билли. — Иногда даже хорошими новостями трудно поделиться, особенно если они несут за собой много эмоций. Дин качает головой. — Дело не в этом. Чем дольше он стоит, тем сильнее чувствует, как к нему подкрадывается тревога, и очень старается не думать, будто весь прогресс, которого он добился, потерян, испарился в этот один-единственный момент. — Я даже не знаю, с чего начать. — Может, сначала попробуем подышать? — предлагает Билли, а потом, словно читая его мысли, добавляет: — Использование своих инструментов — признак того, что ты справляешься, а не признак неудачи После этого он расслабляется настолько, что садится. — В таком случае, — бормочет он, притягивая подушку к себе на колени. — Всё как в старые добрые. Она проводит его через дыхательное упражнение, и через несколько минут он уже готов говорить. — Я видел Аластара, — её глаза слегка расширяются, но она терпеливо ждёт, пока он продолжит. — И в итоге это оказалось хорошо, потому что… Господи, это долгая история. Но, разговаривая со мной, он сам себя подставил, и Джоди думает, что они правда близки к тому, чтобы его взять. Так что это большое облегчение. — Это огромный шаг к тому, над чем ты работал. Дин кивает, всё ещё сжимая подушку. — Но? Он долго сжимает челюсти, подбирая слова. — Я столько часов своей жизни представлял, каково это будет, если я снова его увижу. Что скажу. Что сделаю. Как дам ему понять, что он не сломал меня тем, что сделал. Что я сильнее него… Он замолкает. — И всё пошло не так? Дин фыркает. — Даже близко не так. Теперь он рассказывает всю историю, но совсем не так лихо, как представлял. Рассказывать больно, больно вспоминать, как ему было страшно, не только за Генри, но и за себя тоже. Билли слушает, время от времени уточняя детали, а когда он заканчивает, возвращается к его первоначальной тревоге. — Даже если в итоге всё закончилось хорошо, это не было тем, как ты представлял свою следующую встречу с человеком, который причинил тебе вред. — Да, — с несчастным видом говорит Дин. — То есть вся эта грёбаная терапия, без обид… а я просто стоял там. Наверное, мне ещё радоваться надо, что я не обоссался. — Когда ты представлял, что снова увидишь Аластара, как ты думал, это произойдёт? — Э-э, по-разному, наверное. Дин на самом деле не слишком сосредотачивался на том, как именно. Главное, что они окажутся лицом к лицу, и Дин наконец скажет всё, что хотел сказать. Что он будет швырять слова как оружие, а в некоторых фантазиях было и настоящее оружие, пока на лице Аластара не появится тот же страх, к которому когда-то привык Дин. Тогда Аластар понял бы, что проиграл. — В каком-нибудь из этих сценариев он заставал тебя врасплох? — Дин думает мгновение, потом качает головой. — Генри был с тобой? На это Дин может ответить сразу. — Точно нет. — Будет ли справедливо сказать, что у тебя изначально были не самые простые обстоятельства, когда он вот так появился из ниоткуда? И когда ты ещё чувствовал ответственность за безопасность племянника? — Наверное, но я замер. От меня вообще не было никакого толку. Я думал, что продвинулся так далеко, а теперь кажется, что отреагировал бы точно так же, если бы увидел его, ну, через неделю после того, как ко мне вернулись эти воспоминания. Я даже начал отстраняться, и мне пришлось прикусить язык, чтобы с этим справиться. — И из-за этого тебе кажется, что ты совсем не продвинулся. Дин кивает. — Хотя теперь у тебя есть название для того, что происходило. Ты распознал это и нашёл способ остановить. — Её бровь чуть приподнимается. Он кладет подушку обратно на диванчик, но по-прежнему настроен скептически. — Ладно. Наверное, это что-то значит. — Ты много смотришь кино, правда, Дин? Она знает, что смотрит. Они говорили о том, как он включает любимый фильм, чтобы отвлечься и выбраться из приступа тревоги. — Да. — Иногда из-за художественного вымысла нам кажется, что нам нужны грандиозные драматические моменты, чтобы как-то оправдать себя и свою историю — Я знаю, жизнь — не кино, но… я должен был суметь лучше ему противостоять. Стоит ему это сказать, как он понимает, что она сейчас укажет ему на это слово, но она лишь спрашивает: — Почему? Голос Дина становится жёстким. — Потому что я хочу, чтобы он знал: он меня не сломал. — А после этой встречи, как ты думаешь, что он думает? — Что я ничем не лучше, чем был в детстве. Что одного его появления было достаточно, чтобы я до усрачки испугался. — А это так? Ты испугался до усрачки? Дин поднимается на ноги. — Да! Я был в пиздец каком ужасе. Я боялся за Генри, но и за себя тоже. Это было так тупо. Типа, что он собирался сделать? Затащить меня в машину? Билли обдумывает это. — Их было больше. — Прямо с улицы, средь бела дня? — Дин качает головой. — Я был в безопасности. — Но не мог этого почувствовать. — Да. Так в чём тогда вообще грёбаный смысл всего этого? — Расскажи мне, что ты сделал после того, как Аластар уехал. Отлично, — думает Дин. — Ещё один список того, как я всё проебал.  Он рассказывает ей, как схватил Генри за руку, как крикнул ему держаться подальше от Аластара, как тащил его домой, пока тот плакал. Каким-то образом Билли удаётся слушать его без отвращения на лице. В тот момент страх всё ещё был сильным. — Он уже уехал, а меня всё равно трясло. — Ты боялся, что он может вернуться? Что он может поехать за вами? — Да, — говорит Дин, и ноги у него немного слабеют, так что он снова садится. — Немного. — Он уже застал тебя врасплох однажды. Что мешало ему сделать это снова? — Мы так хорошо проводили время, просто гуляли по району… — В такой ситуации совершенно естественно чувствовать себя в опасности, — Дин не отвечает. — Что было дальше? — Эйлин успокоила Генри, — он коротко усмехается. — А Сэм успокоил меня. — Ты отстранялся? Дин задумывается. — Нет, просто меня пиздец как трясло. — А твой брат… он решил, что ты слишком остро реагируешь? — Нет, они все были довольно сильно взвинчены из-за того, что Аластар так поступил. — И они решили, что ты безответственно повёл себя с племянником? — Нет. Он рассказывает ей, что сказали Эйлин и Сэм, как они заверили его, что Генри расстроен, но в порядке, и как объяснили, что у Генри нет тех факторов риска, которые были у Дина. — И ты им поверил? Вопросов больше, чем она обычно ему задаёт, и Дин чувствует, как начинает успокаиваться, потому что понимает, к чему она его ведёт. — Когда у меня появилось время отдышаться, да. Я всё ещё за него волнуюсь, но знаю, что они правы. — Хорошо. Посмотрим, правильно ли я поняла. Тебя застал врасплох человек, который причинил тебе вред. Твоя безопасность и безопасность племянника внезапно и резко оказались под угрозой. В ответ ты вернул себя и ребёнка, за которого отвечал, в безопасное место и позволил семье успокоить и поддержать тебя. — Да. — То, что ты не бросил Аластару какую-нибудь… язвительную реплику или эффектную фразу, перечёркивает всё это? — Нет, но… я всё равно жалею, что не сделал этого. Билли улыбается. — Это принесло бы больше удовлетворения. — Конечно. — Но ты знаешь, что он тебя не сломал. Это не вопрос. Дин кивает. — И твоя семья тоже это знает. — Они все были так добры ко мне, — говорит Дин, и, господи, как же он устал от всех этих чувств. — Что бы изменилось, если бы Аластер это знал? — Я просто хочу, чтобы он понял: ему не сойдёт с рук то, что он сделал. — Судя по всему, что ты рассказал, он узнает это скорее рано, чем поздно. — Но пока не узнает… — Пока не узнает. Единственное, что ты можешь контролировать, это собственные действия, — она приподнимает бровь. — Теперь, если хочешь, мы можем немного разыграть это здесь. Ты можешь сказать мне всё, что хотел сказать ему. Несмотря на то, что Дин пережил годы тяжелых психологических травм, ролевые игры в буквальном смысле кажутся ему сущим адом. К тому же Дин понимает кое-что ещё. После разговора с Билли желание крикнуть Аластару в лицо, что он не сломлен, утратило свою остроту и превратилось в нечто вроде сожаления. — Думаю, я в порядке. — Можешь записать всё это. Некоторым людям в твоей ситуации помогает выписать всё на бумагу, а потом сжечь письмо. Это бывает очень полезным и помогает избавиться от негативных эмоций. Опять эти письма. — Может быть, — допускает Дин, в основном из-за того, что что угодно звучит лучше ролевой игры. — Джоди думает, Аластар сделал это, потому что запаниковал. Думает, что его поймают. — Похоже, он действительно мог пытаться запугать тебя, чтобы ты молчал. — Думаешь, он перепугался, когда услышал, что я о нём заговорил? — А ты как думаешь? Дин откидывается на спинку дивана. — Думаю, он понял, что хрен меня сломишь.

***

Дин мало что может сделать, пока ждёт, что будет дальше с Аластаром, но кое-что он решает больше не откладывать. Если в стоматологической клинике и удивляются, почему он так долго не записывался на повторный прием, то не подают виду. Ему нужно поставить три пломбы, и они расположены с обеих сторон рта, поэтому ему предлагают разделить всё на два визита, но Дин твёрдо намерен покончить с этим за один раз. — Значит, — говорит Дин, прежде чем они начинают подбирать даты. — В прошлый раз мне сказали, что, возможно, мне будет лучше с седацией. — Конечно, мы можем всё так запланировать, но это нужно будет учесть при записи. — А можно… можно сначала попробовать обычным способом? А если не получится, тогда уже с седацией? На другом конце линии повисает долгая пауза. — Я могу поставить вас на удержание? — Конечно. Дин ждёт, и ожидание кажется неприлично долгим. Достаточно долгим, чтобы представить, как они стоят у стойки администратора и смеются над его нелепой просьбой. Без сомнения, ей потребуется несколько минут, чтобы взять себя в руки, прежде чем сообщить ему, что ему не повезло. — Спасибо за ожидание. Да, мы можем так сделать. Поскольку есть вероятность, что седация всё-таки понадобится, вам нужно будет прийти с кем-то, кто сможет отвезти вас домой. — Без проблем, — говорит Дин, стараясь не выдать удивления в голосе. — Я это устрою. Когда день приближается, Кас предлагает отвезти его, но Дин знает, что тот уже израсходовал все оплачиваемые отгулы. — Не переживай, — говорит ему Дин. — Я уже договорился. Кас щурится на него. — Договорился? Дин пожимает плечами. — Сегодня не день тенниса, так что твоя мама свободна и может поехать со мной. — В какой момент я перестану этому удивляться? Дин смеётся. — Когда выяснишь, дай мне знать. Утром в день приёма Наоми приезжает на несколько минут раньше, чем Дин ожидал. Она вооружена сумкой, в которой лежат пара больших пластиковых контейнеров. — После лечения наверняка будет все болеть, так что вот куриный суп, — она суёт большой контейнер Дину в руки. — А это рисовый пудинг. Кастиэль всегда обожал его, когда болел. — Она ещё раз лезет в сумку. — Изюм он не ест, поэтому я его не добавляла, но вот, можешь положить себе, если захочешь. — Это потрясающе, спасибо, — он счастливый стоит, держа все этиконтейнеры. — Помню, мама готовила мне томатный суп с рисом, когда я болел. — Рис вообще хорошо успокаивает, — говорит Наоми, но Дин понимает, что не совсем донёс свою мысль. — Проходи. Дай я это уберу и закончу собираться, — она следует за ним на кухню. — Хочешь кофе или что-нибудь ещё? — Нет, спасибо, дорогой. Дин мгновение стоит с контейнерами, всё ещё сложенными у него в руках. — Спасибо, — снова повторяет он. — Это, может, прозвучит странно, но я много думал о том, чего лишился, так рано потеряв маму. Я вижу, что у меня должно было быть в детстве, вижу это в том, как мы все заботимся о Генри, но я никогда по-настоящему не думал о том, каково это — быть взрослым и всё ещё иметь маму в своей жизни. — Он останавливается и облизывает губы. — Когда Кас рассказал тебе, что со мной происходит, я злился. Но теперь понимаю, как здорово, что он был достаточно близок с тобой, чтобы захотеть тебе довериться. Думаю, я никогда толком не давал тебе шанса, потому что раньше этого не понимал. В её глазах появляется нежность, но и печаль тоже. — То, что случилось с тобой… с нами обоими, было ужасно. Но это дало нам нечто общее, и за это я очень благодарна. — Я тоже. Дин убирает еду в холодильник. На случай, если ему понадобится седация, ему велели ничего не есть и не пить после полуночи, так что мысль о том, что он вернётся домой, а там уже будет ждать вся эта вкусная еда, кажется особенно приятной. — Дин, я хочу, чтобы ты знал: я никогда не стала бы пытаться заменить тебе то, что ты потерял. Никто не может этого сделать, и никто не должен хотеть. Но я рада быть рядом с тобой вот так, как сегодня, и для меня очень много значит, что ты мне это позволяешь. Дин крепко обнимает её. — К тому же всегда смешно смотреть на лицо Каса, когда я говорю ему, что у нас что-то запланировано. Она запрокидывает голову и смеётся. — Представляю. На мгновение Дин становится серьёзным. — Думаешь, ты когда-нибудь расскажешь ему то, что рассказала мне? Она отводит взгляд и разглаживает юбку. — Я думала об этом. — Это полностью твоё решение, — уверяет он. — Но если когда-нибудь решишь, что хочешь, я с радостью помогу, чем смогу. — Я это ценю. А теперь нам лучше выехать, пока ты не опоздал. Дин надевает обувь, и они выходят за дверь. — Полагаю, ты хочешь поехать на моей машине, на случай если мне придётся везти тебя домой? Дин протягивает ей ключи от Импалы. — Можешь заодно потренироваться и довезти нас туда. Её глаза вспыхивают, и она тянется за ключами. — Ты уверен? Дин поворачивает голову, притворяясь, что оглядывает окрестности. — Это работа для мамы, а ты тут единственная, кого я вижу. Чтобы отвлечься от нервов перед приёмом, Дин фотографирует Наоми за рулём и отправляет снимок мужу. «Я сдаюсь», — пишет Кас в ответ.

***

Когда они приезжают к стоматологу, Дина снова накрывают волны напряжения. Невозможно не вспомнить, как он чувствовал себя в прошлый раз: загнанным в ловушку, уязвимым, даже если тогда ещё не понимал почему. Он видит куст, у которого его вырвало, и живот сводит от тяжёлого узнавания. Он знает, что поход к стоматологу не был причиной того, что случилось потом, но от этой связи трудно отмахнуться.  Казалось, всё тогда катилось от плохого к худшему, как кошмарная версия той книжки, которую маленький Генри заставлял Дина читать снова и снова, про мышонка, которому дали печенье. С тех пор он так много узнал о себе. Одного взгляда на водительское сиденье достаточно, чтобы понять, сколько всего изменилось и насколько расширился его круг доверия. Хотя, может, не до конца, думает он, когда Наоми начинает притормаживать «Импалу» у первого свободного и на вид тесного места. Дин поспешно указывает ей на ряд пустых парковочных мест в углу. Когда они заходят внутрь, Наоми садится, а Дин подходит к администратору. Он называет свое имя, она кивает и говорит, что придется подождать несколько минут. Когда Дин не отходит, она вопросительно смотрит на него. Это Билли предложила ему спросить, можно ли сначала попробовать без седации. Видя, как все прошло, он решает, что, возможно, стоит попробовать и другую ее идею. Ему хотелось бы, чтобы рядом не сидел кто-то, способный всё услышать и увидеть, но он не позволяет этому себя остановить. — Значит, э-э, в прошлый раз мне здесь было тяжело, потому что, как выяснилось, у меня была кое-какая… травма, и когда люди, особенно мужчины, наклоняются надо мной или трогают меня без предупреждения, я начинаю нервничать, — объясняет он не слишком хорошо, но продолжает. — Так что я просто хотел сказать об этом заранее, чтобы доктор Кляйн был в курсе. — О, — говорит она, и её глаза чуть расширяются от удивления, но потом она берёт себя в руки. — Мы хотим, чтобы вам было комфортно, так что я рада, что вы смогли нам об этом сказать. Я могу сама передать это доктору, если вам так будет проще и не придётся повторять. И если вы хотите, чтобы ваша… Она замолкает, глядя на Наоми. — Это моя… — Дин не совсем готов назвать её мамой, может, никогда не будет готов, но выбирает то, что кажется правильным. — Моя мама. Женщина улыбается. — Если хотите, чтобы ваша мама прошла с вами, это совершенно нормально. Дин удивленно моргает. — Правда? — Конечно. — Хорошо. И я сам скажу ей. Теперь, когда он произнёс это один раз, будет легче. — Хорошо. Присаживайтесь, скоро вас позовут. Он садится рядом с Наоми. — Они сказали, ты можешь пройти со мной. — Если ты этого хочешь, я с радостью. Проходит всего несколько минут, прежде чем ассистентка выходит и называет его имя. Они с Наоми встают и идут вглубь кабинета, и Дин обнаруживает, что ему плевать, если кто-то решит гадать, почему ему нужно, чтобы мать пошла с ним. Доктор Кляйн уже в процедурной и ничуть не удивляется, увидев их двоих, только представляется Наоми. — Это мама Каса, — объясняет Дин. — Сегодня она и моя мама тоже. Стоматолог пожимает ей руку. — Никогда не бываешь слишком взрослым, чтобы нуждаться в маме, — он поворачивается к Дину. — Итак, я понял, что вы хотите попробовать без седации, но мы оставляем этот вариант, если потребуется. — Да. Не знаю, помните ли вы, но в прошлый раз мне как-то поплохело. — Помню. И помню, что вы, кажется, довольно сильно напрягались из-за самого приёма. На этот раз Дину удаётся яснее объяснить, что именно выбило его во время прошлого визита и что ему нужно от них сейчас. Он подавляет в себе мысль о том, что он слишком требовательный и раздражающий, и сосредотачивается на том, как это называет Билли: отстаивать свои потребности и границы. Доктор Кляйн и его ассистентка Кимберли внимательно слушают и благодарят его, когда он заканчивает. — Готовы начать? Дин настороженно смотрит на кресло, но кивает. Когда он устраивается, Кимберли спрашивает, хочет ли он сам надеть нагрудник. Он не хочет, но ему приятно, что она спросила, и он говорит ей об этом.  Сначала они позволяют Наоми сесть рядом с ним, но предупреждают, что, когда новокаин подействует, ей придётся пересесть на стул у его ног. — Как вы относитесь к иглам? — Не очень, — признаётся Дин. Он смотрит на Наоми, та протягивает руку, и он с благодарностью берёт её, пока стоматолог подробно объясняет, что именно собирается делать. Затем они ещё раз обсуждают сигнал на случай, если Дину понадобится, чтобы они остановились. Сердце у него снова колотится в груди, и он уже начинает задаваться вопросом, зачем решил выбрать трудный путь вместо того, чтобы блаженно отключиться на всё это время, но всё же кивает и чуть крепче сжимает руку Наоми, когда доктор Кляйн спрашивает, готов ли он. Всё проходит не идеально, но и не так ужасно, как он ожидал. По мере того как работа продолжается, ему тяжело, когда они оба наклоняются над ним, но Наоми, должно быть, внимательно за ним следит, потому что, когда он вцепляется в подлокотники, она говорит: — Дин, можно я к тебе прикоснусь? Услышав это, стоматолог отстраняется, чтобы Дин мог хотя бы кивнуть, и через мгновение он чувствует, как её ладонь мягко ложится ему на щиколотку. Он не ощущает тепла её руки сквозь джинсы, но даже такого малого прикосновения хватает, чтобы немного заземлиться.  И всё же дважды ему приходится поднять руку, и оба раза они тут же отстраняются, давая ему минуту подышать и прийти в себя. Они говорят ободряющие слова, и хотя он ненавидит, что с ним столько возни, каждый раз, когда процедура продолжается и он может смотреть на лампу без новой волны паники, он чувствует слабую гордость. Когда всё наконец заканчивается, челюсть у него ноет, губы онемели, а когда он пытается выпить воды, она вытекает из обоих уголков рта. Хорошо, что на нём всё ещё нагрудник. — Вы отлично справились, — говорит ему доктор Кляйн. — Сегодня ешьте мягкую пищу, и, возможно, вам понадобится обезболивающее, когда новокаин перестанет действовать, но проблем быть не должно. Если что-то всё-таки возникнет — звоните в клинику. — Спасибо, что пошли мне навстречу, — говорит Дин, или пытается сказать. Получается немного невнятно, потому что он не вполне понимает, где у него язык. — Если вы не против, я хотел бы позвонить вам через несколько дней. Я знаю, что вы не единственный наш пациент, которому трудно, и хотел бы, если вы согласитесь, поговорить с вами, чтобы придумать, как помочь таким пациентам проще говорить о том, что им нужно, как это сделали вы. Дин не уверен, что знает, как это сделать, но готов попробовать. — С радостью. Когда Джоди спрашивает, можно ли ей заехать с новостями, Дин почти вибрирует от напряжения. За прошедшие недели, пока Аластар больше не попадался ему на глаза, он уже не так сильно боится увидеть его за каждым углом, но подвешенное состояние и ожидание того, что будет дальше, изматывает. Лицо у Джоди серьёзное, когда они втроём устраиваются в гостиной. — У меня хорошие новости и… — Дин напрягается, но она заканчивает неожиданно: — новости ещё лучше. Они с Касом переглядываются. — Ладно. — Во-первых, мы нашли совпадение с телом, которое ты вспомнил. — Нашли? Прошло столько времени, что Дин уже убедил себя, будто вспомнил всё неправильно, каким-то образом перепутал детали, хотя в памяти они были кристально ясными. — Её звали Кэтрин. Всё было именно так, как ты описал. Клетчатое одеяло, светлые волосы. Ожоги на лице. Дин чувствует, как всё тело деревенеет. От того, что она была настоящей, от того, что у неё есть имя, всё снова кажется болезненным. — Это Аластар её убил? Джоди качает головой. — Как я и думала, он просто воспользовался ею, чтобы тебя напугать. Её убил парень. Задушил, а лицо обжёг кислотой. — Это ужасно. Дин содрогается, и рядом с ним Кас тяжело выдыхает. — Но, — продолжает Джоди. — Её убийцу осудили. Он умер в тюрьме. Они долго молча переваривают это, прежде чем Кас спрашивает: — Это и есть новости получше? К удивлению Дина, выражение лица Джоди становится почти ликующим. — Нет. — Что ещё случилось? — спрашивает Дин. — И почему у тебя такой вид? — Потому что новости получше просто невероятные. Почти невозможные, — глаза у неё блестят от возбуждения. — Вы когда-нибудь смотрели криминальные драмы по телевизору? Дин переглядывается с Касом. — Конечно. Кто их не смотрел? — У меня есть подруга-врач, и она не может смотреть медицинские сцены в сериалах, потому что там всё вечно неточно, понимаешь? Это сразу выбивает её из истории. Вот я так же отношусь к криминальным драмам. Они всегда всё делают неправильно. Дин пытается сохранять терпение, но ему уже невмоготу. — Джоди. Я тебя люблю, но выкладывай. — Этот мудак, этот абсолютный мудак, — она качает головой. — Он поступил как настоящий виновник.  Кас хмурится. — Полагаю, ты не собираешься сказать, что он признался. — Не-а, но, клянусь богом, это почти так же хорошо, — она глубоко вдыхает. — Я говорила тебе, что мы установили за ним наблюдение, да? После того дерьма, которое он сказал тебе, нам удалось получить разрешение. Дин кивает, это уже не новость. — Мы можем подтвердить, что он не был там, где ему быть не следовало, и уж точно не приближался ни к каким детям. Так что это хорошо. — Для других жертв, — соглашается Дин, представляя, какое облегчение они, должно быть, чувствуют. И какую тревогу тоже. Хуже постоянного насилия могло быть только ожидание и мысли о том, что изменилось и что это для них значит. — Но тогда доказательств меньше, да? Если он теперь ведёт себя нормально? — Кас, как всегда, видит картину шире. — Да, — подтверждает Джоди, но глаза у неё смеются. — Только знаешь, что он сделал? — Господи, Джоди, — Дин очень хочет злиться, но её настроение заразительно, и он не может не улыбнуться. — Говори уже. — Итак, прожив в одном и том же доме почти тридцать лет, наш приятель Джо Аластар вдруг решил, что самое время немного заняться участком, — она выжидающе смотрит на них, приподняв брови. Кас выглядит так, будто начинает что-то понимать. — Что он сделал? — Вот дерьмо, — выдыхает Дин, вспоминая все истории про серийных убийц, которыми Сэм когда-то любил его потчевать.  — Он избавляется от улик. — Вот это было бы плохо. Но этот абсолютный кусок дерьма слишком самовлюблён для такого. Так что вам не кажется странным, что именно сейчас, когда на подходе зима, он вдруг решил залить бетонную террасу у себя на заднем дворе? Дин обмякает, откидываясь на спинку дивана. — Ты шутишь. — Теперь у нас есть ордер на обыск и достаточно оснований, чтобы вызвать его на допрос. Но, как ты понимаешь, нам нужно действовать осторожно. Он слишком хорошо осведомлен и у него слишком много связей в системе. Для тебя и для любых других возможных жертв это дело очень важно, но оно касается и всей нашей системы в целом, поэтому, поэтому, несмотря на активизацию расследования, мы держим эту информацию в секрете от как можно большего числа людей. Дин кивает. Очевидно, всё будет двигаться медленно. — Значит, мне нужно и дальше терпеть. — Пока да, — говорит она. — Ладно, — сердце Дина колотится, и он не совсем понимает, что должен чувствовать. — Но это хорошо, да? — Очень. Это значит, что всё, что ты сделал, дало нужный результат. До него через слухи дошло, что ты говоришь о нём, и этого хватило, чтобы он сам вышел на тебя и стал угрожать тебе и Генри. И хотя мы всё ещё уверены, что он понятия не имеет о настоящем расследовании, того, что ты заговорил, оказалось достаточно, чтобы он начал что-то менять. Что-то серьёзное. Такое, что прямо кричит о его вине. — И что дальше? Вы посмотрите, что он спрятал под этой бетонной террасой? — Мы уверены, что найдём там доказательства, которые напрямую свяжут его с преступлениями. А если по какой-то причине ошибаемся… — она замолкает и качает головой. — Я знаю, что мы не ошибаемся. Но если бы по какой-то причине это было так, думаю, мы всё равно сможем взять его другим способом. Он отчаянно хочет стать начальником полиции. Вся эта власть для него слишком соблазнительна, будто ответ на его мерзкие молитвы. Он сделает все возможное, чтобы воплотить эту мечту в жизнь, а мы будем за этим наблюдать. Она не может задержаться надолго, и Дин провожает её до двери. — Слушай, можно кое-что спросить? — Конечно. Тогда у мастерской он был слишком ошеломлён, чтобы спросить, а с тех пор у них не было подходящего момента поговорить лично. — Что заставило Кроули передумать и пойти против Аластера? Она мягко ему улыбается. — Ты. — Что я сделал? — Я знала, что Кроули будет в здании суда в тот день. Отчасти поэтому мы всё так и спланировали. Я думала, он сразу побежит к Аластару с твоими обвинениями, но вместо этого он пришёл ко мне. Он знал, что мы с тобой друзья. Он был там в ту ночь, и я ясно дала ему понять, что для тебя это было совсем нехарактерно. — Значит, он мне поверил? — Думаю, можно сказать, что это заставило его иначе взглянуть на некоторые вещи. Он вспомнил, как Аластер отпускал комментарии, которые теперь, с учетом новой информации, казались гораздо более тревожными. И хотя он не помнил ничего конкретного, связанного с тобой, в последние годы Аластар сам назначил себя наставником для нескольких мальчиков из системы опеки, и Кроули всегда что-то в этом не давало покоя. — Господи, — выдыхает Дин. — Дети из приёмных семей. Джоди морщится. — Я очень не хотела тебе об этом рассказывать. Кроули всегда будет держаться ближе к власти, но он хороший коп с сильным чутьём. Он не из тех, кого ослепляет ложное чувство верности. Как только он оказался на нашей стороне, всё начало складываться. Но да, друг мой, всё это сделал ты.

***

Примерно через десять дней Джоди присылает ему странно загадочное сообщение.  «Позвони Донне.» Дин на работе, но выходит из офиса, садится в Импалу и звонит. — Э-э, привет, Донна, это Дин. Джоди сказала мне тебе позвонить? Даже для Донны она звучит бодро. — Привет, Дин. Слушай, ты можешь выкроить время завтра? Примерно в одиннадцать? — Наверное? Что случилось? — Я не могу вдаваться в подробности, но мне нужно, чтобы ты встретился со мной в участке. Дин чувствует, как у него начинает стынуть кровь. — Что тебе нужно, чтобы я сделал? — Ничего, — обещает Донна. — Я ни о чем таком не говорю. Шеф завтра объявит о своем преемнике, и мы с Джоди подумали, что тебе будет интересно на этом присутствовать. — Ладно, — медленно говорит Дин. Он понимает, что есть что-то важное, чего она не может ему сказать, но всё равно ему не по себе. — Дело в том, что это место не совсем открыто для публики. Для СМИ — да, но не для всех подряд, Так что я достану тебе журналистское удостоверение. Мы притворимся, что ты ассистент оператора или что-то в этом роде, так что одевайся соответственно. — Как ассистент оператора или вроде того, — повторяет Дин. — Да! Именно так. — Ну ладно, — говорит Дин так, будто вообще понимает, о чём речь. — Завтра в одиннадцать. — Приходи где-то в 10:45, чтобы я успела всё устроить. Ты знаешь, где зал для брифингов? — Понятия не имею. Она подробно объясняет ему дорогу, и он шарит в бардачке в поисках ручки, чтобы записать. — Я так понимаю, мне лучше прийти одному. — Да, прости. Но, честно говоря, мы и так кое-что нарушаем, чтобы ты вообще мог там быть. Он глубоко вдыхает. — Ладно. Тогда, наверное, увидимся завтра. — Отлично. Жду с нетерпением. Весь день Дин немного не в себе, гадая, какого хера происходит, но по тому, как говорила Донна, он почти уверен, что лучше держать всё при себе. И всё же, когда после работы возвращается домой, он звонит брату. — Есть идеи, почему Донна хочет, чтобы я завтра был на пресс-брифинге шефа? — Хочет? — Да, но она сказала, что меня типа тайком проведут, потому что я не пресса. Сэм издаёт задумчивый звук. — Не знаю. Я знаю, что они должны объявить нового шефа. Может, они решили не назначать Аластара? — Было бы неплохо. Они молчат несколько секунд. — Но если его не сделают шефом, это ведь всё равно не решит проблему. — Верно, но, может, это знак, что они на него вышли. — Наверное. Ну, как юрист ты оказался совершенно бесполезен. Спасибо, что был рядом.  Сэм по-доброму смеётся. — Не за что. Когда завтра узнаешь — расскажи. — Расскажу. Когда Кас возвращается домой, Дин рассказывает ему обо всем, пока тот снимает пальто. — Я не хотел писать об этом. Сам не знаю почему, но мне кажется, что это как-то по-шпионски. — Так и есть. Ты не против поехать туда один? — Ну, Донна сказала, что мне не нужно ничего делать. Она просто подумала, что я захочу там быть и посмотреть. Честно говоря, я скорее растерян, чем обеспокоен. Сэм думает, может, они объявят Фрэнка Деверо новым шефом. — Может быть. — Но я почти уверен, что они не выводят обоих кандидатов на сцену и не объявляют победителя, как в «Холостяке». Кас улыбается. — Это было бы довольно забавно. Дин представляет, как лицо Аластара искажается от разочарования. Это не его конечная цель, но все равно было бы приятно это увидеть — Ну, завтра узнаю.

***

На следующий день он одевается в лучшем стиле помощника оператора: джинсы и рубашка-хенли. Ехать в полицейский участок немного не по себе, но он паркуется на улице, чтобы немного прийти в себя. На стоянке стоят фургоны местных телеканалов, и Дин идёт за небольшим потоком людей к входу, который ведёт в зал для брифингов. Донна стоит там, сразу за дверью, встречает людей и проверяет удостоверения. Увидев Дина, она тянется к коробке и достаёт бейдж на зажиме. — Держи. Дин останавливается, пользуясь моментом, чтобы прикрепить бейдж к рубашке. — Я скоро зайду, — тихо говорит она. — Держись ближе к двери. Он кивает и идёт дальше. Зал для брифингов небольшой. Впереди стоит трибуна с эмблемой полицейского департамента и пара стульев. Перед трибуной расставлены, может, два десятка стульев, а по обе стороны оставлено много места для съёмочных групп с большими камерами. Кажется, все здесь знают друг друга и непринуждённо переговариваются, занимая места и готовясь к началу брифинга. Дин задерживается у двери, стараясь никому не мешать. В комнате уже есть несколько офицеров в форме, и сердце у Дина колотится от страха столкнуться лицом к лицу с Аластаром, но единственный, кого он узнаёт, это Кроули. Тот едва заметно кивает ему с каменным лицом. Наконец Донна входит в зал, но прежде чем Дин успевает что-нибудь ей сказать, дверь в передней части комнаты открывается, и все разговоры быстро стихают. Они с Донной садятся рядом у прохода, и Дин видит, как выходит нынешний шеф, а рядом с ним Аластар. Хоть они и сидят почти в конце зала, Дин ничего не может с собой поделать: он вздрагивает и пытается вжаться в стул. Если Донна замечает, то ничего не говорит, только смотрит вперёд, с собранным лицом. Стоя в положении «вольно», Аластар оглядывает зал цепким взглядом. Насколько Дин может понять, его в основном интересуют камеры, и он находит время посмотреть прямо в каждую, пока шеф подходит к трибуне. — Спасибо всем, что пришли сегодня, — начинает шеф. — Я занимал должность начальника полиции тридцать пять лет, и хотя скоро этому придёт конец, надеюсь, вы позволите мне сказать несколько слов. За годы на этом посту я многое узнал. От моих коллег-офицеров, от членов сообщества, которому мы с такой гордостью и честью служим, и даже от вас, уважаемые СМИ. — Комнату наполняет негромкий, но тёплый смех. — Вы все не давали мне расслабляться и не давали сбиться с пути. Вы задавали трудные вопросы, вопросы, которые нужно было задавать, даже когда мне не хотелось их слышать. Я буду скучать по многому в этой работе, когда сниму шляпу, но вот по этому точно, чёрт возьми, скучать не стану. За его спиной Аластар легко смеётся, и вся его поза говорит: скоро это будет моей заботой. Дин не понимает, зачем он здесь. Зачем они хотят, чтобы он видел, как Аластара повышают? Неужели Джоди думает, что присутствие Дина разозлит его и он как-то отреагирует? Неужели они думают, что он вскочит и начнет громко обвинять Аластара прямо здесь, перед прессой? Ладони у Дина начинают потеть, мысли мечутся. Не может быть, чтобы она так его подставила. Просто не может. Они месяцами работали над этим вместе, и, если не считать того раза, когда Аластар припарковался у обочины, пока Дин был с Генри, Джоди всегда давала ему понять, чего ждать. Дин медленно и глубоко вдыхает, пока шеф продолжает говорить, перечисляя разные данные о преступности и жизни общества с того времени, как он занял этот пост, и до сегодняшнего дня. Дин пытается слушать, пытается не ёрзать, но замечает, что Донна тоже кажется немного беспокойной: её взгляд время от времени скользит к двери. Минуты тянутся, шеф всё ещё подводит итоги своей работы, перечисляет разные программы, начавшиеся при нём, рассказывает об устаревших правилах, от которых они отказались. Дин уверен, что это очень впечатляющее резюме, и пресса, похоже, терпеливо всё принимает: одни репортёры держат телефоны, записывая звук, другие что-то помечают в маленьких блокнотах. Проходит ещё несколько минут, прежде чем Дин слышит, как дверь медленно и тихо открывается. Они с Донной оба поворачивают головы и видят, как Джоди входит в зал. Лицо у неё раскрасневшееся, но в остальном ничего не выражает. Она остаётся у самой двери, неподвижная, как статуя. Кроули, стоящий в передней части комнаты, замечает её и небрежно идёт по проходу туда, где она стоит. Склонив головы друг к другу, они несколько секунд переговариваются, слишком тихо, чтобы Дин мог что-то расслышать, хотя они всего в нескольких шагах от него. Затем Кроули решительно кивает, разворачивается и идёт обратно к передней части зала. Дин видит, как шеф ловит его взгляд, и Кроули кивает. Джоди по-прежнему не смотрит на них, но Донна облегченно вздыхает. — Ладно, — шепчет она Дину. — Начинается. Её взгляд всё ещё прикован к шефу, и Дин тоже смотрит туда. — Спасибо, что дали мне время перечислить, как, на мой взгляд, этот департамент процветал под моим руководством, и вспомнить достижения, которых, как мне кажется, мы добились за эти годы. Легко сосредоточиться на хорошем, но было бы нереалистично не признать и провалы. А их было много. Никто не ждёт от системы совершенства, но есть стандарты, которых мы должны держаться как государственные служащие. Стандарты, которых мы должны держаться просто как порядочные люди. Когда я передам этот департамент следующему начальнику полиции, — шеф не смотрит на него, когда произносит эти слова, но Аластар все равно слегка расправляется, — я передам ему и свои достижения, и свои ошибки.  Но есть одна проблема, которая не останется нерешенной, одна из самых больших моих ошибок, которая навсегда запятнает все мои надежды на наследие. Дин видит, как люди в зале обмениваются взглядами. Атмосфера изменилась, хотя он не может точно сказать почему. Вместе с замешательством появляется ожидание, пока все ждут, что будет дальше и как шеф объяснит свои слова. Далее шеф поворачивается и жестом подзывает Аластара к трибуне. Аластар выглядит так, будто хочет обратиться к камерам, но шеф показывает, что ему нужно повернуться и смотреть на него. — Джозеф Аластар, — начинает он, и улыбка ублюдка становится шире. Это его звездный час, и он это понимает. Краем глаза Дин видит, как Кроули двигается вперёд, осторожно держась вне поля зрения Аластара. — Вы арестованы за… Следующие слова тонут в общем вздохе и мгновенном гуле разговоров, который поднимается в зале. В суматохе Кроули защёлкивает наручники на Аластаре, а Джоди быстрым шагом выходит вперёд и встаёт рядом с ним. Дин чувствует, что у него отвисла челюсть, но не может оторвать взгляд от лица Аластара. На его лице по-прежнему застыла улыбка, как будто он думает, что это большой розыгрыш, будто в любую секунду с него снимут наручники и начнётся настоящее торжество.  Репортёры почти одновременно вскакивают на ноги и начинают выкрикивать вопросы. Дин тоже поднимается, делает шаг вперёд, ближе к началу зала, чтобы не упускать происходящее из вида. Улыбка Аластара становится натянутой, больше похожей на гримасу, но он стоит очень, очень неподвижно, и от этого у Дина кровь стынет в жилах. Он уже видел этот взгляд. Это пугающее спокойствие перед ещё более страшной бурей. Кроули всё ещё держит его сзади, и Джоди подходит, готовая вывести его из зала, потому что, хотя они и устроили из его ареста зрелище, держать его на виду у всех, видимо, не собираются. Но при первой попытке сдвинуть его с места Аластар так резко дёргает плечами, что Джоди теряет хватку и отступает, споткнувшись. Его глаза обшаривают комнату, широко раскрытые и яростные, ищут хоть что-то, что подтвердит: это всё ещё шутка, просто он её не понимает.  Дин знает, что должен уйти из поля зрения, как сбежавший заключённый, прячущийся от прожектора во дворе тюрьмы, но замирает на месте, не в силах отвернуться от Аластара в наручниках. И именно тогда Аластар замечает Дина в толпе и впивается в него взглядом. — Ты! — выплёвывает он. — Ты лжец. Ты меня уничтожил. Я ничего не сделал. У вас нет доказательств. Все это не подтвердится, и тогда ты пожалеешь, что все это выдумал. В зале творится такой хаос, что Дин вообще не должен различать слова, но слышит их громко и ясно. Обвинения, угрозы —  все это адресовано Дину.  На мгновение он хочет съежиться от страха. Лицо Аластара так зло, глаза горят ненавистью. Может, Дин всё понял неправильно. Может, ничего этого не было. Может, он рушит жизнь Аластара из-за каких-то нерешенных проблем с собственным отцом. Он вздрагивает, когда кто-то кладёт руку ему на плечо, и только потом понимает, что это Донна. — Не слушай его. Мы его взяли. Вот что происходило, пока он был здесь: они раскопали его террасу и нашли доказательства. Джоди и Кроули всё ещё пытаются вывести его из зала, и вид Донны рядом с Дином, кажется, доводит Аластара до бешенства. — Сука. Ты и эта лесбуха. Вы все хотите меня подставить. — Чертовски верно, хотим, — вполголоса говорит Донна, и на ее лице появляется лучезарная улыбка, которую Дин привык видеть. Больше не боясь, Дин выпрямляется чуть сильнее и понимает, что тоже улыбается. И тогда Аластар бросается вперёд. Это нелепо, он всё ещё в пятнадцати футах от Дина, между ними ряды людей, но он пытается рвануться к толпе, чтобы добраться до него. Донна встаёт перед Дином, хотя в этом нет нужды: Джоди, Кроули и ещё пара офицеров валят Аластара на пол. Камеры жужжат и щелкают, фиксируя каждую его угрозу, которая теперь не представляет опасности, и документируя его унижение, пока его держат лицом в пол. Слева от Дина репортёрша, снимавшая всё на телефон, поворачивается к нему. — Он обращался прямо к вам? Колени у него подкашиваются , и Дин обнаруживает, что крепко держится за спинку стула перед собой. Всё, что он может — кивнуть. — Почему? Кто вы? Какое вы имеете к этому отношение? Дину хочется рухнуть на свободный стул. Голова идёт кругом, пока он пытается заставить мозг поверить в то, что видели его глаза. Они сделали это. Они нашли доказательства. Аластара арестовали, и когда его поднимают на ноги, выражение его лица говорит всему миру, что он проиграл. Повернувшись к репортёрше, Дин поднимает подбородок: — Меня зовут Дин Винчестер. Джо Аластар подвергал меня сексуальному насилию с десяти до пятнадцати лет. Он больше никогда никому не причинит вреда.