II

      — Знаешь, зря мы без презиков трахались...       Дима поджимает губы и смотрит на Серёжу, сам не понимая, какой реакции от него ждет. Хочется, конечно, более позитивную, но в такой ситуации выбирать не приходится, потому он смиренно ждет уже хоть чего-то.        — В смысле? — Майс напряжённо заламывает осветлённые брови, надеясь, что немного неправильно понял слова Димы. Типа, они почти три года жили бок о бок и понимали друг друга с полуслова, а сейчас он не понял смысл шести, и причем вполне очевидных вместе слов? Смешно.       Он шумно выдыхает, подбирая слова, чтобы произносить их было не так неловко и странно, и смотрит в бумаги и снимки у себя в руке. Осознать произошедшее уже было ого каким успехом, но пока Кай не дошел даже до этой точки. И думать об этом было более, чем странно.       Дима никогда не был уверен в том, хочет ли детей в будущем. И, вследствие бесконечных посещений врачей еще в детстве и совместно выдвинутого ими вердикта о бесплодии, он об этом и не задумывался всерьёз. Теперь, правда, вынужден подумать, ведь снимок УЗИ с маленькой точкой посередине в руках - это не «возможная перспектива» или шутка, а скорее вполне правдивая издевка матушки-природы над ним.       — Ну... В прямом, Серёж, — он присаживается на не особо удобное кресло рядом, где сидел до этого в ожидании, — это всё токсикоз был, и, я, короче, да...       В конце голос срывается и Ицков кашляет, отводя взгляд. Произнести ныне страшное слово на не менее страшную букву б кажется непосильной задачей.       — Токсикоз? — видимо, на стадии отрицания они остановятся на подольше.       — Да, я... — тяжёлый вздох, — беременен.       Дима прикусывает губу.       — Или беременный...       Тишина.       Майс молчит, не проронив ни слова. Взгляд его упирается в одну точку и он обдумывает слова Ицкова, пока тот обеспокоенно смотрит на Серёжу и ждет. Уже и сам не знает, чего именно. Просто ждет. Наверное, какого-нибудь чуда. Хотя, чудом лучше стоит назвать сгусток клеток сроком в девять недель.       И тут эта вечно преследующая их цифра девять.       — Серёж? — Кай хмурится и поджимает губы. Переживает.       — Ты говорил, что, ну... Бесплоден?       — Я и сам в это верил, — он отводит взгляд и зажимается, — слушай, давай пойдем отсюда, и уже дома поговорим, пожа-       — Да, поехали...       Дмитриев и сам не замечает, как ненароком перебивает Диму, но обижаться на него никто не будет, потому что сейчас явно не до этого всем.

***

      Голубые волосы плавно развеваются на ветру, и вслед за ним по воздуху расходится травяной крепкий запах.       Дима неотрывно наблюдает за Майсом, в чьих руках неумолимо тлел косяк, иногда роняя его пепел на пол балкона. Тот, в силу своего состояния, наверное, не чувствует на себе пристального взгляда зеленых глаз, что приобрели схожий красный оттенок, что и у него самого.       — Бля-я, — растягивает гласные, — знаешь, типа, я так рад...       — Чё? — смысл чужих слов доходит до него немного замедленно. — Ты о чём?       — Ну...       Сережа мечтательно поднимает взгляд на ясное звёздное небо и по-глупому улыбается, делая затяжку. Ицков всё так же смотрит в голубые глаза и приобнимает колено, стараясь не теряться и продолжать улавливать суть сказанного Майсом. Хотя, куда больше хотелось уделить внимание всецело его аккуратному лицу.       Ему не хватало тех двадцати минут перед сном, когда Серёжа уже спал, повернувшись лицом к нему на придвинутой к его половинке кровати. Он всегда мило подкладывал ладонь под щеку, пока колени невольно подтягивались к торсу. Даже не раздражало тихое сопение, обычно мешающее расслабиться и уснуть.       — Нас, типа, судьба свела, те не кажется?       Кай молчит, не отрывая глаз от голубых сожжённых волос.       — Татушки эти, вкусы одинаковые... Даже фамилия моя, бля, — Серёжа пьяно хихикает и давит лыбу, поворачивая голову в Димину сторону.       Из комнаты сквозь не до конца закрытую дверь доносится мелодия трека, поставленного на повтор еще пару часов назад. Дима вслушивается в слова, смотрит на расслабленного Серёжу подле себя и думает, что его догнали. Ему, правда, больше нравилось ассоциировать строчки, написанные Глебом Геннадьевичем, с собой, нежели слова эти были от лица Дмитриева адресованы ему.       У Серёжи-то с головой все в порядке. Сам Серёжа, правда, в этом совершенно не уверен. Ему так же бьют в голову слова песни, которые сейчас воспринимаются слишком буквально. Он бегал, и бегал долго, только вот и его догнали злоебучие чувства к Диме. Догонялки кончились, ровно как и терпение, чтобы вот так игнорировать бабочек внутри себя.       С Димой хотелось по-всякому, и в горе и в радости, хотя они, вроде как, не в загсе и до него им еще далеко, да и рановато. Но Майса это особо не останавливает, потому он прерывает свой философский спич на тему родственных душ и великой судьбы, нарёкшей встретить им друг друга.       Серёжа и вправду бежал за его запахом, как в новый сентябрь. И не сентябрь сейчас вовсе, но какое значение это имеет? Ведь косяк меж пальцев тлеет, догорает до талого, а губы накрывают чужие, утягивая его в медленный, такой важный поцелуй. Первый.       У Ицкова напрочь сбивает дыхание, потому что такое он видел только в своих самых потаённых фантазиях и снах, о которых на вопрос «чё снилось?» он умалчивал. Рука сжимает пластиковый стул под собой будто в судороге, и, слава богу, что за их слиянием это остается незамеченным Серёжей, пока он сам не отлипает, целуя влажно и нежно.       Блант окончательно утрачивает значимость, падает на кафель, а освободившаяся рука оглаживает лицо Кая, придерживая за линию подбородка. Он же отвечать начинает только спустя десятки секунд, и сам жмётся поближе, стараясь словить побольше тактильностей от чужих рук, в которых так сильно нуждался последние пару месяцев.       В комнате, почему-то, переключается трек, на что они оба обращают внимание не сразу, лишь когда отрываются друг от друга и смотрят в глаза напротив. Серёжина рука все еще держит Ицкова за щеку, и хочется что-то сказать, только вот не говорится. Получается только целоваться-целоваться-целоваться вновь и вновь под лирику Фараона.       У Димы внутри всё горит, да и снаружи тоже, а внизу живота сладко тянет, отчего он невольно сжимает ноги вместе, шумно выдыхая Серёже в рот от слишком приятной сейчас пульсации. Даже в спине гнётся, вот-вот захнычет, что аж стыдно становится, что завёлся от поцелуев. Хочется ещё сказать, что поцелуев простых, но тогда он будет врать себе, ведь бредил ими ещё с момента отправления первого сообщения Серёже в лс Инстаграма. А о таком врать не хотелось.       Хотелось в моменте быть максимально честным, честнее, чем когда либо, и с собой, и с Серёжей. Потому он тянется поближе, ещё пару раз сжав ноги.       Майс на секунды отрывается, смотрит в зелёные разнеженные глаза и не может не улыбнуться, подметив, что Ицков сейчас совсем как котенок. Его рука, ранее лежавшая на щеке, тянется к чёрным волосам, чтобы заправить длинную выбившуюся прядку за ухо. Дима, кажется, от такого сейчас вот-вот растечётся и расплачется.       — Ебать трек пиздатый, всё-таки, — Серёжа довольно улыбается, когда смотрит в лицо напротив и видит чужие зацелованные до невозможности губы.

***

      Сложно признавать, но диалог как-то не идёт. Майс молча стоит на кухне, облокотившись бедрами о столешницу, пока Дима сидит за столом. Голубые глаза смотрят неотрывно, будто бы ищут ответ на ту кучу вопросов, что поселились у него в голове примерно с момента, как Дима вышел с кабинета гинеколога.       И, наверное, он самую малость злится. Не на Диму, конечно, на ситуацию, но... Может, всё-таки, и на Диму. О презумпции невиновности он, видимо, не в курсе.       — Ты точно уверен, что тебя не наебали? — его брови стремительно сводятся к переносице, старательно поддерживая общую атмосферу напряжения в квартире.       — Ты чё, дурак? — у Ицкова же на лице, вместо напряжения, только удивление от уровня тупости вопросов.       — Да чё дурак сразу? Ты же сам говорил, что не можешь иметь детей, и разные врачи это по нескольку раз подтверждали...       — Бля, ну, видимо, врачи хуёвые, я не знаю.. Нам, по-моему, стоит думать о том, что делать с последствиями, а не о первопричине, — он, закончив говорить, поджимает губы и отводит взгляд в сторону, пока ладонь, лежащая до этого на ляжке, невольно поползла вверх, к животу, что, конечно, не осталось незамеченным.       И Дима даже как-то, волей-неволей, вспоминает их первый разговор на эту тему. И по совместительству первый секс, кстати.

***

      Две пары почти одинаково длинных ног до смешного синхронно свисают, пока губы мягко целуют губы напротив. Серёжа немного меняет собственное положение и нависает над Каем, опершись на локоть. Он довольно улыбается, когда смотрит на разнеженного Димочку, свободной рукой, пока целует, скользит от щеки по торсу ниже.       Дима же руку совсем аккуратно перехватывает, переплетает пальцы с Серёжиными и продолжает целовать, приобнимая того за шею. А руку сжимает и жмёт к своей груди, чувствуя, как в ней же что-то в успокоении улеглось обратно, когда ладони не удалось поползти ниже.       Сопротивляется, правда, тянется вниз к самому заветному-секретному-интересному и, бесспорно, важному. Ицков от таких мувов отстраняется, разрывает поцелуй и как-то слишком тяжко вздыхает, как для человека, которого хочет трахнуть Найнмайс. И внутри паника разрастается, ведь Дима — не Серёжа со своей вседозволенностью.       — Дим? Чё такое? — голубые глаза смотрят с долей обеспокоенности, а главное — заботы в этом всем мраке.       Ну, он сам знал, на что шел. Долго бегать у него опять не получилось, да, Дим?       Он прочищает горло кашлем и прикусывает губу, смотря на Серёжу слишком честно. И в этой честности чувствуется его уязвимость.       — Мне нужно тебе кое-чё сказать.       — Чё, прям щас?...       — Ну-у, да... Это важно.       — Ну? Говори, — Серёжа аккуратно выпутывает руку из чужой хватки и в акте успокоения гладит его по щеке. Будто это сейчас ему поможет.       — Ну, короче, — глазки нервно бегают и сам он нервозно ерзает, — в общем, давно тебе стоило сказать, наверное...       Серёжа непонимающе хмурится.       — Ещё в начале знакомства...       Серёжа выпрямляется в спине. Словно даёт Диме больше пространства, чтобы продолжить свою пламенную речь.       — Ты меня пугаешь, Дим.       — Нет, просто...       Вдох-выдох.       — Короче...       Вдох-выдох..       — Блять, да иди ты нахуй, — он стыдливо закрывает лицо руками, подавляя в себе жалкое хныканье. Боже, нахуя он это начал?       — Ну, ебанный рот, чё такое...       Майс теперь беспокоится пуще прежнего и сразу тянется убрать руки от Диминого лица, в надежде успокоить и продолжить спокойный диалог.       — Ну Дим, солнышко, чё случилось...       Зелёные глаза смотрят на него с испугом и ему кажется, что Дима вот-вот расплачется, точно ребенок, и окончательно закроется в себе. Ну и хуйня.       — Бля, ну я...       — Успокойся, всё норм, я же тя не отпизжу. И не осужу. Что такое?       — У меня пизда.       Дима замолкает. Как и Серёжа.       Оба слышат, как на кухне монотонно тикают часы, а так же и дыхание друг друга. А у Ицкова оно немного сбилось.       — Что?       — Что слышал.       — Чё, шутишь, что-ли?       — Нет.       — Пизда...       Очень смешно и остроумно, думает Кай, но молчит, чувствуя на себе чужой взгляд. Не удивленный, нет. Охуевший.       Серёжин взгляд невольно опускается ниже, куда-то в аккурат меж ног. И, вроде, ничего необычного он не видит, даже когда до неприличного вглядывается. Пока не слышит недовольно-смущенное:       — Бля, прекрати пялиться...       А потом уже более тихое:       — Мне неловко.       Серёжа послушно взгляд отводит и думает о том, почему не замечал такой интересной особенности раньше. Он помнит, конечно, как Дима отмазывался от их чисто мущинского похода в баню до последнего, всегда по странному, уже во время отношений, старался минимизировать касания ниже пояса...       — Ебать я долбоеб..       Дима что-то на это отвечает, но Майс уже не вслушивается. Всё его естество концентрируется у него между ног, отчего становится даже смешно. Типа, у него реально встал от мысли, что у его вроде-как-парня (он уже не уверен, но обязательно уточнит данный вопрос позже) вагина?       А Кай всё ещё ощущает себя до невозможности неловко. Только вот странно, что в этой неловкости, вместе с ранее пожиравшим его взглядом Дмитриева, он находит что-то возбуждающее, отчего внизу сладко пульсирует. Ну, в конце концов, они же к этому и шли с самого начала, ведь правда?       Кажется, Серёжа в моменте хотел сказать что-то еще, но оказывается прерванным неожиданным поцелуем. Дима целует его нежно, за шею тянет к себе, мол, заткнись, пока я не передумал, и нетерпеливо ёрзает. Тот воспринимает это, как за зеленый свет, потому рукой тянется к бедрам вновь и невероятно радуется, когда не находит сопротивления свыше.       Беспокойство внутри не отступает, но Кай старается, правда старается пересилить его, когда чувствует, как в домашние штаны лезут отчего-то прохладные пальцы и чуть поддевают резинку трусов. И, пока тот целует Димины губы, хочет спросить, и спросить многое, но бельё на собственный стояк давит сильнее, чем любопытство. Вот тут приходится выбирать, к сожалению.       Вё-таки, отлипает от нежных губ, облизывает собственные и шумно выдыхает, норовясь стянуть одежду с бёдер. Пальцы цепляются за резинку, и он поднимает всё ещё немного обеспокоенный взгляд на более расслабленного Диму:       — Можно?       — Угу.       Он видит, как Кай откидывает голову назад. Хмыкает на это и тянет штаны вниз, оглядывая трусы. Ого, ебать, Серёжа трусов не видел? И Дима бы съязвил, типа, чё ты как девственник, но, есть небольшое такое ощущение, что в слишком невыигрышном положении он сейчас, чтобы за такое предъявлять. Поэтому ему остается быть терпилой молчаливой, с которой всё равно прямо сейчас стянут последнюю одежду, да оставят в чем мать родила.       Голубые глаза с интересом осматривают нижнюю часть тела Ицкова, а пальцы, ох уж эти проворные пальцы, тянутся к тому самому сокровенному месту, что пылало жаром и влажно пульсировало.       — Дим...       — ...?       — А ты...       — Что?...       — Ну... Девственник?       Дима глубоко вздыхает и смотрит Сереже в глаза. У них сегодня день тупых разговоров?       — Блять, Сереж...       — Ну, сука, скажи просто...       — Нет.       Слава Господу Богу.       Дмитриев ёрзает на месте и склоняется ещё ниже, аккуратно проводя пальцем по клитору, одновременно с этим внимательно наблюдая за реакцией на чужом уже немного недовольном лице. Тот тихо вздыхает и прикусывает губу, но, вроде, никак не противится прикосновениям. Серёжа продолжает.       Спускается чуть ниже, средним и указательным аккуратно касаясь входа и подушечками пальцев чувствует влагу. На это, почему-то, он как-то слишком самодовольно улыбается и аккуратно входит двумя пальцами. Ощущает, как стеночки сжимаются и пульсируют вокруг, смотрит на Димино лицо и задумывается.       — Ди-им...       — Ну что опять?...       — Бля, я хз как спросить даже...       Ицков в непонимании хмурит брови. Он в целом не очень любит разговоры во время секса, что уж говорить о таких.       — Да спрашивай как есть уже...       — Ты можешь залететь?       — Ой, бля...       — Чё?...       — Нет, не могу... Заебёшь с разговорами.       — Ну извини, сука.       — Я не сука.       Майс бы поспорил, и в целом упомянул бы, что это было междометие, но член всё ещё ноет, причем сильнее прежнего. Потому пальцы в Кае двигаются, пока третий вновь касается в поглаживающем движении клитора, что, кстати, немного больше, чем Серёжа привык видеть. Хотя, что уж сказать, он не трахался с парнями с вагинами.       Дима немного подмахивает бедрами навстречу, шумно выдыхает, а Дмитриев чувствует, как пальцы уже не так сильно обхватывает горячее влагалище.       Он стягивает штаны и с себя, отбрасывает их куда-то в сторону, чувствуя, как головка члена шлепается о низ живота и сглатывает, проводя рукой по всей длине. Он чувствует, как яички поджимаются и шумно дышит, придвигая Диму за бедра поближе и, придерживая член за основание, проводит меж складок, собирая смазку. До его слуха доносятся стоны и он видит, как Кай нетерпеливо гнёт поясницу, а бёдра подрагивают, когда головка мажет по припухшему клитору.       Он ещё пару раз толкается прямо в него, улыбается стонам, но кончить самому тоже хочется, потому аккуратно входит, кусая губы. Кай под ним тихо стонет, ноги, что начали дрожать вслед за бёдрами, скрещивает у Серёжи за спиной и чуть давит на поясницу, заставляя двигаться.       И Серёжа двигается, входит до конца, продолжая пальцем аккуратно массировать клитор, добиваясь ещё больших стонов от Димы, и немного ускоряется, откидывая голову назад и шумно выдыхая от узости и влаги. Он же похныкивает совсем немного, тянется к Серёжиной руке и сжимает её запястье, будто удерживает. Ему слишком хорошо сейчас, чтобы прерывать ласки, к которым он так долго и так тяжело шёл.       Майс опускает взгляд и замечает небольшое кольцо из влаги у его основания. Красиво.       Он смотрит то на Димино лицо, ныне удовлетворённое, то вниз, наблюдая за тем, как входил в его тело. Осознание, что у него нет члена, все ещё не пришло, даже когда он уже в нём, очень отчётливо ощущая подтверждение тому. И подтверждение, кстати, более чем приятное. Может быть, даже приятнее, чем с любой из Серёжиных бывших, о которых он сейчас не очень хочет думать.       Ведь член приятно пульсирует, яйца поджимаются, а хлопки становятся отчётливее и разносятся по гостиной. Он уже не особо и сдерживается и постанывает сам, когда входит глубже, не прекращая ласк пальцами. Дима выгибается и жмется поближе, тянет Дмитриева за шею, хочет поцеловать и губами тычется, и Серёжа целует его сам, рукой сжимая мягенькое бедро.       Вокруг собственных же чувствует пышноватые ляжки Ицкова, что зажимают его, а вслед за этим начинают ритмично сжиматься и стеночки, подводя и его к оргазму. Майс стонет негромко, но протяжно, когда входит по основание и кончает внутрь.       Спустя десяток секунд, когда оргазм отступает, с тихим вздохом выходит, бросая взгляд на лицо разнеженного Кая. И аккуратно укладывается рядом, погладив его по бедру, носом утыкается в изгиб плеча и вдыхает его запах. Жарковато.       Они молчат минуты, пока Дима сам не начинает прижиматься к Серёже.       — Дим...       — М?       — А можешь рассказать поподробнее...       — Ой, бля, ну, — видно, мнётся от просьбы.       — Ты типа парень, или?...       — Ну, — тяжело вздыхает, — парень, просто, вот...       — Ладно... А... Залететь чё не можешь?       — Ну, у меня бесплодие...       Дмитриев видит, как тот глаза прячет, явно испытывая неловкость от разговора. Хотя, самое страшное они уже прошли. Вроде бы.       — А у тя только снаружи, типа, или как?...       — Нет, ну, матка и вся прочая хуйня тоже есть... Бля, почему мы вообще это обсуждаем?       — Прости, — Серёжа аккуратно гладит Диму по спине, — мне прост интересно... Ну, и я твой парень, всё-таки...       — Ты прости, что всё сразу не сказал...       — А, слушай, расскажи ещё...

***

      — Ладно, окей, — он будто бы раздражённо выдыхает, что заставляет Ицкова обеспокоенно нахмурить брови, а взгляд отвести в сторону.       — Что мы делаем с... Ребёнком?