III

      С ребёнком. Произнести это было страшнее, чем впервые открыться и рассказать о своей самой страшной тайне. Об этом-то он минимально, но задумывался. А о перспективе стать отцом (или матерью?) — нет.       И взгляд его возвращается на Серёжу, он смотрит выжидающе, надеясь услышать хоть какие-то слова поддержки на счет случившегося.       — Бля, ну, — по кухне почти что эхом проходится тяжелый вздох, а руки, показывая всю нервозность, протирают лицо, — я не знаю, Дим, я, типа, не задумывался о таком, и вообще...       — Я понимаю, что не задумывался...       Дмитриев заметно мрачнеет, когда оказывается перебитым. Но молчит, старается держаться.       — ... но давай подумаем сейчас, пожалуйста, все таки девять недель, нам нужно решить...       — И что ты предлагаешь?       — Я не знаю, давай обсудим...       Нужно подумать, нужно решить, нужно обсудить. Серёжа шумно вздыхает в попытке успокоиться и умерить внутренний пыл, что подталкивал на не самые хорошие вещи.       — Что ты хочешь?       — Зависит от тебя, — Ицков мнется и прикусывает губу.       — Что значит "зависит от меня"? Это твой ребёнок, тебе решать...       Что блять?       — В смысле "мой ребёнок"?       — В прямом, — контроль понемногу спадает, а потому глаза в раздражении закатываются. Диме это не нравится.       — Ты издеваешься щас?       — А чё я не так сказал?...       — Это наш ребенок, Серёж, не неси хуйни...       В голове заседают чужие слова, сказанные с неосторожностью и излишней уверенностью в их правоте. Дима застывает на месте, когда думает об этом, смотрит в одну точку и кажется, что эти секунды длятся уже несколько бесконечностей. Сердцебиение ускоряется тревожно, быстро и неумолимо, напоминая ему накатывающую истерику. Но пока держится. Хотя, в груди что-то болезненно сжимается, когда он прокручивает сказанное снова и снова. Ещё немного — и сдерживаться дальше он больше не сможет.       — Бля, ладно, но сути не меняет.       — Не веди себя так, будто тебе совсем похуй и ты тут ни при чём.       — Мне не похуй, Дим, просто, бля-я...       Какое-то время он молчит.       — Я не знаю, не понимаю, как это вышло вообще? — Серёжа хмурится. — Ты точно ничего не перепутал? Если это шутка, то нихуя несмешно.       Хмурятся теперь оба. В смысле шутка? — думает Кай, когда на столе перед ним снимок узи и выписка от врача? Обидно укалывает это, отчего, вместе с растерянностью и расстройством, начинает проявляться и злость.       — Шутка? Ты меня за долбоёба держишь, или чё?       — Никто тебя за долбоёба не держит! — на языке вертится что-то вроде «истеричка», чтобы сказать вдогонку, но и Серёжа старается удержать себя от совершения таких ошибок. Хотя, тон он уже повысил. Сомнительно.       — Не неси хуйни тогда и не повышай на меня голос, блять, — а у самого-то он дрожит. И ком в горле тоже неприятно давит.       Со стороны, он уверен, выглядит жалко. И на адекватный диалог оба уже не способны, судя по всему, ведь эмоции и чувства взяли верх.       — Какая же ты истеричка нахуй.       Всё-таки не сдержался.       И Дима смотрит непонимающе, глазками влажными хлопает, стараясь осмыслить сказанное. Не получается, получится только слёзы лить. И причину грубостей найти не может, ведь сам он держался до последнего, молчал, в надежде прийти к консенсусу и как-то двигаться с тем, что оба имеют, дальше.       Но пока это для них — роскошный максимум, а двигаться у него получается только в сторону ванной, куда-то в район унитаза, ведь тошнота подкатывает опять слишком неожиданно, заставляя Ицкова чувствовать себя героиней дешевой мелодрамы по России-1.       И Серёжа, подобно его заботливости ранее, следом не идет, а только направляется в прихожую. Это остается незамеченным в силу Диминой занятости, потому что сейчас ни о чём, кроме спазмов в желудке, думать сил особо-то и нет. Не чувствуя рук на волосах, как буквально с утра, Кай мрачнеет, сжимая керамический край. Где-то в перерывах между поблевать он осознаёт, что в квартире остался один. И пиздец от тревожных мыслей подступает, заставляя слёзы стекать по щекам, и Дима теперь не уверен, что знает о их причине появления.

***

      И проходят два часа. Три. Может, даже пять. Тишина в апартаментах не нарушается таким теперь уже долгожданным открытием двери, и от этого как-то тоскливо.       Дима сидит на полу спальни, и почему именно на полу — уже не знает. Колени подтягивает ближе к туловищу, приобнимает их руками и утыкается меж них красным и влажным носом, шумно всхлипывая. И чувствует себя сейчас, если быть честным с самим собой, очень жалко, а главное — одиноко.       Не хватает ласковой руки на себе, что нежно гладила по волосам, проходилась по спине, притягивала за щёки обычно счастливое лицо к себе. Но ещё больше не хватало внутреннего стержня и спокойствия, вместо которых была едкая злость. Может, даже хорошо, что Серёжа съебался куда подальше, ведь в ином случае шанс получить по ебалу был бы в разы выше. Не то чтобы Дима сторонник насилия, вовсе нет, но...       Но, утирая слезы со щёк, он прокручивает гадкие слова в свой адрес. А кулак сразу начинает чесаться сильнее. Более того, слова гадкие не только в его сторону, так ещё и по отношению их ребёнка.       Бля.       Ребёнка.       Смысл доходит запоздало, напоминая о моменте, как впервые Ицкову пришла в голову мысль о его чувствах к Майсу. Он ещё отнекивался первое время, типа, ну бред полный, такого не бывает и всё такое.. И сейчас будто бы ситуация повторяется, только пока что ближайшая перспектива их отношениям — если не расставание, то долгосрочная молчанка обязательно. А дальше уже и до расставания недалеко. Только вот, вопрос более важный, в нынешних обстоятельствах... А делать-то ему что?       Будто все мысли сейчас ведут его к одной точке в страшные семь букв. И времени у него мало совсем, неполный месяц, хотя, лучше, конечно, решить это как можно раньше. Только вытекающая проблема: в получении ответа не хватает одной (не) переменной в виде Серёжи, истерично и по-инфантильному убежавшего из дома. И, даже если окончательным решением будет аборт, делать его без осведомления самого что ни на есть участника процесса — неправильно и эгоистично.       Его тело — его дело, очевидная вещь, которую мама вдалбливала в голову всю сознательную и несознательную жизни, но как-то... То, что прямо сейчас растёт в Диме — имеет начало и в Серёже тоже. А это значит, что решение должно быть общим.       — Пиздец, — разочарованно выдыхает Кай и сопливо всхлипывает, с не особой уверенностью поднимаясь на ноги.       И он всё ещё злится на этого тупоголового идиота, но страх за себя и жизнь внутри сильнее, а потому он расхаживает по комнате в поисках телефона, чтобы позвонить Майсу. А ещё в надежде не прилипнуть к унитазу вновь.

***

      Серёжа идет по влажной брусчатке и нервно кусает губы, глядя в никуда.       Стыдно самую малость за сказанное Диме в порыве гнева. Ну, может он врёт, и стыдно ему не самую малость.. Сути не меняет, ведь главное — посыл.       А он кается перед Каем и хочет вину искупить, но как искупить увы не знает. Можно, конечно, завалиться домой с цветами, но тут букета не хватит, когда причина ссоры не в том, что Майс не достал белье из стиралки. Вопрос жизни и смерти, кстати, без шуток, и подойти стоило бы более ответственно.       Хотя, глупости все это, ведь где Серёжа, а где ответственность? Абсолютно полярные понятия. С другой стороны, главный шаг к решению проблемы — её осознание...       Но вот осознания, что у них с Димой есть все шансы стать новоиспечёнными родителями нет даже малейшего, потому делать пункты, находящиеся по списку дальше, идея заведомо провальная. И так то, если задуматься, будучи всегда сторонним наблюдателем, детей он любил, и проблем они ему не доставляли. Совсем другое дело свой собственный ребёнок, ответственность за которого ты несёшь куда большую, и которого ты ранее назвал исключительно Диминым.       Ну да-а, конечно. Это все от святого духа, а он сам в процессе ни в коем случае не участвовал. Так, просто, в стороне стоял.       Смешно, сука.       Но суть сейчас основная не в этом, извиниться то он извинится обязательно, вину загладит, раны залижет, хоть и пока не придумал как именно. Нужно хотя бы внутри себя решить, какое у него отношение к сложившийся ситуации.       Диму-то он любит, и любовь эта безусловная, сильная и абсолютная, и всегда смотрел сильно дальше той точки, в которой они находились в тот или иной момент. И там, конечно, на перспективу двух, пяти или еще сколько угодно лет спустя он видел себя рядом с Димой и никем больше. Главное, лишь бы вместе и под ручку.       Но в этом всём вариант в виде маленьких человечков он не рассматривал, даже если это было бы не в множественном, а единственном числе.       Возвращаясь к любви к детям — любит, да... А что на счет любви к детям от своего любимого человека?       Кажется, начинает понемногу доходить.       Серёжа присаживается на мокрую скамейку, но сейчас на влагу немного похуй, потому что мысли заняты другим: как только он задумался всерьёз, в голове почти сразу всплыла картина, охарактеризовать которую он пока не в силах.       Он представляет, как держит на руках ребёнка, и, определённо девочку, почему-то именно её, пока она жмется к отцовской груди и поднимает свои огромные зелёные глаза. Точь-в-точь Дима, только в мини-версии, и с хвостиками.       Пиздец.       Локти опираются на колени, пока руки тянутся прикрыть лицо ладонями. По щекам стекают слёзы, и Дмитриев подавляет в себе всхлипы, чувствуя себя полным идиотом. Выдуманная им девочка из головы совсем не выходит, а даже наоборот, застревает надолго, заставляя слёзы наворачиваться всё больше.       И такие решения так вот просто от одной лишь зеленоглазой девочки с хвостиками и лица Кая не принимаются, но какая уже разница, когда дома в трех километрах от этой ебучей скамейки в этом ёбанном городе любви сидит Дима в одиночестве, оставленный во всей этой послессорной обстановке. Он наверняка злится, и его нельзя за это осуждать...       

***

      До ушей доносятся противные гудки, и никогда — голос Серёжи.       Дима смотрит на время часов в телефоне и поджимает губы, чувствуя, как злость сменялась беспокойством. Серёжа всё ещё полный долбоёб, и он получит по голове в воспитательных целях, но для начала пусть вернётся домой целый и невредимый.       Он шумно выдыхает и отводит взгляд на окно, за которым продолжал идти дождь, падая крупными каплями на карниз. Представления, где Майс сейчас, нет абсолютно, а локатор в Айфоне как назло не работает, что заставляло беспокоиться лишь сильнее. И район, вроде бы, один из безопаснейших в городе, поэтому, наверное, случиться ничего плохого и не должно... Правда же?...       По коже бегут мурашки от всяких плохих мыслей и Ицков уже идет на кухню за привезенной с собой на всякий случай родной-российской валерьянкой в каплях, пока не слышит такой долгожданный шум в прихожей, а в дверном проёме — Серёжу с большим букетом французских роз.       — Дим, малыш, прости пожалуйста...       Спасибо, что живой и здоровый.