IV

      Голубые глаза смотрят слишком по-щенячьи сейчас, вызывая в Диме единственные правильные желания: обнять Серёжу, может, смять букет немного меж тел, а потом злиться несколько часов подряд на этого любимого долбоёба.       — Блять, придурок, я волновался, нахуй так делать...       Кай лезет с объятиями и шумно выдыхает, чувствуя под собой родное тело. Серёжа руку, что всё ещё держала букет, отводит в сторону, чтобы не испортить цветы, а второй приобнимает Диму за талию и целует его в лоб, шумно выдыхая. И стыдно всё ещё за сказанное, но нарушать тактильность собственноручно не хочется, особенно, когда ощущает влажный нос, уткнувшийся ему в плечо, а на собственной щеке — волосы с макушки.       Цветочную композицию аккуратно укладывают на комод у стены, а освободившаяся рука ложится на поясницу, ласково её поглаживая.       — Прости, — шепчет Серёжа Диме в макушку и отводит взгляд, прижимая тело лишь ближе к себе.       В ответ — молчание, которым на сей раз Майс довольствуется, потому что знает, что словесно получит чуть позже. Но смиренно вытерпит. Потому что любит. А ещё потому, что повёл себя, как идиот.       Он спиной чувствует, как худи сминают в ладонях, что вызывает даже лёгкую улыбку, которую он прячет в Димином плече. Оно немного дергается, и Дима отстраняется, с беспокойством оглядывая его лицо на наличие ран. Серёже это напоминает маму. От этого в груди тоскливо что-то ноет, и губы поджимаются, когда Кай отходит на шаг назад, видимо, вспоминая про обиду.       Он чуть потирает собственное предплечье, бросает взгляд на Серёжу и выдыхает, уходя в сторону кухни.       Дмитриеву сразу вспоминаются школьные годы, как после родительского собрания мама возвращалась домой, а он наоборот сбегал, избегая ссор, излишних, как казалось, нравоучений, и ругани. И сейчас почти так же: Дима как-то слишком хорошо вписывается в роль нежной и любящей фигуры в жизни каждого.       И перед тем, как скрыться за поворотом, бросает ещё один, слишком жалобный взгляд-приглашение к разговору. И Серёжа даже не думает ослушаться. Он берёт букет в руки обратно, чтобы поставить в вазу, и идёт следом. Чувствует какое-то предвкушение, волнуется, оттого руки потряхивает, и он надеется, что Дима не заметит.       Спустя минуты молчания цветы оказываются в вазе посреди столешницы, а за барной стойкой — Ицков. Ждет, кусает губы и рассматривает собственные сухие ладони. Когда напротив видит до одури родные голубые глаза немного ёрзает, видно готовится, и начинает:       — Ты долбоёб.       Серёжа мысленно кивает, точно соглашается и ждет продолжения. Аргументов против у него сегодня нет, да и не будет ближайшую неделю, что бы Кай не сказал.       — Бля, — шумно вздыхает, — я понимаю, что... Сука...       Дима протирает лицо ладонями, чувствуя, как глаза щиплет от слёз, от которых он хотел бы воздержаться в присутствии Серёжи. Хотя бы сейчас...       — Я понимаю, короче, что пиздец ситуация, и ни ты, ни я не были к этому готовы, и я понимаю, что ты не задумывался, наверное, о детях, и я тоже, и ты не готов наверняка, поэтому, ну, — к горлу подступает нервный кашель, который Дима тоже сдерживает, — я не знаю, чё мы делать будем, и... Если хочешь уйти — уходи, что бы мы не решили щас, только знай, что если съебёшься, то можешь мне больше не писать, и никаких вторых, третьих, пятых и десятых шансов, блять, не будет. Ты понял меня, придурок?       К концу своей речи у него будто бы открылось второе дыхание, и голос стал уверенней, что Серёжу, ну... Даже при всей его готовности — напугало. Он смотрит в глаза напротив на протяжении всего монолога, сам ёрзает, как Ицков минутами ранее, приподнимая отсутствующие брови в удивлении после чужих слов о его уходе. Ебать, что?       — В смысле уходи? Ты че?...       Удивление сменяется паникой, от которой сердце начинает колотиться вдвое быстрее.       — Бля, Дим, подожди, нет, я не собирался уходить, я просто... Я просто придурок конченный, прости, что съебал, и что истеричкой назвал, можешь меня побить, я не знаю, прости пожалуйста, но я не хочу уходить, я пиздец тебя люблю, и ребёнка, и, вообще...       Серёжа почти что сползает со стула на пол, грозясь приземлиться на колени перед Димой, пока в уголках глаз скапливаются слёзы. Оба молчат после последних нескольких слов и Кай задерживает дыхание. Он ожидал услышать многое, может, за проведенные в одиночестве часами, уже представил себя в роли матери-одиночки, но ни слова о любви к их ребёнку.       При всей любви к Майсу, какой бы она сильной ни была, он всегда знал, что Серёжа — придурок. Инфантильный, местами (возможно) глупый, импульсивный придурок, с которым задумываться о семье, наверное, даже не стоило. Тяжело было представить его и детей в одном помещении, в коммуникации — так вообще, нонсенс. И влюбленность в Серёжу не делала его слепым, оставляя в голове осознание о вышесказанном. С ним максимум — это кошечку. За которой ухаживать будет Дима.       Это было на перспективу реальности ну, может, месяц назад. Хотя, не мало важно, что в положении он был уже тогда. Тем не менее, теперь обстоятельства другие, и пора решать, стоит ли оно того, или с Дмитриевым рисковать лучше не надо. С другой стороны — мысль о ранее невозможном благоговейна, и случившееся имело практически поравненные с нулем шансы. Но чудо свершилось, и лишаться возможности, данной единожды — было даже страшнее, чем согласиться на неё.       — Дим, — взволнованный голос прерывает его размышления, а ладонь аккуратно приподнимает подбородок, пока большой палец оглаживает румяную щеку, по которой стекает слеза.       — Мне страшно...       Дима смотрит заплаканно и, забывая об обидах, жмётся к Серёжиной груди, обнимая. И он чувствует его страх, когда под пальцами спина подрагивает, которую он мягко гладит. Серёже и самому страшно, честно говоря, но Каю нельзя о таком думать сейчас и лишний раз переживать за и так проебавшегося ранее Дмитриева. Главное — оберегать и любить Диму, а остальное подождет. Справится и сам.       — Ну тише, малыш, — он шепчет на ухо и мягко целует в скулу, ласково поправляя волосы, — не бойся, я не уйду никуда...       По кухне раздается всхлип и зелёные глаза смотрят с надеждой и всеобъемлющей любовью даже со всеми переживаниями, отчего у Майса, кажется, сердце разрывается. И уже не вдвое, даже не втрое стыдно от своего поведения днем, именно из-за которого Дима сейчас с надрывом плачет.       — Дим, ну солнце, — большими пальцами он аккуратно стирает влагу с лица и со всей нежностью целует чужой лоб в попытке успокоить, — не плачь, пожалуйста, тебе нельзя волноваться, ну...       — Прости, — он опять всхлипывает и старается стереть слёзы сам, стыдливо пряча лицо, когда отворачивается.       Ицков, вроде как, успокаивается и лижет пересохшие губы, глядя в пол.       — Дим, бля, — волнуется, пиздец как волнуется, — прости меня, пожалуйста, я... Я правда идиот, мне не нужно было съёбывать сразу...       Сдержать новый поток слёз оказывается тем ещё испытанием, но Дима старательно держится.       — Я любое твое решение приму, давай всё-таки обсудим, но я... Если ты захочешь оставить его, то я поддержу тебя, и... Вот, короче, бля, прости, я слишком много хуйни говорю...       — Ты хочешь ребёнка, Серёж? — будто остальные слова прошли мимо ушей.       — Ну... Да? — Майс заметно теряется, как-то по-глупому не решаясь говорить напрямую.       Дима молчит и раздумывает, отводя взгляд в сторону. Он и сам, видно, переживает не меньше Серёжи, немного дрожит, что заставляет подняться и взять с дивана в гостиной плед. Ткань аккуратно ложится на плечи, а на макушке остается ласковый поцелуй, потому в груди чувствуется трепет от ласок и заботы, по которым за весь день он слишком изголодался.       — Я просто, не знаю... Когда съебал, сидел где-то на улице и подумал, типа, представил, как бы держал на руках нашу дочь... И у неё знаешь, были бы глаза такие зелёные, прям как у тебя, и, бля, совсем хуёво стало... Я, может, дохуя безответственный и полный долбоёб, но... Я готов стараться ради тебя, Дим, и ради него тоже...       Пиздец.       Слёзы от таких слов подступают опять, и Дима, честно, чувствует себя конченной шизичикой, истеричкой, да кем угодно, потому что уже становится немного кринжово. Ебать, это чё за эмоциональный всплеск?       — Эй, ты чего? — волнуется Серёжа, испуганно хлопая глазками. — Я что-то не так сказал?...       — Нет, прости, — он шумно выдыхает и, вроде как, плач отступает вновь.       И нужно будто бы сейчас что-то сказать, поставить точку в этом разговоре, решить, наконец, что им делать, но чё-то как-то.. Не идет. Оба молчат, думают о своем, а как — итог об одном и том же. Хотя, вроде как, Серёжа выразил желание стать отцом (в голове всё ещё не укладывается), но внести ясность стоит, а то вдруг что...       — Тогда что?...       Майс поджимает губы и смотрит своими глазами с надеждой, а ещё верой и любовью, на Диму, что аж в груди щемит. И, сомнений не возникает, хотя тоже зря, и он сам сейчас поступает как долбоёб, принимая серьезные решения, руководствуясь молящим взглядом этих бейби-блу айс.       Оба, всё-таки они твины, а ещё полные идиоты, не говорят ничего, оставляя их немое согласие висеть где-то в воздухе их снятых парижских апартаментов. Ну, главное, что возражений ни у кого не возникает, ведь правда? Не то чтобы Дима считает правильным, что о жизни нового человека они решают вот-так, но, кажется, они по-другому и не умеют.       — Иди сюда, — выдыхает Майс и раскрывает руки для объятий, чуть наклонив голову вперёд в неком смирительном жесте.       Ицков ведётся, будто бывает иначе, и жмется к своему любимому Серёже, почти что незаметно оставляя пару поцелуев на его костлявом плече.       — Я пиздец скучал, — он шепчет куда-то в каштановые волосы и ласково гладит его по спине, — прости, реально...       — Ну все, заткнись, пожалуйста.       Дима тихо хмыкает и жмется сильнее, укладывая подбородок все туда же, на плечо. Серёжа на такие слова только улыбается широко и выдыхает, чувствуя, как внутреннее напряжение отступает. О том, что самое сложное только впереди, думать конкретно сейчас не хочется.       Рука поднимается с поясницы на макушку и ладонью приглаживает волосы, отчего Дима ластится только сильнее, тихо выдыхая куда-то Серёже над ухом.       — Пойдем ляжем, м? — пальцы скользят под ворот майки, гладят кожу, заставляя Кая гнуть спину. Плед с его плеч спадает им в ноги, но поднимать его никто не собирается.       Оба уходят в спальню, укладываются под одеяло и ноги сразу по привычке переплетают, а Серёжина ладонь аккуратно ложится Диме на живот. Тот от такого вздрагивает немного и прикусывает губу, не то чтобы привыкнув, чтобы его живот гладили. Ну, привыкай, Димуль.       — Я тебя очень люблю, правда, — лбы упираются друг в друга и Серёжа оставляет легкий поцелуй на губах, не убирая руки.       Она продолжает мягко гладить, так, будто от этих наглаживаний пузо резко вырастет и они прочувствуют все прелести беременной жизни. Хотя, торопиться не к чему. Каю бы для начала справиться с токсикозом, который на периферии оставался всегда противной тошнотой (спасибо, что пока не воротило от Серёжи), да осознать, на что он, блять, согласился.