⒈|Глава 3. Мысль о побеге

4 сентября 1979 год, Национальная лаборатория Хоукинса, Индиана. Гвен сидит в углу Радужной комнаты, найдя книжку о шахматах. Она помнит, как просила своего папу хотя бы о чем-то новом, чтобы развиваться в шахматах, которые полюбила, особенно благодаря одному санитару. За три года она и Генри значительно сблизились, фактически стали друзьями. Он учил её контролировать силу, говорил, что рано или поздно Три и его друзья нападут на кого-то: и это будет либо сама Гвен, либо Одиннадцать. Гвен не нравился ни один вариант, поэтому она училась каким-то приемам на своей игрушке. Рвала подушки, одеяла. Все равно знала, что на следующий день появятся новые, такие же стерильно чистые, как и все здесь.  Она стала сильнее, чем когда-либо. Бесконечные тесты — и всегда самый высокий результат. Она видела на себе взгляды детей, чувствовала их затылком, они будто проникали под её кожу. Но Гвен знала — они более слабы, чем она. И она даст отпор, когда это время настанет. В первый год она видела, как Генри заговаривал с ней раз в несколько дней после их очередной партии. Она говорила папе в лицо о том, чтобы он перестал издеваться над Генри, и что он стал ее другом, который понял. И тогда все прекратилось. Как будто её папа просто устал, как Гвен заступается за санитара, отчего позволил им дружить, хотя явно был против настолько, насколько это возможно.  Благодаря Генри она учила новые техники партий. У неё создалось ощущение, что Генри знает почти все.  Он рассказывал ей о самой лаборатории, о том, как он жил. О Папе, о его отношению к детям и к самому Генри. И Гвен слушала и ужасалась, ведь с каждым днем узнавала о собственном отце все больше и больше, и что самое главное, она верила Генри. Каждому слову.  Дверь в комнату открывается, и в ней появляется Одиннадцать. Оглядывается по сторонам, её взгляд останавливается на Гвен, которая неотрывно смотрит на неё. На самом деле, эта девочка проснулась довольно таки поздно. Уже почти десять, хотя обычно именно Одиннадцать просыпается рано. Может быть в силу возраста, а может быть просто расстроена. Она снова завалила тест, который был вчера, и Три с его друзьями открыто смеялся ей в лицо.  Когда Гвен уже хочет отвести взгляд дверь снова открывается, и входит Генри.  — Смотрите, кто наконец-то появился, — он проходит в середину комнаты, обойдя Одиннадцать. — и кто это у нас сегодня соня?  — Извини, — говорит она негромко, неосознанно копируя позу Генри, уже знакомую Гвен: руки сцеплены внизу. — у меня будут проблемы?  — Проблемы? Нет, — он качает головой. Со своего места Гвен не видит выражения его лица, но слышит еле уловимое удивление в голосе. Она не отрывает от них взгляда. — Нет, с чего ты взяла? Ты пропустила все веселье. Скоро начнутся занятия. Это явно подействовало на неё: выражение лицо Одиннадцать изменилось, она опустила голову. Не хочет снова быть последней. Внутри себя Гвен тоже этого не хочет.  — Эй, — зовет её Генри. — Тебе не о чем беспокоиться. Сегодня у тебя все получится. Я уверен.  Девочка не успела ответить. Дверь в комнату открылась в третий раз, и в появился Папа. Гвен убрала книгу на место и встала в строй напротив Одиннадцать.  — Доброе утро дети. — Доброе утро, Папа! — слышится гул лабораторных детей.  — Доброе утро, папа, — повторяет за ними Гвен.  — Как мы себя чувствуем?  — Хорошо, Папа! — Хорошо, папа, — говорит Гвен, едва удерживаясь от раздраженного вздоха. Получив взгляд Генри, она увидела ухмылку на его лице — будто уловил её желание. Она улыбнулась в ответ.  — Хорошо. Двенадцать, будь добр, открой дверь, — говорит он мальчику в самом начале строя. Он послушно открывает её с механическим «да, Папа», и все ребята, вместе с Гвен и Одиннадцать выходят в коридор.  Ещё одно испытание такое же, как и тысяча предыдущих. Это то, что Гвен может вытерпеть. 

***

Как только Генри, надевший на неё шапочку, состоящую из электродов, папа разрешил ей начать, хотя Гвен чувствовала его напряженный взгляд на себе. Эти последние года она любила своеобразно «злить» своего папу: заставляла лампочки лопаться вдребезги, разрываться банки, поднимала охранников в воздух. Откровенно говоря, бунтовала против папы и всей лаборатории в целом. Но все же, решила попробовать сосредоточится.  Она закрывает глаза. Через секунду первые три лампочки из пятнадцати загорелись, находящихся в круге. Ещё через несколько секунд загораются абсолютно все. Все дети, папа и Генри наблюдают за ней. Гвен абсолютно не напрягается. Единственное, что её выдает, это нахмуренные брови, выдающие ее концентрацию, которую она научилась контролировать и не терять. Лампочки переливаются светом одна за другой, создавая танец из лучей. Она продолжает делать это несколько минут, дожидаясь, когда папа остановит её. — Стоп, — говорит он. Она резко выдыхает, открыв глаза. Лампочки гаснут одновременно. — Молодец, Два. Замечательно. Он дает Гвен конфету, одаривая её взглядом, полным восхищения. Фальшивого или нет — трудно сказать. Гвен улыбается для него, взяв конфету и вернувшись в строй. Скорее всего, она отдаст её кому-то из младших детей, как она делала обычно. — Итак, какой смельчак у нас следующий? — спрашивает Папа для остальных, подняв руку с очередной конфетой. Почти одновременно самые младшие дети подняли руки.  Их просьбы попробовать были почти одинаковыми: тональность голоса, энтузиазм на их лицах. Лаборатория с самого рождения действовала на них, превращая просто в лабораторных крыс, желающих получить угощение и оправдать ожидания своего мучителя. Просто для них Папа — не ужас и не опасность, не врун — просто Папа, уже приняв его как настоящего.  — Одиннадцать?  Дети опускают руки, повернув головы на девочку, стоящую в самом конце строя. Она поднимает голову со знакомой тревогой на лице — как будто уже чувствует, что проиграет в этой битве. Как однако просто заманить ребенка конфетой, которую они получали сотни раз до этого: Гвен молча наблюдает, как Генри проделывает все те же самые процедуры, пробормотав ей что-то про концентрацию. Вероятно, чтобы она держала свое сознание в контроле и не теряла силу.  И вот, «веселье», как выражается Три начинается, хотя не является таковым: Одиннадцать заметно напрягается, смотря на круг из лампочек, но как она не пытается, ни одна из них не загорается. Она вскрикивает, когда выдыхается окончательно. Гвен слышит смешки других детей, и это бесит её.  — Зачем он вообще с ней возиться? — шепчет Три своему другу Четыре, и оба тихо хмыкает. Гвен смотрит на него предупреждающим взглядом, которого он не видит — а если и видит, то не придает значения.  — Тихо.  Генри и сам появился так тихо, что Гвен совсем его не заметила. Но затем Три вздрагивает, отвернувшись от друга, и опять смотря на Одиннадцать.  Пока Папа разговаривает с девочкой, Гвен не выдерживает и слегка наклоняется к Три, не отрывая взгляда от Одиннадцать.  — Тебе самому не надоело обижать слабых?  Три удивленно замер, но затем тихо прыснул.  — Тебе то какое дело? Думаешь, раз самая сильная можешь поставить меня на место?  — Просто перестань. Нельзя обижать тех, кто слабее тебя.  — Услышал, но не приму к сведению, уж прости.  — Эй, — снова говорит Генри, хмурясь. Гвен тихо вздыхает, но затем замирает, когда видит, что одна из лампочек загорелась. Несильно, прерывисто, но загорелась. Получилось. У неё получилось!  Гвен даже удивлена тому, что улыбается — возможно, немного глупо для шестнадцатилетней девочки, но сейчас эти её не волнует. У Одиннадцать действительно получилось. — Вот так, — слышит она голос папы. — а теперь запусти.  Но триумф длился недолго — через полминуты все исчезло.  — Бестолку.  Голос Три кажется, раздражает Гвен даже больше, чем она думала, но она упорно молчит.  — Ничего страшного. Возвращайся в строй, Одиннадцать. Она встает и на ватных ногах возвращается обратно.  Испытание проходит каждый: у кого-то результат лучше, у кого-то хуже, но и у кого нет таких результатов, как у Одиннадцать, либо у Гвен. Не хуже и не лучше. 

***

— Три меня бесит. Очередной вечер в комнате Гвен с Генри. Она сидит на кровати и смотрит на слоненка, который подвешен в воздухе благодаря ей. Генри приподнимает бровь.  — Что ты имеешь ввиду?  — Ты прекрасно знаешь, что. Он обижает Одиннадцать, так нельзя! И с каждым днем тут все хуже и хуже.  — Хм, — Генри задумчиво смотрит на слоненка, взяв его в руку. — я согласен с обоими протестами. Помнишь, я говорил о побеге?  Гвен молча кивает, смотря на Генри более внимательно.  — Ты знаешь как?  Генри тоже молча кивает. Он кладет слоненка Гвен на колени, а сам садится рядом и понижает голос до шепота.  — Через четыре дня. У меня есть карта, которая открывает одну из дверей, но у меня есть одно предложение, — говорит он. — мы заберем Одиннадцать.  Гвен удивленно смотрит на него.  — Они перестанут её щадить, — продолжает Генри, его голос становится серьезнее. — к тому же, ты ведь сказала, что всегда пойдешь за мной?  Он улыбается, глядя на Гвен. Она медленно кивает. — …Да.  Он улыбается, дотронувшись до ее игрушки на коленях. Простой и потрепанный слоник — игрушка, которую папа принес ей тогда, как только она попала сюда. Ещё до аварии у неё был подобный — но в той машине она ехала вместе с ним, и к сожалению он сгорел, поэтому папа заменил его. Заменил. Звучит ужасно. — Я поговорю с Одиннадцать, — говорит Генри, встав. — я уверен в том, что она согласится на эту затею.  Гвен кивает, сжав слоненка.  — Ты уверен, что все получится?  Он кивает.  — Уверен. Доброй ночи, Гвен.  — Доброй ночи, Генри.  Когда дверь за ним закрывается она ложится в кровать, укрывается одеялом и отворачивается к стене.  Мысль о побеге сидит в голове Гвен очень долго. Белые стены с плиткой, тесты, косые взгляды детей, вранье папы. Папа. Её папа, который почти никогда не говорит правду. Слова Генри действительно имеют смысл.  Однажды он рассказал ей, что он и есть тот самый, загадочный Один, о котором говорят дети и санитары. Просто Папа заглушил его способности датчиком, а сам назначил санитаром, никогда и не планируя его выпускать. Датчик видит, где Генри находится. Полный контроль и никакой свободы. Камеры везде.  С мыслями о побеге Гвен засыпает в тревожном сне. Четыре дня. Четыре дня, после которых все изменится.  В хорошую, или плохую сторону — ей остается лишь гадать. В этой лаборатории много чего непредсказуемо.