3.|Глава 10. Воин

19 июня 1983 года, Хоукинс Она перестала считать дни. В этом не было смысла. Раньше она отмечала их найденным карандашом на стене дома — маленькие чёрточки, которые складывались в недели, месяцы, годы. Способ помнить, что время всё ещё идёт. Что она всё ещё жива. Теперь стена была пуста. Гвен не прикасалась к карандашу с того дня, как вернулась в Замок Байерса и нашла его пустым. Она сидела на полу заброшенного дома, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на свои руки. Руки, которые могли убивать тварей. Руки, которые не смогли защитить. Руки, которые теперь казались ей чужими. Мысли текли вяло, как отравленная вода в тех лужах, из которых она добывала питьё. «Ты не смогла его спасти». Она закрыла глаза. «Ты не смогла спасти маму. Не смогла спасти детей в лаборатории. Не смогла спасти Уилла». Список был длинным. Слишком длинным для её лет. Она составляла его мысленно каждую ночь, лёжа без сна, глядя в потолок, покрытый трещинами и плесенью. Каждое имя — как гвоздь, забитый в грудь. Мать. Элизабет Бреннер. Женщина со светлыми волосами и тёплыми руками, которая пела фальшиво и смеялась так, что заражала смехом всех вокруг. Она умерла на месте аварии. Гвен не пустили к ней, да и она была в тяжелом состоянии, почти на волоске от смерти. Отец сказал, что так надо. Что он сделает всё, чтобы Гвен выжила. И он сделал — влил ей кровь Генри, превратив в нечто среднее между человеком и оружием. Номер 002. Номер Три. Номер Четыре. Номер Пять. Дети, которых она помнила по именам, но не по лицам — лица стёрлись за годы одиночества. Они боялись её, но не показывали. Сторонились. Шептались за спиной. Но они были детьми. Невинными. А теперь они мертвы — все до единого. Генри убил их в тот день, 9 сентября 1979 года. Уилл. Уилл Байерс. Двенадцатилетний мальчик, который клал голову ей на колени и спрашивал разрешения. Который рассказывал о маме, о брате, о друзьях. Который верил ей. Который сказал, что она хорошая. Мёртв. Гвен открыла глаза. — Хватит, — сказала она вслух. Её голос прозвучал глухо в пустой комнате. — Хватит. Но мысли не останавливались. Они никогда не останавливались. Она поднялась и вышла наружу. Лес встретил её привычной тишиной — той самой, что когда-то была просто фоном, а теперь стала давящей, удушающей. Гвен шла, сама не зная куда, просто чтобы двигаться. Просто чтобы не сидеть на месте и не сходить с ума. «Ты всегда будешь одна». Она стиснула зубы. Снова этот голос. Генри. «Ты этого заслуживаешь». Она шла быстрее. — Заткнись, — прошептала она. «Ты — монстр». — Заткнись! Она закричала, и эхо разнеслось по мёртвому лесу, отражаясь от искажённых деревьев. Гвен упала на колени, зажимая уши руками, но голос звучал не снаружи — он звучал внутри. В самой глубине её сознания. Там, где она не могла его заглушить. «Ты моя, Гвен. Ты всегда была моей». — Я не твоя! — закричала она, и слёзы потекли по щекам. — Я не твоя! Оставь меня в покое! «Ты никогда не будешь свободна». Гвен зарыдала — настолько громко впервые за много лет, впервые с того дня, как умерла мать. Она рыдала, уткнувшись лицом в холодную, пахнущую гнилью землю, и не могла остановиться. Слёзы текли и текли, смешиваясь с пеплом, и ей казалось, что она выплачет всю себя, до дна, до пустоты. Когда слёзы закончились, она осталась лежать на земле, опустошённая, разбитая. Голос в голове затих, но она знала, что он вернётся. Он всегда возвращался. Гвен села, вытерла лицо рукавом кофты и посмотрела на серое небо. — Я выживу, — сказала она вслух. — Назло тебе. Назло всему. Это была ложь. Она не знала, зачем выживать. Не знала, ради чего. Но что-то внутри неё — упрямое, злое, несломленное — отказывалось сдаваться. Может быть, это была та самая частица Генри, которую отец ей перелил. Может быть, что-то другое. Но она цеплялась за это что-то, как утопающий цепляется за соломинку. Она поднялась и пошла обратно в дом.

***

Дни — хотя это не были дни — сливались в один бесконечный серый поток. Гвен просыпалась, ела то, что удавалось найти, проверяла ловушки, убивала тварей, которые подходили слишком близко, и ложилась спать. Иногда она разговаривала сама с собой — просто чтобы слышать человеческий голос, даже если это был её собственный. Генри приходил часто. Сначала — раз в несколько недель, как она примерно прикидывала. Потом чаще. Теперь он появлялся почти каждую ночь, проникая в её сны, нашёптывая свои ядовитые истины. Иногда он просто говорил с ней — спокойно, вкрадчиво, как в те времена, когда она была его ученицей. Иногда он показывал ей образы. Иногда он заставлял её голову раскалываться от боли, просто чтобы напомнить, кто здесь главный. Но голос по-прежнему оставался тем, каким она его помнила в лаборатории. В каком-то смысле это было лучше того искаженного, глубокого голоса, от которого всегда шел мороз по спине. «Ты слаба, Гвен». «Ты ничто без меня». «Ты никогда не выберешься». Она научилась отвечать. Сначала — шёпотом, сквозь стиснутые зубы. Потом — громче. — Ты врёшь. «Я никогда не лгал тебе». — Ты солгал об Уилле. «Я сказал тебе правду. Он мёртв». — Я не верю тебе. «Твоя вера не имеет значения. Ты не смогла его спасти. Ты никого не можешь спасти». Она зажимала уши, но это не помогало. Его голос проникал сквозь любые барьеры, как вода просачивается сквозь трещины в камне. Однажды — она не знала, сколько времени прошло, может быть, месяц, может быть, год — она не выдержала. — Что ты хочешь от меня?! — закричала она в пустоту леса. — Зачем ты мучаешь меня?! Убей меня или оставь в покое! Тишина. А потом — тихий, почти ласковый шёпот: «Я не хочу тебя убивать, сестра. Ты — моё величайшее творение. Ты нужна мне. Когда ты поймёшь это, когда ты примешь свою природу... тогда боль прекратится. Тогда ты станешь свободной». — Свободной? — она горько рассмеялась, больше походило на хрип. — Ты называешь это свободой? «Я называю это порядком. В хаосе этого мира только я могу дать тебе цель». Гвен покачала головой. Она больше не кричала — не было сил. — У меня была цель, — сказала она тихо. — Я хотела защитить его. И ты отнял её у меня. «Он был слаб. Идеальный сосуд. Он был недостоин твоей защиты». — Он был ребёнком! — её голос все таки сорвался. — Ему было двенадцать! «И он умер. Как умирают все слабые. Ты сильная, Гвен. Ты выжила. Ты всегда выживаешь». Она закрыла глаза. — Я не хочу быть такой. «Но ты такая. И ты не можешь изменить это». Гвен не ответила. Она просто стояла и ждала, пока голос затихнет. Это всегда заканчивалось одинаково — он говорил, она слушала, а потом он уходил, оставляя её одну, с головной болью и пустотой внутри. Но сегодня что-то было иначе. Сегодня боль не ушла. Она нарастала — резкая, пульсирующая, словно кто-то сверлил ей висок изнутри. Гвен схватилась за голову и рухнула на колени. Перед глазами поплыли тёмные пятна. «Ты чувствуешь это? — голос Генри звучал почти нежно. — Это моя сила. Моя кровь в тебе. Ты — часть меня. И ты всегда будешь частью меня». — Убирайся, — прохрипела она. — Убирайся из моей головы. «Как пожелаешь. Но я вернусь. Я всегда возвращаюсь». Боль отпустила так же внезапно, как началась. Гвен осталась стоять на коленях, тяжело дыша, чувствуя, как течёт кровь из носа. Она вытерла её и посмотрела на свою ладонь. Красная. Настоящая. — Я не твоя, — прошептала она. — Я не твоя… Она повторяла это снова и снова, как мантру, как молитву, как заклинание против тьмы. Но тьма не уходила. Она никогда не уходила.

***

Гвен не помнила, когда впервые попробовала. Кажется, через несколько месяцев после того, как нашла Замок Байерса пустым. Или, может быть, через год — время в этом месте было вязким, как болотная трясина, и таким же тёмным. Дни тянулись бесконечно, и она часто теряла счёт, просыпаясь и не зная, сколько часов или суток прошло с тех пор, как она в последний раз закрывала глаза. Но она помнила, зачем попробовала. Она хотела найти Уилла. Генри учил её этому когда-то — в те времена, которые она теперь вспоминала с отвращением и странной, болезненной ностальгией. Так она видела разговор Генри и Одиннадцать накануне резни. Он сидел напротив неё в её белой комнате, такой же спокойный и сосредоточенный, как всегда, и объяснял, как работает Пустота. «Это не место, — говорил он, и его голос звучал мягко, почти ласково. — Это состояние сознания. Ты закрываешь глаза, отключаешь всё лишнее, и твой разум проецируется в общее ментальное пространство. Там, в этой пустоте, можно найти любого человека, если достаточно хорошо знаешь его. Достаточно сильно о нём думаешь». Гвен тогда была ребёнком — тридцать, может быть, четырнадцать лет. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами и верила каждому слову. Она ещё не знала, кто он такой на самом деле. Ещё не знала, что он сделает с ней и с остальными. «Ты должна сосредоточиться на человеке, — продолжал он. — Вспомнить его лицо, голос, запах, всё, что с ним связано. И тогда Пустота приведёт тебя к нему. Ты увидишь его, где бы он ни был. В любом мире. В любом измерении». Она научилась. Не сразу — на это ушли месяцы тренировок, сотни попыток, головные боли, которые длились сутками, сокрытие от папы — но она научилась. Генри хвалил её тогда. Говорил, что она способная. Что она далеко пойдёт. Что она — его лучшая ученица. Теперь эти воспоминания вызывали у неё только желчь в горле. Но навык остался. Он никуда не делся, как не делось умение убивать телекинезом или чувствовать приближение тварей. Навык был частью её — такой же неотъемлемой, как татуировка 002 на запястье. И однажды она решила его использовать. Это было трудно. В этом мире не было нормальной тишины — всегда что-то шуршало, выло, скрежетало вдалеке. Не было покоя — всегда нужно было быть начеку, ждать нападения, следить за окружением. Но Гвен нашла способ. Радио. Она нашла его в одном из заброшенных домов — старое, пыльное, с треснувшим корпусом. Она не была уверена, что оно вообще работает. Но когда она покрутила ручку настройки, из динамика послышался треск помех — белый шум, шипение, смесь всех частот одновременно. Этот звук был идеальным. Гвен помнила, как Генри учил её: чтобы войти в Пустоту, нужно отключиться от внешнего мира. Тишина помогает, но полная тишина бывает редко. А белый шум — постоянный, ровный, лишённый смысла — подходит почти так же хорошо. Он заглушает мысли, стирает границы сознания, позволяет скользнуть глубже — туда, где нет ни леса, ни монстров, ни этого проклятого черного неба с раскатами грома. В лаборатории она обычно включала воду в раковине, которая сейчас очень напоминала этот белый шум. Она устроилась в углу дома, прижавшись спиной к стене. Радио стояло рядом, тихо шипя помехами. Гвен закрыла глаза. Медленно выдохнула. Сначала — темнота. Всегда темнота. Потом — ощущение падения. Мягкого, невесомого, как будто она погружается в воду, только вода эта была не мокрой, а какой-то... никакой. Пустой. Бесконечной. А потом — Пустота. Она раскинулась вокруг неё — бесконечное чёрное пространство, покрытое тонким слоем воды. Небо и земля сливались в одно, и невозможно было понять, где верх, а где низ. Тишина. Настоящая, абсолютная тишина — такая, какой не бывает в реальном мире. Гвен стояла посреди этой пустоты и думала об Уилле. Она вспоминала его лицо — худое, бледное, с большими карими глазами. Вспоминала его голос — тихий, но такой живой, когда он рассказывал о маме и друзьях. Вспоминала, как он положил голову ей на колени и сказал: «Мама разрешает мне так делать, когда мне кошмары снятся». Она вспоминала всё это, и Пустота начинала отзываться. Вода под ногами зарябила. Где-то вдалеке, на самом краю этого бесконечного пространства, начал формироваться образ. Сначала — размытый, как отражение в мутной воде. Потом — чётче. Ещё чётче. Она увидела очертания комнаты. Не этой — другой. Той, что была в реальном мире. Светлой. Живой. Там горели лампы, там были люди, там... А потом всё исчезло. Резкая боль пронзила её голову — такая сильная, что она вскрикнула и вылетела из Пустоты, как пробка из бутылки. Радио взорвалось помехами. Гвен схватилась за виски, пытаясь унять пульсирующую боль. «Нет, — прошелестел голос Генри в её сознании. — Ты не найдёшь его». — Почему? — прохрипела она. — Почему ты не даёшь мне увидеть его? «Потому что он мёртв. Там нечего видеть». — Тогда почему ты блокируешь меня?! Ответа не было. Только тихий, почти довольный смех, который эхом отдавался в её черепной коробке. Гвен ударила кулаком по полу. Затем ещё раз. И ещё. Пока костяшки не начали кровоточить. Она пыталась снова. Много раз. Каждый раз, когда она входила в Пустоту, думая об Уилле, образ начинал формироваться — и каждый раз боль возвращала её обратно. Генри был сильнее её в этом пространстве. Он контролировал его так, как она не могла. И он не давал ей даже шанса. «Ты не получишь эту надежду, — шептал он. — Надежда делает тебя слабой. А я хочу, чтобы ты была сильной». — Я ненавижу тебя, — отвечала она. «Знаю». Она пробовала разные способы. Пробовала входить в Пустоту в разное время — может быть, Генри отвлекался, может быть, ослаблял контроль. Пробовала менять частоту на радио, надеясь, что другая волна помех собьёт его с толку. Пробовала концентрироваться не на лице Уилла, а на его голосе, на его ружье, на его Замке — вдруг так будет труднее заблокировать. Ничего не работало. Каждый раз — боль. Каждый раз — его сухой смех. Каждый раз — пустота, которая оставалась пустотой. В конце концов она перестала пытаться. Не потому что сдалась — она никогда не сдавалась. А потому что поняла: он не даст ей увидеть Уилла. Никогда. Что бы она ни делала. И от этого было больнее всего.

***

Со временем она привыкла. Человеческий разум устроен так, что может привыкнуть почти ко всему — к боли, к одиночеству, к голосу в голове, который нашёптывает тебе самые потайные страхи. Гвен научилась жить с этим. Научилась отличать свои мысли от его. Научилась ставить ментальные блоки — достаточные, чтобы сохранять рассудок. Она больше не кричала на голос. Это отнимало слишком много сил. Вместо этого она говорила с ним, чаще мысленно. Странно, но это помогало. «Ты сегодня рано», — думала она, просыпаясь от знакомого покалывания в затылке. «Я скучал по тебе, сестра». «Не называй меня так». «Но ты моя сестра. Моя кровь течёт в твоих венах. Мы связаны. Навсегда». Гвен садилась на своей импровизированной постели и смотрела в окно на темное небо. «Что тебе нужно?» «Просто поговорить. Тебе ведь так одиноко». «Ты убил всех, с кем я могла бы говорить». «Они не понимали меня. Ты понимаешь». «Я не понимаю тебя, Генри. Кажется, я никогда тебя не понимала. Я просто... была рядом». «Этого достаточно». Иногда они говорили часами. Гвен ненавидела себя за это, но в каком-то извращённом смысле эти разговоры спасали её от безумия. Генри был чудовищем, но он был единственным, с кем она могла поговорить. Единственным, кто знал её — настоящую, со всеми её тёмными углами и сломанными частями. «Почему ты не убьёшь меня?» — спросила она однажды. «Потому что ты — единственное, что у меня осталось. Единственное, что имеет значение». «Одиннадцать жива». Пауза. Она почувствовала, как его сознание дёрнулось — впервые за долгое время она застала его врасплох. «И с чего ты это взяла?». «Ты проговорился. Когда злился. Ты сказал, что она сбежала ещё год назад. Что она сильнее, чем ты думал». «Она — ничто. Она предала меня. Ты — моё настоящее творение». «Но она жива. И она победила тебя». Боль пронзила её голову — острая, как удар ножа. Гвен вскрикнула, хватаясь за виски, зажмурилась. «Никогда не говори так. Ты слышишь меня?» — Слышу, — выдавила она сквозь зубы вслух. Боль отступила, она охнула от облегчения. «Я не хочу причинять тебе боль, Гвен. Но ты должна понимать своё место. И когда я вернусь, когда настанет мой час, ты будешь рядом со мной. Добровольно или нет». Гвен не ответила. Она просто легла обратно на одеяло и закрыла глаза. Но внутри, глубоко, там, куда он не мог дотянуться, она знала: она никогда не будет его. Никогда.

***

3 ноября 1984 года, Хоукинс Это случилось примерно через год после того, как она нашла Замок Байерса пустым. Или, может быть, через два. Она просто знала, что прошло много времени. Она была в лесу, проверяла ловушки, когда услышала звук. Не рёв монстра, не шум бури — механический гул. Такой, какого она не слышала с тех пор, как попала сюда. Гвен замерла. Прислушалась. Гул доносился с востока. Оттуда, где находилась старая лаборатория — или, по крайней мере, её зеркальное отражение в этом мире. Она двинулась на звук, бесшумно ступая по мёртвой траве. Чем ближе она подходила, тем громче становился гул. А потом она увидела его. Человека. Настоящего, живого человека. В защитных костюмах — с герметичным шлемом и баллоном за спиной. Он двигался по лесу, освещая путь фонарем, и что-то тащил за собой — ящик. Гвен спряталась за деревом и наблюдала. Её сердце колотилось так громко, что она боялась, что он услышит. Человек. В этом месте. Впервые за... сколько? Три года? Четыре? Она разглядывала его костюм, его оборудование, его манеру двигаться. Он говорил о чем-то по рации. Что-то в этом было знакомым. Слишком знакомым. Лаборатория. Это был человек из лаборатории. Не тот, кого она знала лично — те, наверное, давно уволились или умерли. Но стиль был тот же. Та же военная чёткость движений. Та же техника. Тот же холодный профессионализм. Человек её отца. Или, может быть, не её отца — она не знала, жив ли он, — но точно человек из той же организации. Гвен почувствовала, как внутри закипает ярость. Он пришел сюда. В её мир. Он, который создал её с остальными, который мучил её, который превратил её в оружие. Не он конкретно. Он направился в сторону старого генератора — одного из тех, что ещё сохранились в этом районе. Он подключил кабели, нажал какие-то кнопки, и генератор загудел, оживая. Гвен действовала раньше, чем успела подумать. Она вышла из укрытия. Бесшумно. Как хищник. Как тень. Рабочий не успел даже обернуться — сила оторвала трос и потянула его за собой, он начал кричать. С силой врезавшись в дерево её сила уже сомкнулась на его горле. Он захрипел, пытаясь вырваться, но Гвен держала крепко. Телекинезом она прижала его к кроне дерева и заглянула в глаза через стекло шлема. — Кто ты? — спросила она. — Зачем ты здесь? Он не ответил. Только смотрел на неё расширенными от ужаса глазами и тяжело дышал. — Отвечай. — её голос был холодным, как сталь. — Ты из лаборатории? Он молчал. Гвен почувствовала, как её терпение иссякает. — Я задала вопрос. Рабочий открыл рот, но не произнёс ни слова. Может быть, он не мог говорить от страха. Может быть, ему было приказано молчать. Может быть, он просто не понимал, что происходит. Скорее третье. Гвен ждала. Секунду. Две. Три. Ничего. Она вздохнула. — Ясно, прости. И одним движением свернула ему шею. Хруст. Тело обмякло. Гвен отпустила его, и оно рухнуло на землю. Почти как убить Демогоргона. Она стояла над ним, глядя на безжизненное тело, и ничего не чувствовала. Совсем ничего. Раньше — в другой жизни — она бы ужаснулась. Раньше она бы плакала, дрожала, корила себя. Но та Гвен умерла. Осталась эта — холодная, пустая, бесчувственная. Она больше не могла привязываться к людям. Не могла сочувствовать. Не могла чувствовать. Это было... удобно. Она наклонилась и обыскала тело. Никаких документов. Никаких опознавательных знаков. Только оборудование и оружие. Она забрала нож — хороший, острый, явно лабораторного производства — и рацию, хотя сомневалась, что та здесь работает. Но услышала треск. Затем голос. Мужской. — Эй, ты там как? — Не смейте соваться сюда. — проговорила она обманчиво спокойным голосом.  — Что?! Она кинула рацию рядом с телом. Возможно, какая-нибудь тварь его съест. Гвен скрылась в лесу, растворилась в тенях, как делала это сотни раз до этого. — Вы не получите меня, — прошептала она. — Никогда.

***

Прошло ещё несколько дней — или недель, она не была уверена. Гвен продолжала жить, как жила: проверяла ловушки, искала еду, разговаривала с Генри, когда он приходил, и молчала, когда его не было. Но что-то изменилось. Она почувствовала это раньше, чем поняла. Какое-то напряжение в воздухе. Вибрация, идущая откуда-то из глубины. Этот мир — её мир — всегда был живым. Он дышал, двигался, менялся. Но сейчас он... трещал по швам. Гвен стояла на опушке леса, когда земля задрожала у неё под ногами. Сначала — едва заметно. Потом сильнее. Ещё сильнее. Деревья закачались, с веток посыпались лианы и споры. Где-то вдалеке раздался грохот — такой, какого она никогда не слышала. Она прижалась к дереву, пытаясь удержаться на ногах, и смотрела. На горизонте — там, где находилась лаборатория, — небо менялось. Серые облака закручивались в воронку, и в центре этой воронки пульсировал красный свет. Портал. Огромный портал, из которого выбирались твари. Она видела их даже на таком расстоянии. Небольшие, четвероногие, быстрые. Они вырывались из разрыва в реальности и разбегались в разные стороны, как муравьи из разорённого муравейника в надежде вернуться в среду обитания. Демопсы. Так она их назвала мысленно — уменьшительное от «Демогоргонов», потому что они были меньше, но такие же уродливые и опасные. Земля тряслась всё сильнее. Гвен опустилась на колени, вжимая пальцы в холодную почву, и смотрела, не в силах отвести взгляд. А потом что-то изменилось. Портал начал закрываться. Медленно, рывками, словно кто-то с другой стороны тянул его края друг к другу, сшивая реальность обратно. Красный свет тускнел. Воронка в небе сжималась. Твари, которые не успели выбраться, с визгом падали обратно, исчезая в закрывающемся разрыве. Гвен смотрела, затаив дыхание. Кто-то закрыл портал. Кто-то с той стороны. Кто-то, обладающий силой, подобной её. Одиннадцать. Это могла быть только она. Только она была способна на такое. Только у неё хватало мощи, чтобы закрыть врата между мирами. Гвен помнила её — маленькую, бритоголовую, с огромными испуганными глазами. Самую младшую в лаборатории. Самую сильную. Ту, которую отец называл своим главным проектом. Она была жива. Она была там, в реальном мире, и она сражалась. Она закрыла портал. Гвен почувствовала, как что-то в груди дрогнуло. Гордость? Надежда? Она не была уверена. Эти чувства были слишком давно забыты, чтобы она могла их понять. Землетрясение прекратилось так же внезапно, как началось. Лес затих. Даже монстры, казалось, замерли, почувствовав, что что-то изменилось. Гвен медленно поднялась на ноги. Её колени дрожали — то ли от напряжения, то ли от чего-то ещё. Одиннадцать была жива. Это многое меняло.

***

10 ноября 1984 года, Хоукинс После закрытия портала что-то в Гвен изменилось. Она не могла объяснить, что именно. Может быть, это была надежда — та самая, которую Генри так старательно пытался в ней уничтожить. Может быть, просто упрямство. А может быть, глубоко внутри она наконец поняла, что не всё потеряно. Что если Одиннадцать жива, если она всё ещё борется, то, возможно, и Уилл... Нет. Она не позволяла себе думать об этом. Но Одиннадцать — это другое. Одиннадцать она знала. С ней они делили одну тюрьму, одних мучителей, одну судьбу. Гвен помнила её лицо — маленькое, круглое, с этими невероятными карими глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Помнила, как Одиннадцать смотрела на неё, когда они ждали Генри в кладовке. Одиннадцать была единственной, кто не боялся Вторую. Гвен должна была попробовать найти её. Она вернулась в дом. Радио всё ещё стояло в углу — старое, пыльное, но всё ещё работающее. Она покрутила ручку настройки, нашла частоту с самым густым треском помех и села на пол, скрестив ноги. Она оторвала полоску ткани от старой черной футболки, валявшейся в углу, и завязала глаза. Темнота помогла сосредоточиться. Помехи в ушах создавали ровный шум, который заглушал мысли. Она закрыла глаза под повязкой. Вдох. Выдох. Ещё вдох. Падение в темноту. Мягкое, невесомое. А потом — Пустота. Она снова стояла в бесконечном чёрном пространстве, покрытом тонким слоем воды. Тишина. Покой. Она давно здесь не была. Гвен сосредоточилась. Одиннадцать. Маленькая, бритоголовая, в больничной рубашке, с татуировкой 011 на запястье. Она вспомнила, как Одиннадцать однажды подошла к ней в столовой. Это было за несколько месяцев до резни. Одиннадцать просто села рядом и положила перед ней яблоко. Ничего не сказала — просто положила и ушла. Это было единственное проявление доброты, которое Гвен видела в лаборатории за всё время, не считая Генри. Она вспоминала это яблоко — красное, блестящее, настоящее, — и лицо Одиннадцать, её серьёзные глаза, её молчаливое сочувствие. Вода под ногами зарябила. Где-то вдалеке начал формироваться образ. Сначала — смутный силуэт. Потом — черты лица. Карие глаза. Короткие каштановые кудряшки. Не лабораторная одежда. Она видела её. Она видела Одиннадцать. Та стояла в каком-то другом месте — не в Пустоте, а где-то в реальном мире. Кажется, в лесу. Рядом с ней были люди. Много людей. Дети и взрослые. Они смотрели на что-то, чего Гвен не могла разглядеть. Она сделала шаг вперёд, пытаясь приблизиться, пытаясь рассмотреть, пытаясь... Боль. Острая, ослепляющая, она ударила её в висок, и Гвен пошатнулась. Образ Одиннадцать задрожал, начал расплываться. Она услышала знакомый шёпот. «Нет, Гвен. Даже не пытайся». — Пусти меня, — прохрипела она. — Я просто хочу увидеть её. «Она — твой враг. Она победила меня один раз, но это ничего не значит. Она будет уничтожена. А ты... ты должна быть на моей стороне». — Я не на твоей стороне! — закричала она, и эхо разнеслось по Пустоте. — Я никогда не была на твоей стороне! «Ты — моя кровь. Моё создание. Ты можешь отрицать это сколько угодно, но правда останется правдой». Боль усилилась. Образ Одиннадцать исчез окончательно, растворился в чёрной воде. Гвен осталась одна в Пустоте — только она, тишина и его голос. — Ты боишься, — вдруг сказала она, и её голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Ты боишься, что я найду её. Что я объединюсь с ней. Что мы вместе победим тебя. «Ты не сможешь победить меня. Ты — часть меня». — Я — не ты. — она выпрямилась, несмотря на боль, несмотря на давление в висках. — И никогда не была тобой. Ты можешь блокировать мои поиски сколько угодно. Можешь мучить меня. Можешь лгать мне. Но ты не изменишь того, кто я есть. «И кто же ты?» — Я — Гвен. Просто Гвен. Не Номер Два. Не Бреннер. Не твоё творение. Я — это я. Тишина. На мгновение ей показалось, что он ушёл. Но потом голос вернулся — тихий, почти ласковый: «Посмотрим, как долго ты продержишься с этой верой». Боль исчезла. Пустота рассеялась. Гвен снова сидела на полу дома, с завязанными глазами, слушая треск радио. Она сорвала повязку и отбросила её в сторону. Из носа текла кровь, но на губах играла слабая, почти незаметная улыбка. Она бросила ему вызов. Впервые за годы. Она сказала «нет» — и выжила. Это было начало. Она ляжет на своё одеяло, закроет глаза и будет думать об Одиннадцать. О том, где она сейчас. С кем она. Счастлива ли она. И о том, смогут ли они когда-нибудь встретиться снова. Она не знала ответов. Но впервые за долгое время она знала, что хочет их найти.