２.|Глава 8. «Да, с пустотою я знаком»

7 ноября 1983 года Уилл проснулся от холода. Это было первое, что он почувствовал — холод, пробирающий до костей, холод, который не имел ничего общего с обычным ноябрьским морозом. Это был холод этого места. Мёртвый. Влажный. Проникающий под кожу, как что-то живое. Он открыл глаза и увидел доски над головой — серые, покрытые плесенью, опутанные чёрными лианами. Замок Байерса. Он всё ещё был здесь. Это был не сон. Рядом, прислонившись спиной к стене, сидела Гвен. Она не спала — просто смотрела в щель между досками, на черное небо снаружи, изредка освещающее красными молниями. Её светлые волосы казались почти белыми в тусклом свете. Голубые глаза были спокойными, но уставшими — она действительно не спала всю ночь. — Доброе утро, — сказала она, не оборачиваясь. Голос звучал тихо, но не сонно. Уилл сел на покрывале. — Здесь вообще бывает утро? — Я не знаю, как это называть. Просто просыпаешься через время. Значит, прошло какое-то время. Уилл потянулся к ружью, но Гвен покачала головой. — Оставь. Оно тебе не понадобится. Пока я рядом. — А если нападут? — Тогда я разберусь. Ружьё только замедлит тебя. И патронов мало, как я посмотрела. Уилл нехотя кивнул и отложил ружьё в сторону. Он всё ещё чувствовал себя беззащитным без него, но в словах Гвен был смысл. — Нам нужно найти еду, — сказала она, поднимаясь. — Ты, наверное, голоден. Желудок Уилла отозвался раньше, чем он успел ответить. Голод был острым, почти болезненным. Он не ел с того момента, как оказался здесь — больше суток назад. — Да, — признался он. — Тогда идём. Только... — она на мгновение замялась, что было странно для неё. — Тебе может не понравиться то, что я тебе покажу. Они вышли из Замка Байерса. Лес встретил их привычной тишиной, нарушаемой только далёким ворчанием бури и хрустом сухих веток под ногами. Гвен шла впереди, прокладывая путь через заросли лиан и обходя особо опасные места, которые, казалось, чувствовала кожей. Уилл шёл следом, стараясь не отставать. Его ноги всё ещё болели после вчерашнего бега, а лёгкие горели от холодного, спёртого воздуха. — Ты знаешь здесь каждое дерево? — спросил он, пытаясь отвлечься. — Почти. Я исходила этот лес вдоль и поперёк. Они шли ещё минут пятнадцать, пока не добрались до небольшой поляны. Здесь лес редел, уступая место каменистой почве. Уилл заметил странные конструкции — палки, верёвки, обрывки проволоки, — расставленные в определённом порядке. — Это мои ловушки, — пояснила Гвен. — Я расставляю их в разных местах. Иногда сюда попадаются мелкие твари. Она подошла к одной из ловушек — яме, прикрытой ветками, — и заглянула внутрь. Затем наклонилась и достала что-то. Это была летучая мышь. Но не обычная. Та самая, которую Гвен рассматривала, которых видела каждый «день» в этом месте. Уилл почувствовал, как к горлу подступает тошнота. — Ты хочешь сказать... — начал он. — Это еда, — спокойно сказала Гвен. — Я знаю, это выглядит отвратительно. Но здесь нет ничего другого. Консервы попадаются редко. А это... это хотя бы питательно. Она достала из ловушки ещё несколько тушек — всего четыре летучие мыши. — Я не буду это есть, — сказал Уилл. — Придётся. Ты не протянешь без еды. — Я лучше умру с голоду. Гвен вздохнула. Она присела на корточки и начала разделывать одну из тушек самодельным ножом — куском заточенного металла. Её движения были точными, отработанными. Видно было, что она делала это сотни раз. — Ты не умрёшь с голоду, Уилл, — сказала она тихо. — Потому что я тебе не позволю. Я обещала тебя защитить. И еда — часть защиты. Просто попробуй. Один кусочек. Она протянула ему маленький кусочек мяса, очищенный от шкуры. Он был серым, но хотя бы не светился. Уилл посмотрел на него, затем на Гвен, затем снова на мясо. Сырым, ого выглядело мягко говоря ужасно, но и огонь тут не разжечь. — Закрой глаза и представь, что это курица, — предложила она деликатно. — Это не курица. — Знаю. Но воображение — мощная штука. Уилл зажмурился и сунул кусочек в рот. Вкус был... странным. Не отвратительным, но и не приятным. Что-то среднее между рыбой и старой кожей. Он прожевал, пытаясь не думать о том, что ест, и проглотил. А затем его желудок взбунтовался. Уилла вывернуло. Он стоял на коленях, судорожно кашляя, пока Гвен держала его за плечи. Стыд жёг щёки — его вырвало при ней, он не смог справиться с такой простой вещью, как еда. — Прости, — прошептал он, вытирая рот. — Прости, я не... — Не извиняйся. — Голос Гвен был на удивление мягким. — Я тоже не смогла с первого раза. И со второго. И с третьего. Это нормально. — Правда? — Правда. — Она помогла ему подняться. — Пойдём. Поищем консервы. Иногда в заброшенных магазинах можно найти что-то съедобное, если я ещё не съела все. Они двинулись в сторону города. Уилл шёл медленнее, чем раньше, и Гвен подстраивала свой шаг под его. Она не торопила, не подгоняла — просто шла рядом, готовая подхватить, если он споткнётся. Город выглядел как сцена из фильма ужасов. Знакомые улицы Хоукинса были искажены до неузнаваемости. Магазины, которые Уилл знал с детства, превратились в руины, покрытые чёрными венами и серой слизью. Вывески висели криво, окна были затянуты мембраной, а внутри царила тьма. Гвен повела его в ближайший продуктовый магазин на углу. Внутри было пусто — ни людей, ни монстров, только разбросанные по полу банки и упаковки. Она двинулась вдоль полок, проверяя каждую банку. — Ищи консервы, — сказала она. — Стеклянные банки не бери — они часто трескаются. Уилл начал копаться в мусоре на полу. Большинство банок были проржавевшими или вздутыми, но через несколько минут ему удалось найти две жестяные банки без видимых повреждений. Он показал их Гвен. — Молодец. — Она взяла одну, осмотрела, понюхала. — Кукуруза. Вполне съедобно. — А вторая? — Томатный суп. Тоже неплохо. Она достала из рюкзака самодельную открывашку и вскрыла банку с кукурузой. Протянула Уиллу. — Ешь. На этот раз его не вырвало. Кукуруза была холодной и безвкусной, но она была настоящей едой — не мутировавшей летучей мышью. Уилл ел медленно, смакуя каждое зёрнышко, и чувствовал, как силы постепенно возвращаются. Гвен не ела. Она просто сидела рядом, наблюдая за дверным проёмом. — А ты? — спросил Уилл с набитым ртом. — Я не голодна. — Ты же тоже не ела. — Я привыкла. Это было неправдой. Уилл чувствовал, что она просто отдаёт еду ему. Но он не стал спорить — пока. Через некоторое время, когда кукуруза закончилась, Уилл почувствовал жажду. Во рту пересохло, губы потрескались. — Пить хочется, — признался он негромко. Гвен кивнула и поднялась. — Здесь есть лужа. Недалеко. — Что? Они вышли из магазина и прошли немного дальше по улице. У одного из домов действительно была большая лужа, заполненная мутной, зеленоватой водой. В ней плавали какие-то обломки, куски лиан и что-то, похожее на споры. — Это... это нельзя пить, — сказал Уилл медленно. — Можно, если очистить. Смотри. Гвен вытянула руку вперёд. Её лицо стало сосредоточенным. Воздух вокруг лужи задрожал, и вода начала подниматься — медленно, капля за каплей. Она формировалась в шар, парящий над землёй, переливаясь в сером свете этого мира, освещаемый молниями. Уилл смотрел, затаив дыхание. Гвен подняла вторую руку и сделала лёгкое движение. Крупный мусор — куски лиан, споры, грязь — начал отделяться от воды, падая обратно в мокрую землю. Шар становился чище. Через минуту перед ними висел круглый шар воды, все еще не идеально прозрачный, но выглядела вода заметно безопаснее, чем раньше. — Она всё ещё может быть вредной, — сказала Гвен, чуть задыхаясь — трюк требовал концентрации. — Но хотя бы не совсем грязная. Открой рот. Уилл послушно открыл рот. Гвен подвела шар ближе, и маленькая струйка воды полилась ему в рот. Вода была холодной и имела металлический привкус, но это была вода. Настоящая. — Как ты это делаешь? — выдохнул Уилл, когда напился. — Способности, — коротко ответила она, опуская руку и вытерев кровь из носа тыльной стороной ладони. Оставшаяся вода осторожно упала на землю. — Меня тренировали. — Кто? Она промолчала. Уилл понял, что снова спросил что-то не то, и не стал настаивать. — Спасибо, — сказал он вместо этого. — Не за что, Уилл. Они отправились обратно в Замок Байерса. Путь был долгим, и Уилл чувствовал, как холод снова начинает пробирать его до костей. Он дрожал, пытаясь согреться, но ничего не помогало. Гвен заметила это. — Не засыпай, — сказала она негромко, засунув руки в карманы кофты. — Если заснёшь на ходу, станет ещё холоднее. — Я стараюсь… — Я расскажу тебе историю. Это поможет не спать. — Историю? — Из детства. — она на мгновение замолчала, подбирая слова. — Когда мне было семь, у нас дома жил кот. Его звали Мистер Пушистые Лапки. Я его так назвала. Он был черный и очень ленивый. Уилл слабо улыбнулся, несмотря на холод. — Мистер Пушистые Лапки? — Я была ребёнком. Мне казалось, что это отличное имя. Так вот. Однажды Мистер Пушистые Лапки залез на дерево и не мог слезть. Он сидел там и мяукал, а я стояла внизу и плакала, потому что думала, что он там умрёт. — И что ты сделала? — Я залезла за ним. — Гвен усмехнулась. — Ужасно боялась высоты. Но я залезла. Добралась до него, схватила за шкирку и... упала. — Упала?! — Ага, вместе с котом. Мы оба рухнули в куст гортензий. Мама потом неделю расстраивалась, что куст сломан, а кот ходил с таким видом, будто ничего не случилось. Уилл засмеялся. Впервые за эти два дня. Рвано, хрипло от холода и воздуха со спорами, проникавшего глубоко в легкие, но засмеялся. — Ты спасла кота. — Да. И с тех пор он спал только на моей кровати. Мама говорила, что он меня так благодарит. Они шли дальше, и Гвен продолжала рассказывать — о том, как кот однажды стащил со стола целую рыбину, как гонялся за собственным хвостом, как мурлыкал по ночам. Её голос был тихим, но тёплым, и Уилл слушал его, забывая о холоде. Когда они добрались до Замка Байерса, Уилл уже едва стоял на ногах. Он сел на покрывало и обхватил колени руками, пытаясь согреться. Гвен села рядом. — Расскажи ещё, — попросил он. — Про кота. Или про что-нибудь ещё. — Хорошо. Она начала рассказывать — о том, как мама учила её печь печенье, и они однажды перепутали соль с сахаром; о том, как она впервые пошла в школу и боялась, что ни с кем не подружится; о том, как собирала коллекцию камней и думала, что они волшебные. Ни разу не упомянула отца. Не хотела даже вспоминать его, ведь вспомнишь — на поверхность всплывают воспоминания совсем не из детства. Уилл слушал. Его веки тяжелели, но он боролся со сном. А потом, неожиданно для самого себя, он лёг — прямо на покрывало, положив голову на колени Гвен. Она замерла. Никто никогда не делал так. Никто из лабораторных детей. Никто из взрослых. Никто. Прикосновения — они всегда были чем-то опасным. Чем-то, чего она избегала. От чего защищалась, особенно последние годы. Но Уилл просто лежал. Тёплый. Живой. Доверяющий. — Мама разрешает мне так делать, — тихо сказал он, и в его голосе была нотка смущения. — Когда мне кошмары снятся. Я кладу голову ей на колени, и она гладит меня по волосам. Тогда становится не так страшно. Гвен не знала, что ответить. Она просто сидела, замерев, чувствуя тяжесть его головы на своих коленях. — Можно? — спросил Уилл ещё тише. — Да, — её голос дрогнул. — Конечно можно. Она нерешительно положила руку ему на голову. Его волосы были мягкими, спутанными, влажными от сырости. Она начала медленно гладить их — неумело, осторожно, боясь сделать что-то не так. Уилл вздохнул и расслабился. — Твоя мама, должно быть, очень тебя любила, — сказал он. — Да, — прошептала Гвен. — Любила. — Какая она была? Гвен закрыла глаза. Воспоминания — болезненные, но дорогие — всплыли сами собой. — У неё были светлые волосы. Как у меня. И карие глаза. Она смеялась часто. Даже когда было трудно. Она говорила, что смех помогает пережить всё. И ещё она пела. Ужасно фальшиво, но всегда с душой. — Как моя мама, — сказал Уилл. — Она тоже поёт. Когда убирается. — Наверное, все мамы немного одинаковые. — Наверное. Уилл закрыл глаза. Его дыхание стало ровным, спокойным. Он засыпал, но на этот раз не от холода — от тепла. От безопасности. Гвен продолжала гладить его по голове, и что-то внутри неё — что-то, что она считала давно умершим, — медленно возвращалось к жизни. Доверие. Нежность. Чувство, что она кому-то нужна. Она поняла, что не позволит ничему случиться с этим мальчиком. Чего бы это ни стоило.

***

9 ноября 1983 года Демогоргон напал из ниоткуда. Они шли по лесу, направляясь к дому Уилла — он хотел увидеть его, хотел убедиться, что с мамой всё в порядке, попробовать поговорить — когда воздух вдруг разорвался от рёва. Огромная фигура с головой-цветком вырвалась из-за деревьев и бросилась прямо на Уилла. Он даже не успел закричать. Но Гвен успела. Её рука взлетела вверх, и телекинетический удар заставил его подняться в воздух на несколько футов. Вопль был оглушительный. Она сжала руку в кулак, пока тело твари не превратилось в месиво из чёрной слизи и разорванной плоти. Пока от него не осталось ничего, что могло бы двигаться. Только тогда она остановилась. Из носа текла кровь — она вытерла её привычным движением, даже не заметив. Её руки дрожали, но не от усталости. От ярости. — Ты в порядке? — спросила она, оборачиваясь к Уиллу. Он стоял, прижавшись спиной к дереву, бледный как полотно, но целый. — Д-да... — Хорошо, прости. Идём. Она двинулась дальше, даже не взглянув на останки монстра. Уилл поспешил за ней, стараясь не оборачиваться. — Откуда они берутся? — спросил он, когда они отошли на безопасное расстояние. — Я не знаю. Они просто есть. Всегда были. Всегда будут. — Но почему их так много? Гвен не ответила. Она не хотела думать об этом. Не хотела думать о том, что эти твари могут быть связаны с Генри. О том, что сам факт существования этого места может быть его виной. Она не хотела думать о том, что Уилл здесь, потому что... потому что... Нет. Она не будет об этом думать. — Мы почти пришли, — сказала она вместо ответа. Дом Байерсов в Изнанке выглядел так же, как и все остальные дома — мрачно, запущенно, покрыто чёрными лианами. Но для Уилла это был дом. Его дом. Он стоял перед ним, сжимая кулаки, и Гвен видела, как дрожат его плечи. Он не плакал — держался из последних сил. — Я хочу домой, — прошептал он. — В мой дом. В настоящий. Гвен ничего не ответила. Она просто стояла рядом, положив руку ему на плечо. Они вошли внутрь. Всё было не так. Мебель перевёрнута. Стены покрыты слизью. Фотографии на стенах искажены, лица расплылись. Но Уилл всё равно шёл вперёд, касаясь вещей, которые помнил. Гвен стояла в стороне, не вмешиваясь, когда слышала приглушенный другим измерением голос мамы Уилла. Она боялась. Боялась, что её присутствие может как-то навредить. Боялась, что Генри узнает. Боялась, что... Когда все закончилось, он осел на пол и разрыдался. Гвен опустилась рядом, обняла его за плечи, прижала к себе. Она не говорила ничего — просто держала, пока он плакал.

***

13 ноября 1983 года Гвен пришла в себя на чердаке. Она не помнила, как здесь оказалась. Последнее, что осталось в памяти — Замок Байерса, Уилл, его тяжелое дыхание во сне от истощения и явного отправления спорами. А потом пустота. Чердак был старым, пыльным. Серый свет сочился сквозь щели в крыше. И повсюду были чёрные лозы. Гвен попыталась пошевелиться и не смогла. Лозы держали её за руки, за ноги, за талию — крепко, как стальные канаты. Она дёрнулась, но они только сжались сильнее. — Эй! — крикнула она в пустоту. — Отпусти меня! Тишина. Она сосредоточилась, пытаясь использовать силы, чтобы разорвать путы, но лозы словно вытягивали из неё силы. Чем больше она пыталась, тем слабее становилась. — Отпусти меня! — её голос сорвался. — И не трогай Уилла! Слышишь? Не трогай его! Тишина. А потом лозы на горле сжались. Гвен захрипела, пытаясь вдохнуть. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Она боролась, цеплялась за сознание, но тьма накатывала волнами, утягивая её на дно.

***

Когда она очнулась, он был здесь. Не Генри. Не тот человек, которого она знала. А нечто — изуродованное, обожжённое, вплетённое в лозы, с глазами, горящими холодным голубым светом. Уже видела этот ужас. — Ты опоздала, — произнёс он, и голос его опять был искажён, как старая пластинка. — Ты не защитила его. — О чём ты? — прохрипела Гвен. — Уильям Байерс мёртв. Мир рухнул.  — Нет, — прошептала она. — Ты лжёшь. — Я никогда тебе не лгал, Гвен. Ты знаешь это. Ты чувствуешь это. — он наклонился ближе, и она ощутила запах гнили. — Ты не смогла его спасти. Как не смогла спасти мать. Как не смогла спасти этот лабораторный мусор. Как не спасла Одиннадцать. Ты — монстр. Ты всегда была монстром. — Нет... нет, это неправда... — Ты думала, что сможешь сбежать? Что сможешь кого-то защитить? Ты — ничто без меня. Ещё не поздно присоединится ко мне. Голова Гвен раскалывалась. Его голос проникал в самые глубокие уголки её сознания, вытаскивая на поверхность все страхи, все сомнения, все болезненные воспоминания. Мать. Лаборатория. Одиннадцать. Дети, которых она не спасла. Уилл. Уилл. Уилл… — Ты врёшь, — прошептала она, но голос её дрожал. — Посмотри на себя. Ты слаба. Ты жалка. Ты пряталась здесь годами, думая, что это свобода. Но это не свобода. Это твоя тюрьма. И ты никогда из неё не выйдешь. Лозы сжались сильнее. Гвен зашипела от боли. — Ты вернёшься ко мне, — продолжал он, его когтистая рука поднялась, чтобы погладить её по волосам. Издевка. — Рано или поздно. Потому что у тебя нет ничего другого. Никого другого. Твоя семья мертва. Уильям Байерс мёртв. — Замолчи, монстр, — прохрипела она. — Ты чувствуешь это. Ты знаешь, что я прав. И знаешь, что монстр не я — а ты. — Замолчи, я не монстр! Она закричала, вкладывая в крик всю свою боль, всю ярость, всё отчаяние. И на мгновение лозы ослабли. На мгновение она смогла вдохнуть. Но только на мгновение. Потому что Генри был сильнее. Он всегда был сильнее. И он знал её слабости. Все до единой. — Ты вернёшься, — повторил он. — Когда поймёшь, что я был прав. А пока я буду рядом. Тьма снова накрыла её, утягивая в глубину. И последней мыслью, мелькнувшей перед тем, как сознание погасло, была мысль об Уилле. «Пожалуйста, будь жив. Пожалуйста».

***

Когда Гвен очнулась, она снова была в лесу. Лозы исчезли. Чердак исчез. Генри исчез. Она лежала на холодной земле, глядя в серое небо. Голова раскалывалась. Тело болело. На шее чувствовались следы от лоз — красные, воспалённые. Но она была жива. Она медленно села и огляделась. Лес. Тишина. Никаких следов Генри. И тогда она вспомнила. Уилл. Она побежала. Спотыкалась, падала, поднималась и снова бежала. Она должна была добраться до Замка Байерса. Должна была убедиться, что он жив. Что Генри солгал. Пожалуйста. Пожалуйста, будь жив. Пожалуйста.

***

Гвен бежала. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, а в голове билась одна-единственная мысль: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Замок Байерса показался из-за деревьев — всё такой же покосившийся, серый, опутанный лианами. Гвен рванула к входу, откинула свисающую ткань и замерла. Пусто. Одеяло, на котором спал Уилл, лежало в углу. Ружьё — его охотничье ружьё, которое он так боялся использовать, — валялось на полу, покрытое тонким слоем пепла. Рядом — пустая банка из-под кукурузы, которую они ели вместе. — Уилл? — позвала она, но голос прозвучал глухо, беспомощно. Гвен заставила себя войти. Медленно опустилась на колени рядом с одеялом, коснулась его пальцами. Холодное. Он не спал здесь несколько часов. Или дольше. Она не знала, сколько времени провела в ловушке Генри. Она закрыла глаза. Ей хотелось закричать. Хотелось разнести этот чёртов Замок по доскам, превратить его в щепки, в пыль, в ничто. Хотелось вернуться туда, на тот чердак, и вцепиться Генри в глотку — не телекинезом, а голыми руками, чувствуя, как его лозы рвутся под её пальцами. Но она просто сидела и смотрела на пустое одеяло. Генри сказал правду. Он никогда ей не лгал — она сама убеждала себя в этом годами. И теперь её глупая, наивная вера стоила жизни единственному человеку, который посмотрел на неё без страха. Стоила жизни тому, который стал ей… как младший брат. «Замолчи, я не монстр!», — сказала она ему тогда. Ложь. Она — монстр. Она всегда была монстром. Правая рука Генри. Его любимица. Его творение. Она думала, что сможет защитить, но всё, к чему она прикасалась, превращалось в пепел. Одиннадцать. Лабораторные дети. Уилл. Она прерывисто выдохнула. На глазах — впервые за четыре года — выступили слёзы. Она не пыталась их сдержать. Не перед кем было держать лицо. Она была одна — как всегда. Как всегда будет. Гвен подняла ружьё. Провела пальцами по холодному стволу. Он верил, что она его защитит. Она прижала ружьё к груди и закрыла глаза, всхлипнув. — Прости меня, Уилл. Я должна была быть рядом. Я должна была успеть. Пустота Замка Байерса была громче любого крика. Больше не осталось ничего.