Глава 1. Если думаешь, что виновник романтики – сакура, выкорчуй ее с корнями.

Когда-то на луне жил кролик.

Для каждого нуждающегося он забирался в ступку

и вымешивал моти.

Месил,

месил

и месил.

А потом его съели.

      Гинтоки проклинал тот день, когда повёл Кагуру на цветение сакуры.       Нет, серьезно. Он прокручивал эту плёнку в голове сотни раз. Лепестки мягко падали на рыжую макушку, пока Кагура жадно уминала данго, а её физиономия светилась так, будто выдали пожизненный сертификат на все забористые сёдзё-манги мира. Идиллия, чтоб её.       А потом из ниоткуда — как ёкай из-за угла, у которого еще глаз вместо задницы, — выскочил белобрысый засранец в форме Шинсенгуми. Тогда Гинтоки подумал: «Ну, обычный полицейский. Маленький, злобный, как комнатная болонка, которая лает, потому что яйца не доросли. Рассосется».       Прошло, кажется, добротных шесть лет. “Комнатная болонка” вымахала в здоровенного волчару с красными глазами и рожей, на которую, судя по всему, повелись все неравнодушные дамы в квартале Кабуки-чо.       Вот и сейчас проходившая мимо девчонка споткнулась на ровном месте, засмотревшись. Гинтоки цокнул.       — Шею не сверни, — буркнул он вслед.       Не то, чтобы он переживал за чужую координацию. В конце концов, не чужая вина, что у некоторых рожа смазливая, а душа, как дно мусорного бака.       — Ублюдок хренов, — пробормотал Гинтоки, сворачивая из-за угла лавки с журналами.       Намечался очередной сеанс созерцания, как чужая скотина топчет его газон. Сакура вновь цвела, солнце светило. Кагура стояла у ларька с якисобой и улыбалась продавщице. Она была сама как острая лапша из забегаловки на отшибе: с виду — ничего такого, а потом всю ночь изжога и клятва больше никогда не есть эту дрянь. Сидишь и думаешь: и зачем мне эта изжога сдалась? Но жрёшь. И жрёшь. И жрёшь.       Гинтоки посмотрел вбок. Снова этот стоял. Прислонился к столбу, как гребаная модель с обложки журнала для дебильных старшеклассниц. Руки в карманах, морда постная, а красные глазищи с ленивым интересом скользили по ней.       У Гинтоки в районе желудка начинало знакомо нарывать. Может, нелеченый гастрит и был виной, но уж больно часто он обострялся именно в радиусе этих двоих.       — Шинпачи, — прошипел он, не оборачиваясь, — пожалуйста, скажи мне, что я ошибаюсь.       — Э-э, Гин-сан, вы о чем?       — Посмотри на вон того придурка и скажи, что он не раздевает вон ту дуру глазами.       Шинпачи приложил руку ко лбу. Мысленно он повторил, что первые сорок лет у мужчины сложные. Особенно у самураев с преддиабетом и патологической ревностью к названному члену семьи.       — Ну... он просто смотрит?       — Вот! — Гинтоки тыкнул пальцем. — Именно! Просто смотрит! А должен ли он вообще смотреть? Нет! Он должен патрулировать улицы, ловить преступников и доводить своих обезьян в форме! А не стоять тут, как влюбленный истукан!       — Гин-сан, пожалуйста тише, мы на улице.       — Правильно! Пусть все услышат, что творит эта псевдополиция, жрущая налоги!       Он и так уже был седым, а когда впервые увидел, как она краснеет, — поседел ещё больше. Тогда Гинтоки по наивной глупости решил, что у неё температура.       — Не выдумывай, Гин-тян, — отмахнулась она.       Только спустя время до него дошло: в краску вгоняли не жара и не злость. От злобы лицо у неё всегда становилось равнодушно хмурым.       — Прекрати, идиот! — пропищала Кагура.       Она замахнулась пакетом с лапшой. Но не ударила, опустила руку и улыбнулась. И даже отсюда, через проклятую улицу с проклятой одинокой сакурой возле мусорки, было видно, как пылают щеки.       Сого что-то процедил сквозь мерзкую полуулыбку.       — Шинпачи, держи меня. – просипел Гинтоки.       — А смысл? — вздохнул Шинпачи. — Вы все равно пойдете.       — Пойду, но ты создашь иллюзию, что у меня есть тормоза.       Они лавировали между прохожими, которые вприскочку шарахались от его физиономии.       — Гин-тян! — окликнула Кагура. — Я якисобу взяла! Тебе, Шин-тяну и себе! Ну, и этому, — она скривилась на Сого, — тоже достанется, если научится вести себя по-человечески.       — Странно слышать от ято про человеческое поведение, — усмехнулся Сого.       — Ну так вали, и никто доставать не будет, — рявкнул Гинтоки.       — А я вот решил проследить, чтобы в районе не случилось пищевого коллапса. Долг полицейского, знаете ли. Шинпачи закатил глаза.       — «Халявно поесть» — говорят иначе, садист. — фыркнула Кагура.       — Ты идиотка или у тебя уже деменция? Я заплатил за якисобу. — Сого приподнял брови.        Гинтоки давно осознал тошнотворную, но простую вещь. Он не бесился от сальных взглядов Сого. Бесило, что Кагура позволяла на себя смотреть, поправляя за ухо эти свои чертовы рыжие пряди.       — Гин-тян, — Кагура нахмурилась, — ты чего такой кислый? Жопа слиплась от сладкого?       — У него, Чайна, не жопа слиплась, — серьёзно сказал Сого, — а совесть проснулась. Редкое явление для нашего квартала. Надо бы в музей сдать, пока не передумал.       Они сели за замызганный уличный стол.       Шинпачи помедлил, но голод оказался сильнее солидарности. У Гинтоки зато кусок в горло не лез. Он ощущал себя мужиком, который три года копил на «Мерседес», а потом увидел, как его машину угоняет прыщавый подросток с правами, купленными в переходе.       Кагура подогнула под себя ногу. Ципао натянулось на бедре, и Сого на долю секунды зацепился взглядом.       — Знаешь, Чайна, — прожевав, произнёс он, — ты неплохо ориентируешься в местных помойках. Научилась выбирать съедобное из отходов. Я прям горжусь.       — Заткнись, садист, — Кагура ткнула его палочками под ребра, — Между прочим, это лучшая якисоба в районе. Твой изнеженный желудок должен целовать мне руки за то, что я вообще согласилась тебя кормить.       — Целовать руки? — Сого прыснул. — Размечталась, я скорее поцелую Хиджикату-сана в майонезную морду, чем прикоснусь к граблям, которыми ты вчера душила очередного должника.       — Ах ты!       Кагура пнула ножку его стула. Железо жалобно взвизгнуло, проехавшись по бетону. Сого даже не дёрнулся, только качнулся слегка назад.       Гинтоки не выдержал:       — Вы можете вразумительно объяснить, почему вы вдвоем жрете?       — А что, нельзя? — Кагура спешно уткнулась в коробку с лапшой. Уши у неё покраснели.       — Можно, — отрезал Гинтоки. — Только обычно люди, которые друг друга терпеть не могут, не воркуют за одним столом и не кормят друг друга якисобой.       — Я его не кормлю! — возмутилась Кагура. — Он сам взял! Я мимо проходила!       Сого невозмутимо подцепил палочками лапшу.       — Я же говорил, проверяю качество уличной еды. Если ято траванется, то точно лавочку прикрыть надо.       Шинпачи поперхнулся.       — Кха! Мы что подопытные?       — Точнее будет независимая народная экспертиза, — Сого пожал плечами.       Ветер сдувал на бетон горстку розовых лепестков, перемешанных с окурками и шелухой от семечек. За спиной надрывался движок мотоцикла. Запах жареного масла и табака назойливо лез в нос. Обычный день в Кабуки-чо, обычная свалка, которую Гинтоки называл домом.       — Кагура, пошли к Садахару – он там от скуки сдыхает, — сказал Гинтоки, вставая.       — Да и Оките-сану идти надо, — Шинпачи подал голос. — У него, наверное, еще работа есть. Преступники, опять же, сами себя не поймают.       — Работа подождет, — Сого откинулся на спинку стула. Пальцы крутанули палочки, — А вот наблюдать за тем, как Чайна пытается усидеть на двух стульях между долгом перед семьей и желанием остаться со мной, — увлекательно.       — С чего ты взял, кретин, что я хочу с тобой оставаться? — удивилась она. — Мечтать не вредно, вредно не мечтать. Но ты, видимо, мечтаешь, как старая дева из седзе-манги.       — Ты про ту мангу, которую ты недавно читала вслух? И, кажется, пищала на двадцатой странице, когда влюбленный олух признался героине в любви.       — Я не пищала! Мне заноза в палец попала!       — Приговаривая «Ах, вот бы мне в старшую школу»? — передразнил Сого.       — Я рассчитывал, что ты хоть немного подрастешь ментально, раз уж физически тебя разнесло так, что платье трещит по швам.       Кагура дернулась. Румянец сильнее залил щеки, она повела плечами, словно пытаясь спрятать грудь. Гинтоки сделалось мерзко: девочка, когда-то плевавшая на базовые приличия, стала стесняться собственного тела. Из-за чьего-то слова.       — Придурок, — выдохнула она тихо, — Не твое собачье дело, во что я влезаю.       — Если твоя туша треснет, мне придется тебя тащить в больницу. А я сегодня не в настроении таскать тяжести.       Повисла пауза. Где-то за спиной зашуршали крыльями голуби, слетаясь к рассыпанной шелухе. Из открытого окна соседнего дома поплыл запах жареной рыбы, как насмешка. Сого и Кагура уперлись взглядами друг в друга, как два барана на пастбище.       — Гин-сан, может, правда пойдем? А они... ну, сами разберутся, — пролепетал Шинпачи.       Гинтоки хлопнул ладонями по столу, привлекая внимание.       — Кагура! Мы уходим сейчас. А этот клоун пусть что хочет, то и делает. Верно, Окита-кун?       Ветер зашевелил светлые волосы и на секунду Гинтоки показалось, что Сого сейчас покажет оскал.       — Конечно, данна, — Сого кивнул с преувеличенной вежливостью. — Кто я такой, чтобы мешать вашему уютному семейному вечеру? Сироткам нужно держаться вместе. Особенно когда одна из сироток уже выросла и может сама решать, с кем проводить время.       — Ты...       — Гин-тян, — Кагура тронула его за рукав. — Пошли правда. Садахару опять будет скулить, Отосэ наорет и поднимет квартплату.       Она подхватила свой зонт и пошла с ними, не оглядываясь.       Сого остался за столом один. Лепестки сакуры падали ему на плечи, пара штук свалились в остывшую лапшу. Гинтоки резко отвернулся, боясь увидеть слишком много в чужом молчании.       — Гин-тян, — Кагура не поднимала глаз от мостовой, где в трещинах асфальта пробивалась чахлая трава, — А он правда заплатил за якисобу.       — И что?       — Ничего. — она поправила выбившуюся прядь, — Просто хотела сказать.       Они шли по Кабуки-чо - мимо ларьков с данго и журналами, мимо пьяных самураев и навязчивых торговцев. Солнце светило так же ярко, как пятнадцать минут назад. Сакура все сыпала лепестками. Где-то играла музыка, смешиваясь со смехом детей — обычный день, обычный город, обычная жизнь.       Но внутри у Гинтоки хрустнуло. Наверное, поясница.