6. mystery of love

Несколько минут они сидят молча, но молчание между ними не тяжёлое, а тёплое, как воздух за окном. Джонни смотрит на улицу. За стеклом проходят люди: женщина с корзиной фруктов, старик в соломенной шляпе, двое мальчишек, которые толкают друг друга и смеются. Джайро рядом. Он выпил свой эспрессо минут пять назад и сейчас просто лениво крутит пустую чашку в руках. — Ладно, — вдруг говорит он, ставя чашку. — Ты сказал, что плохо помнишь себя. Джонни поднимает на него взгляд. — Угу. — Тогда другой вопрос. Они стоят бок о бок, их разделяет всего ничего, и тут Джайро наклоняется ближе. — Что ты вообще помнишь? Джонни замирает. Слишком много. Он помнит пыльные дороги, которые тянутся до горизонта, помнит запах лошадей и кожи, помнит, как солнце жжёт затылок, а ветер свистит в ушах, помнит гонку – долгую, бесконечную, через весь континент, помнит вращение шаров и металлический блеск в пальцах Джайро, помнит, как они летят по прерии, как Джайро смеётся рядом с ним, запрокинув лицо к небу. Сказать это нельзя. Он опускает взгляд в чашку. Кофе остывает, на поверхности дрожит отражение лампы. — Это странно, — медленно говорит он. — Я помню не всё подряд. — А что именно? — голос Джайро звучит мягко, без нажима. Джонни делает паузу, будто пытается вспомнить, но на самом деле он просто выбирает, что безопасно сказать. — Семью, — наконец произносит он. Джайро чуть приподнимает бровь. — Семью? — Да. Это правда. Одна из немногих, которые он может произнести вслух. — Большой дом, — Джонни смотрит в сторону окна, туда, где за стеклом мелькают тени прохожих. — Богатый. — Он слегка хмурится, вспоминая. — И отец… довольно строгий. — Насколько строгий? Джонни на секунду усмехается, но без веселья. — Настолько, что я всё время пытался доказать ему, что чего-то стою. Повисает короткая тишина. Джайро больше не шутит. Он смотрит на Джонни с выражением, которое трудно назвать иначе, чем сочувствие. — Понятно, — тихо говорит он, постукивая пальцем по столу. — Ещё я помню… дороги. Слово вырывается почти опасно. Джонни на секунду запнулся, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Долгие поездки, — быстро добавляет он. — Много путешествий. Джайро кивает, принимая ответ. — Ещё? Джонни сжимает пальцы вокруг чашки. — Больницы, — говорит он тихо, — Ощущение, будто я долго болел или восстанавливался после чего-то. Это тоже правда. Джайро хмурится. Складка между бровями становится глубже. Джонни же отводит взгляд. Перед глазами на секунду вспыхивает образ больничной палаты. Он быстро делает глоток кофе, чтобы прогнать видение. Джайро молчит. Смотрит на него внимательно, изучающе. Повисает короткая пауза. — Забавно, — наконец говорит Джайро. — Что? — Ты говоришь, что ничего не помнишь, но при этом рассказываешь довольно конкретные вещи. Джонни тихо усмехается. Усмешка выходит кривой, напряжённой. — Ты что-то недоговариваешь. Сердце на секунду неприятно сжимается. Джонни чувствует, как пальцы на чашке напрягаются. — Может быть, — тихо признаёт он. Джайро прищуривается. — Например? Джонни поднимает взгляд. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга. Он мог бы сказать это сейчас. Я помню, как мы пересекли всю Америку. Я помню, как ты учил меня вращению. Я помню, как ты умер. Но вместо этого он только пожимает плечами. — Я точно не помню, как именно оказался в Италии. Джайро фыркает – коротко, почти недоверчиво. — Это, пожалуй, самая подозрительная часть твоей истории. Джонни тихо улыбается. Но внутри всё ещё остаётся ощущение, будто он идёт по очень тонкому льду. Потому что чем дольше они разговаривают, тем сильнее ему хочется просто сказать правду. Джайро некоторое время молчит, обдумывая услышанное. Он крутит в руках пустую чашку, смотрит на кофейную гущу на дне, а затем вдруг поднимает взгляд. — Ну, допустим, — Джайро слегка наклоняет голову. — А как насчёт любви? Джонни моргает. — Что? — Ну, — Джайро усмехается, и в этой усмешке возвращается его обычная лёгкость. — Строгий отец, дороги, больницы. Скучно. Должна же быть в твоей жизни какая-то драматичная любовная история? Джонни смотрит ему в глаза, которые блестят с лёгкой насмешкой. — Не совсем так, — тихо говорит он. Джайро приподнимает бровь. — О? То есть всё-таки есть? Джонни чувствует, как уголок губ дёргается. Он не должен улыбаться, но не может сдержаться. — Рассказывай. Джонни делает паузу. Смотрит в свою чашку, на остывший кофе, на отражение света. — Это сложно, — наконец говорит он. — Почему? — Потому что я не знаю, как это назвать. Джайро чуть подаётся вперёд – так, что их плечи почти касаются. — Дружба? Джонни качает головой. — Нет. — Тогда что? Джонни поднимает взгляд и смотрит на Джайро – на этого человека, который сидит напротив и не знает, что речь о нём. — Просто человек… который мне небезразличен, — говорит он. — Очень. Джайро молчит секунду, его пальцы замирают на стойке. — И где она сейчас? Джонни чувствует короткий укол. Она. Джайро думает, что это девушка. Конечно, а почему ему вообще думать иначе? — Далеко, — говорит он. Джайро внимательно смотрит на него. — И ты скучаешь? Джонни делает глоток остывшего кофе. Горько. — Да, — говорит он. — Чаще, чем хотелось бы. Джайро кивает. — А она? — спрашивает он. — Тоже скучает? Джонни чувствует, как внутри что-то сжимается. Он смотрит на свои руки, на пальцы, которые лежат на столе. — Знаешь, — тихо говорит он. — Я так и не понял… было ли это взаимно. Джайро молчит. Ждёт. — На самом деле, — продолжает Джонни, и голос его становится тише. — Я и сам понял это слишком поздно. Он делает медленный, почти беззвучный вдох и опускает взгляд. — Я всегда думал, что у нас есть время, что мы ещё успеем поговорить, что всё когда-нибудь прояснится. — Он устало усмехается. — Глупо, да? Думать, что время будет ждать. Джайро не отвечает. Только смотрит на него – внимательно и мягко. — Я никогда не думал, что что-то может нас разлучить, — Джонни поднимает взгляд. — Даже когда вокруг было опасно. Даже когда мы могли умереть. Мне казалось, что мы – это то, что останется. Что мы справимся. Что всё будет хорошо… а потом его не стало. Его. Слово повисает в воздухе. На секунду бровь Джайро чуть дёргается — он сказал «его», а не «её». Но он быстро прячет эту реакцию, делает вид, что так и было. — И я понял, что всё это время просто… откладывал. Думал, что успею. Что завтра наступит обязательно. А оно не наступило… для него. Джайро смотрит на него. Его пальцы на столе чуть сдвигаются — ближе к руке Джонни. — Знаешь, — тихо говорит Джайро, — Я думаю, он всё чувствовал, даже если ты не успел сказать. Джонни смотрит на него – и в этом взгляде столько боли, что Джайро на секунду отводит глаза. — Откуда ты знаешь? — почти шёпотом спрашивает Джонни. — Не знаю, — Джайро пожимает плечами. — Просто… такие вещи чувствуются. Он замолкает на секунду, а потом продолжает – медленно, будто вспоминает: — Слышал я одну притчу, про двух путников в горах. Один сорвался, повис над пропастью, — Джонни внимательно смотрит на него. — Второй лёг на край, протянул руку, но не достал до него. Снял пояс, привязал, снова протянул – опять не достал. Потом снял рубашку, затем штаны – всё, что можно было снять и связать вместе. Наконец – достал. Он делает паузу. — Вытащил того, а сам остался в одном белье. Ночь в горах, холод. Первый спрашивает: «Зачем ты отдал всё?», а второй смотрит на него и говорит: «Если бы ты умер, я бы сам не смог жить». Джонни замирает. Воспоминание накрывает его с головой. Пыльная дорога. Солнце в зените, воздух дрожит от жары. Джонни сжимает поводья, во рту пересохло так, что язык не ворочается. Джайро едет рядом, внезапно протягивает флягу. — Пей. Джонни смотрит на него. Джайро сам выглядит так, будто не пил сегодня – губы потрескались, на висках блестит пот. — Ты первый, — говорит Джонни хрипло. — Пей, — строго повторяет Джайро. Джонни делает глоток. Вода тёплая, пахнет медью, но она спасает. Он делает ещё один глоток и протягивает флягу обратно. — На. Джайро смотрит на флягу, а потом на Джонни. Делает глоток – последний, потому что внутри уже ничего нет. И ничего не говорит. Просто затыкает пробку и вешает флягу обратно на пояс. А потом – другой раз, в другой день, по другой дороге. Фляга почти пустая, Джонни знает это, потому что сам проверял утром. Джайро протягивает её ему. — Пей. — Там почти ничего нет. — Пей, — повторяет Джайро. Спокойно, будто не слышит возражений. Джонни делает маленький глоток. Передаёт обратно. — Теперь ты. Джайро берёт флягу, смотрит на неё, но не пьёт. Просто вешает на пояс. — Там ещё было, — говорит Джонни. — Нет, — отвечает Джайро. — Не было. Он врёт. Джонни знает, что он врёт, но не спорит. Потому что знает – Джайро всё равно оставит последний глоток для Джонни. Ты делал это каждый раз. Ты всегда протягивал флягу сначала мне. Даже когда сам умирал от жажды. Даже когда знал, что мне достанется больше. Ты пил только после меня. И если не оставалось – ты не пил совсем. И ты никогда не говорил об этом – ты просто брал и делал. — Похоже на любовь? — спрашивает Джайро, вырывая его из воспоминаний. Джонни смотрит на него. На эти глаза. На руки, которые лежат на столе. И думает: Ты только что описал себя. Ты – тот, кто снял с себя последнюю рубашку. Ты – тот, кто не пил, чтобы я напился. Ты – тот, кто сказал бы: «Если бы ты умер, я бы сам не смог жить». — Похоже, — тихо отвечает он. — Очень похоже. Джайро молчит, не отрывая взгляда, и улыбается. Он чувствует, что эти слова – не просто ответ на вопрос о притче. Он слышит в них что-то личное, но не спрашивает. — Тогда, наверное, твой друг… он тоже тебя очень любил. Джонни продолжает смотреть на него: на этого человека, который сидит напротив и не знает, что говорит о себе. — Да, — говорит он, моргает и смотрит куда-то в сторону. — Любил. Я просто не сразу понял. Джайро не отвечает, а только тихо улыбается и чуть наклоняет голову. Джонни поднимает взгляд, встречается с его глазами и в этот момент происходит что-то странное. Джайро не отводит взгляд, смотрит на него, не мигая. Его глаза – тёплые, с лёгкой зеленью, вдруг становятся другими. Более глубокими. В них нет привычной насмешливой искры, а только тихое, почти испуганное внимание. И в этот момент Джонни кажется, что Джайро всё понял. Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Джонни чувствует, как кровь приливает к лицу – не от смущения, а от чего-то большего. От невозможности держать это внутри ещё секунду. Он открывает рот, чтобы сказать что-то – не знает что именно, но это будет правильно, это будет то самое, что он не успел тогда, на берегу океана, когда песок был мокрым от крови, а руки Джайро холодными. Я люблю тебя. Я люблю тебя не как друга. Я люблю тебя так, что готов умереть за тобой следом. Я люблю тебя и сейчас, хотя ты не помнишь, кто я. Я люблю... — Большая гонка стартует в воскресенье! В ней примут участие гонщики со всей Европы... Джонни вздрагивает. Даже не просто вздрагивает – его буквально передёргивает, как от удара током. Он резко оборачивается на голос. Сердце колотится где-то в горле. Внутри всё обрывается – не больно, а неприятно и глухо, как будто дверь захлопнули перед самым носом. Кто-то за соседним столиком читает газету вслух, на итальянском, размахивая страницей так, будто это манифест. Пожилой мужчина в тёмной жилетке стучит пальцем по фотографии лошадей. — Говорю тебе, — вмешивается его собеседник, — сицилиец победит. У него конь быстрее ветра. — Быстрее ветра, но глупее камня. Ветер куда хочешь дует, а коня кто направит? Газета шуршит. На первой полосе – крупное изображение скачущих лошадей, пыль, напряжённые фигуры жокеев. Джонни медленно выдыхает. Пытается унять дрожь в пальцах. Он переводит взгляд на Джайро. Тот больше не смотрит на него так, как минуту назад. Взгляд уже другой. Он слушает. Само слово corsa будто что-то в нём задевает. — Скачки? — нервно произносит Джонни. Голос звучит хрипло, и он прочищает горло. Джайро медленно переводит на него взгляд. В глазах появляется знакомый блеск – азартный, живой, чуть опасный. — Большие, — отвечает Джайро. — Судя по шуму. Снова раздаётся голос из-за стола: — Призовой фонд в этом году безумный! — А трасса? Говорят, сложная. Камень, песок, спуски… Джайро чуть склоняет голову, будто что-то прикидывает. — У тебя есть планы на ближайшие… — он на секунду запинается, — часы? — Кроме как исчезнуть? — шутя уточняет Джонни. — Я серьёзно. Джонни пожимает плечами. — Никак нет. Джайро чуть усмехается. — У меня есть одно дело, — говорит он. — Какое? — спрашивает Джонни. — Увидишь. Он не уточняет. Просто кладёт несколько монет на стойку и кивает в сторону выхода. — Пойдём. — Доктор, — лениво тянет Джонни. — Вы только что отменили рабочий день ради кофе. Теперь у вас появилось «дело»? — Не начинай, — бросает Джайро, но в голосе нет раздражения. Джонни отодвигает свою чашку – почти пустую, совсем холодную. Внутри него – пустота и какая-то странная лёгкость одновременно. Как будто он чуть не упал с лошади, но в последний момент удержался. — Ладно, — говорит он сам себе. — Пойдём. Они выходят из кофейни, и дверь закрывается за ними с глухим стуком. Колокольчик над входом звенит в последний раз – жалобно, как будто прощаясь. Джонни выдыхает. Тот разговор – о любви, о потере, о фляге в пустыне – остался там, за стеклянной дверью, вместе с остывшим кофе. Он не закончен. Он просто повис в воздухе, как та фраза, которую Джонни так и не произнёс.