5. anticipation

Они уже почти дошли до лестницы, когда дверца одной из боковых палат шевельнулась. На пороге оказалась та самая девушка, которая была утром с Джайро. Улыбка на её лице появляется на секунду – и тут же гаснет, когда она замечает Джонни. Её взгляд скользнул по их силуэтам, задержался на том, как близко друг к другу они остановились, как легко Джайро держится рядом с этим незнакомцем и на том, что он уходит отсюда не в медицинском халате. Улыбка сменилась раздражением. — Джайро... — выдохнула она по-итальянски. — Ты сказал, что вернёшься. Джайро застыл. На нём мгновенно отразилась та усталость, которую он прятал за работой, как будто его резко вытащили из очень важных размышлений. Джонни видит, как он внутренне переключается – с того, что было между ними только что, на то, что требует вежливости и дистанции. — Да, — спокойно ответил он также по-итальянски. — Но планы изменились. Ни извинения, ни попытки сгладить – только сухая констатация факта. Девушка упрямо смотрела на него, словно надеясь, что он передумает. Блеск в её глазах говорил, что она ждала каких-то объяснений, но, не дождавшись, она проговорила сквозь зубы: — Из-за него? — жестом указала на Джонни. Джайро бросил быстрый взгляд на Джонни, потом снова на неё. Его голос остаётся ровным: — Он мой пациент. — И что? — она не скрывала злости. — Я тоже. Джайро приподнимает бровь, как будто от удивления, но его голос спокойный. Даже слишком спокойный. Джонни чувствует, что Джайро хочет скорее закончить разговор. — Мы оба знаем, что ты здесь только потому, что решила прогулять занятия в университете. Её лицо исказилось, обида смешалась с уязвлённым самодовольством. Она смотрит на Джайро так, будто хочет сказать что-то ещё, но слова застревают в горле от нежелания устроивать сцену в коридоре. — Ты просто самовлюблённый идиот, — шипит она. — Думаешь, мир крутится вокруг тебя? Она лихорадочно выпалила ещё пару обидных слов, но Джайро уже отвернулся. Разговор для него закончился. Его лицо не выражает ничего – ни сожаления, ни раздражения. — Удачи на экзаменах, — бросает он через плечо. Девушка фыркнула и ушла, громко захлопнув за собой дверь. Звук получается гулким, тяжёлым, и на секунду в коридоре повисает тишина. Джонни молчит пару секунд. Он чувствует, как внутри поднимается что-то тёплое, почти детское – удовлетворение от того, что Джайро выбрал его, а не её. И он знает, что это неправильно – радоваться чужому разочарованию, – но не может с собой ничего поделать. — Я ничего не понял, — пробормотал он, позволяя себе улыбнуться. В его голосе слишком заметно удовлетворение, и он знает, что Джайро это слышит. — Но звучало так, будто ты только что поругался со своей подружкой. Джайро фыркнул. В его голосе тоже проскользнула усмешка, но он отвел взгляд в сторону. — Не совсем. Скорее напомнил ей, зачем вообще существуют больницы. Он идёт вперёд, и Джонни какое-то время смотрит ему в спину, прежде чем пойти следом.

***

Они выходят из больницы, и Неаполь сразу накрывает их шумом и светом. Узкие улочки тянутся вниз, к морю, извиваясь между старыми домами, которые лепятся друг к другу. Балконы нависают один над другим, теснятся, украшенные геранью и кактусами, а между ними натянуты верёвки с бельём – простыни, рубашки, детские футболки – всё это лениво колышется на ветру, создавая причудливую игру света и тени. Где-то смеются, где-то ругаются, где-то кто-то спорит о чём-то совершенно неважном. Пахнет кофе — свежемолотым, густым, – солью, доносимой от моря, и чем-то жареным, хрустящим, от чего урчит в животе. Горячее утреннее солнце делает всё резче и насыщеннее: тени становятся глубже, краски фасадов – ярче, голоса – звонче. Джонни идёт медленно, но уверенно. Каждый шаг отдаётся в груди чем-то вроде благодарности. Он смотрит по сторонам, впитывая каждую деталь: трещину на стене, вывеску пекарни, кошку, которая дремлет на подоконнике. Здесь, рядом с Джайро, ему слишком хорошо. И он хочет запомнить всё до мелочей – небо, стены, звук шагов, запах кофе. Всё, что когда-нибудь сможет вызвать в памяти этот день. — Ты слишком спокоен, — говорит Джайро, не глядя на него. В его голосе — любопытство, приправленное лёгкой настороженностью. Джонни смотрит на него. На профиль, освещённый солнцем. На то, как свет падает на скулы, на шею, на прядь волос, выбившуюся из-за уха. — А какой смысл нервничать? — отвечает он, пожимая плечами. — Паника не продлевает жизнь. Джайро хмыкает. Звук получается коротким, почти неодобрительным, но через пару шагов он всё-таки смотрит на Джонни внимательнее. — Серьёзно, — говорит он. — Ты ведёшь себя так, будто завтра тебе просто… рано вставать. Джонни пожимает плечами. Он чувствует, как внутри поднимается что-то тёплое, почти весёлое. Как будто они уже делали это – шли по улице, говорили о пустяках, и Джайро смотрел на него вот так – не как на пациента, а как на равного себе. — Я просто добровольно продал душу дьяволу, — говорит он. Джайро невольно улыбнулся в ответ. — Отлично, — смеется он, — Значит, религиозные бредни. — Скорее – неудачная сделка, — спокойно поправляет Джонни. Они шли дальше. Солнце отражается от светлого камня, и море мелькает между домами. В этом свете, в этом шуме, в этой жизни, которая кипит вокруг, Джайро вдруг сам стал говорить мягче. — Я не верю, — говорит он, — что такой жизнерадостный человек может просто взять и… исчезнуть. Джонни смотрит на него и подавляет нервный смешок. Знал бы Джайро, в каком состоянии тот был последние месяцы. Как он не мог есть, не мог спать, не мог думать ни о чём, кроме того, что не сказал, не сделал, не успел. — Я бы тоже не поверил, — говорит он вслух. Между ними повисла недолгая тишина, в которую вклинивался городской гул: торговцы, выкрикивающие цены на фрукты, где-то детский крик – радостный, заливистый, звон колокольчика на двери магазина. Это тишина, в которой не нужно говорить. Джонни останавливается на секунду, чтобы оглядеться. Ему нужно запомнить это. В этот момент Джайро взглянул на него иначе. Не как на пациента, не как на экспонат неизвестной болезни, который нужно изучить, прежде чем он исчезнет. А как на человека, который захотел провести с ним этот день. Который смотрит на этот город в последний раз – и всё равно улыбается. Джайро и сам улыбнулся. В уголке его рта промелькнула та самая едва заметная мягкость, что Джонни знал по воспоминаниям – по ночам у костра, по утрам на старте, по тем редким мгновениям, когда Джайро забывал быть наставником и тем, кто всегда должен быть сильным. — Странный ты пациент, — говорит он. — Ты ещё не всё обо мне знаешь, доктор, — спокойно отвечает Джонни. Джайро смотрит на него секунду, а потом говорит – будто шутя и серьёзно одновременно: — К счастью, у меня ещё есть на это время. Он произносит это легко, небрежно, как будто ничего особенного не случилось. Но Джонни слышит, что Джайро не шутит. Он говорит правду – и потому слова звучат иначе. В них нет обещания, нет надежды, которую нельзя исполнить. Есть только факт: у него есть день. Целый день, чтобы узнать этого странного пациента, который появился из ниоткуда и почему-то смотрит на него так, будто знает всю жизнь. Джонни молча смотрит на него. Внутри – тепло и боль перемешались так сильно, что трудно дышать. Они шли дальше, рядом друг с другом. Их плечи почти касаются, и когда узкая улочка сужается, Джайро не отходит – просто идёт чуть ближе.

***

Кофейня прячется между двумя старыми домами – её легко не заметить, если не знать, куда смотреть. Узкая дверь, выцветшая вывеска и шум внутри, который слышно ещё с улицы – гул голосов, звон чашек, резкие выкрики баристы. Когда они заходят, Джонни сразу чувствует запах кофе. Он такой сильный, что на секунду кружится голова. Внутри тесно. Люди стоят у стойки плечом к плечу, кто-то быстро выпивает свою чашку, не отрываясь от разговора, кто-то спорит, размахивая руками так, что соседям приходится уворачиваться. Бариста непрерывно стучит чашками и металлическим рожком о кофемашину, и этот ритмичный звук смешивается с гулом голосов в единую, хаотичную, но почему-то успокаивающую музыку. — Сюда, — бросает Джайро, уже проталкиваясь к стойке. Он показывает указательный и средний пальцы, когда заказывает кофе. — Due espressi. Бариста кивает, и через несколько секунд перед ними появляются две крошечные чашки. Они такие маленькие, что кажутся игрушечными. Джонни смотрит на свою с явным подозрением. — Это всё? Джайро берёт чашку, пальцы обхватывают её так привычно, будто она создана для его рук. — Это концентрат жизни, — говорит он. — Пей. Джонни делает осторожный глоточек – и тут же морщится. Горечь ударяет по нёбу, густая, почти вязкая, а за ней приходит тепло, которое растекается по языку и спускается в горло. — Чёрт, — выдыхает он. — Это… горько. Джайро усмехается, явно довольный. — Нормальная реакция. Теперь официально подтверждено: ты не итальянец. — Я и так не был. — Теперь доказано научно. Они остаются стоять у стойки. Люди проходят мимо, кто-то задевает локтем, кто-то громко смеётся. Никому до них нет дела – и в этой безразличной городской суете есть странное спокойствие. Джайро выпивает свою чашку одним глотком, как будто это вода, и ставит её на стойку. Секунду он смотрит на пустую керамику, вертит её в руках, и его лицо вдруг меняется. Не резко – скорее, как будто какая-то мысль опускается на него, делает его тяжелее. — Знаешь, — говорит он, не глядя на Джонни, — обычно после таких диагнозов люди начинают вести себя… иначе. — Как? — лениво спрашивает Джонни, глядя на пустую чашку в руках Джайро. — Сентиментально, — Джайро поворачивается к нему. — Или истерично. Или начинают просить «последнее желание». Джонни задумчиво смотрит на свою чашку. Эспрессо внутри уже остывает, но он всё ещё держит её, грея ладони. В его голове вдруг проносится желание попросить что-то. — У меня есть, — говорит он. Бровь Джайро поднимается. В его глазах – любопытство, смешанное с осторожностью. — И? Джонни ставит чашку на стойку и поворачивается к Джайро. — Один американо. Джайро медленно поворачивает голову, как будто даёт себе время проверить, не ослышался ли. — Ты сейчас серьёзно? — Более чем. На лице Джайро появляется выражение почти театрального ужаса. — О, нет, — говорит он с пафосом, который был бы смешным, если бы не был таким искренним. — Ты только что оскорбил всю страну. Он наклоняет голову, будто пытается осмыслить услышанное, найти в нём хоть каплю логики. — Ты хочешь… американо, — тянет он, словно пробует слово на вкус. — В Неаполе. Джонни ничего не отвечает. Только смотрит на него, чуть прищурив глаза. В этом взгляде столько спокойного упрямства, столько тихой, уверенной насмешки, что Джайро фыркает. — Невероятно, — выдыхает он. Джайро качает головой и всё-таки обращается к бариста. Тот слушает, затем переводит взгляд на Джонни – с выражением, будто его только что поймали на серьёзном преступлении. Бариста что-то отвечает Джайро, и тот смеётся, а через минуту перед Джонни ставят чашку побольше. — Смотри, — говорит Джайро, опираясь локтем о стойку. — Я только что пошёл против традиций ради пациента. — Я тронут, — отвечает Джонни и делает глоток. — Вот. Теперь можно жить. Вода разбавляет горечь, делает её мягче и безобиднее. Однако тепло от кофе почти не чувствуется. Оно вытеснено чем-то другим – чем-то, что исходит не от чашки, а от человека рядом.