Глава 8. Туманное утро

Ночь накануне Суда Семерых не принесла Дейлле ни отдыха, ни забвения. Сон приходил к ней урывками, неглубокий, тревожный, словно не решался задержаться в её покоях. Она то проваливалась в зыбкую дремоту, то вновь выныривала из неё с тяжёлым, стеснённым сердцем, открывая глаза в густую темноту. Некоторое время она лежала неподвижно, вслушиваясь в тишину замка и смотрела перед собой немигающим взглядом, будто надеялась различить в мраке ответ, которого не находила в собственных мыслях. Но ответ не приходил. Лишь холодная тревога снова сжимала грудь. Проснувшись в очередной раз, Дейлла заметила, что темнота в комнате побледнела. Ночь отступала, и сквозь оконные проёмы просачивался тусклый, бесцветный свет. Приближался рассвет. Поняв, что больше не уснёт, она отбросила одеяло и села в постели, чувствуя во всём теле усталую тяжесть, словно не лежала на мягкой перине, а всю ночь несла на плечах невидимую ношу. За окном мир утонул в тумане. Даже стены и башни замка, ещё вчера такие зримые, теперь едва угадывались в плотной белёсой мгле. День рождался хмурым, сырым и безрадостным, и в этой бесцветной заре было что-то зловещее, что-то похожее на тишину перед бурей. Дейлла быстро привела себя в порядок, почти машинально позволив служанке помочь с утренним туалетом. Движения её были спокойны, но в этой внешней сдержанности жило усилие, с каким человек удерживает в себе страх, чтобы тот не проступил ни в голосе, ни в руках, ни во взгляде. Она велела принести простой завтрак — ломоть тёплого хлеба, мёд, разбавленное вино. Но горло сжималось, и каждый кусок приходилось проглатывать через силу. Спустя несколько минут она отодвинула поднос, так и не сумев заставить себя поесть. Оставаться в покоях было невыносимо. Стены будто теснились вокруг неё, а тишина делалась слишком громкой, слишком наполненной мыслями, от которых Дейлла тщетно пыталась укрыться. Потому, не желая больше томиться в одиночестве, она накинула чёрный шерстяной плащ и вышла из замка, направившись к септе. Утро встретило её сыростью. Воздух был тяжёл от тумана и пах мокрой землёй после дождя, прошедшего накануне. Подол платья и край плаща почти сразу напитались влагой, а раскисшая дорога липла к обуви, будто стараясь удержать каждый шаг. Всё вокруг тонуло в белой мгле: деревья выступали из неё неясными тенями, очертания двора расплывались, и даже знакомые стены казались другими. От этой промозглой, блеклой пустоты Дейлле становилось ещё холоднее. Она невольно поёжилась и плотнее запахнула плащ на груди. В септе было тихо. Спокойный полумрак, запах воска и старого дерева, неподвижные лики Семерых — всё это встретило её с той строгой и постоянной неизменностью, которой так недоставало в сердце. Дейлла опустилась на колени и склонила голову. Она молилась долго, без пышных слов и без особой надежды вымолить чудо. Скорее просила о милости. О том, чтобы этот день не оказался столь страшным, как ей чудилось. О том, чтобы Семеро смягчили сердца, удержали руки, отвели самое худшее. И, как бывало прежде, молитва принесла ей утешение, не полное, но достаточное, чтобы почувствовать необходимую надежду. Когда Дейлла поднялась, возвращаться в замок ей уже не хотелось. Если Суд должен был состояться, то ждать его начала в боязливой неподвижности казалось ещё мучительнее, чем идти ему навстречу. И потому из септы она направилась прямо к ристалищу. Дейлла надеялась увидеть там отца и братьев до начала поединка. Возможно, сказать им что-то, хоть что-нибудь. Но всякий раз, когда она пыталась подобрать слова, они рассыпались прахом ещё прежде, чем успевали оформиться в мысль. Что можно сказать человеку перед боем, если не желаешь ему победы любой ценой? Что сказать отцу и братьям, если не хочешь видеть покалеченным ни одного из них, но не хочешь гибели и тех, кто встанет против них? Эта невозможность выбрать сторону без боли терзала её сильнее, чем она готова была признать. При одной мысли о том, что вскоре четырнадцать мужчин сойдутся на поле с копьями, мечами и щитами, у Дейллы сжималось сердце. Это будет не турнирная схватка, где звон стали растворялся в ликовании толпы и рыцари поднимались после падения под яркими знаменами и трубным звоном. Нет, сегодня всё будет иначе. Это будет не зрелище. Это будет яростное, беспощадное сражение с кровью, с ранами, с болью, от которой темнеет в глазах. И, возможно, с гибелью кого-то слабого или менее удачливого... Даже если сир Дункан не сумеет найти себе защитников и Суд не состоится, это тоже не принесёт ей облегчения. Она не желала межевому рыцарю ни малейшего зла. В памяти всплыл его облик — огромный, неловкий, слишком честный для мира, где доброта редко значила столько, сколько имя и кровь. В нём не было ни изящества принцев, ни их холодной уверенности, но было нечто куда более редкое: доверительная простота; сила, не ищущая случая унизить слабого; прямодушие, из-за которого он теперь и стоял на краю гибели. Дейлле было почти мучительно думать, что этого человека могут изувечить или, не приведи Семеро, лишить жизни. А надежд на то, что Эйрион не нашёл себе седьмого Обвинителя, она даже не питала. Не для того он выбрал Суд Семерых, чтобы споткнуться на первом же шаге. Он выкрутится, как и всегда. Дейлла пересекла замковый двор быстрым шагом, почти не замечая ни людей вокруг, ни утренней суеты Эшфорда. Слуги, оруженосцы, конюхи — все уже были на ногах. Замок проснулся слишком рано, и в этом раннем оживлении чудилось нечто тревожное, будто сам день пришёл прежде срока ради зрелища, которого не следовало бы желать никому. Она шла к воротам, к проходу на ристалище под главной ложей, и старалась держаться прямо, не позволяя себе ни ускорить шаг, ни выдать тревогу. Двери уже были распахнуты, хотя утро только-только начиналось. Всё было готово. Слишком готово. — Дейлла. Она обернулась на звук собственного имени. И сердце стиснулось так резко, словно чья-то рука вдруг сдавила его в кулаке. К ней шёл Дейрон. В доспехах. На миг Дейлла просто застыла, не в силах сдвинуться с места. Доспех сидел на брате непривычно: слишком настоящий, слишком тяжёлый для того Дейрона, которого она привыкла видеть насмешливым, растрёпанным, с кубком в руке и ленивой улыбкой на губах. Ей даже не сразу удалось вспомнить, когда в последний раз брат представал перед ней так — стянутый сталью и с обречённой торжественностью, которую придаёт близость опасности. Дейлла заставила себя вдохнуть ровнее. Она торопливо согнала с лица испуг и даже попыталась улыбнуться. Но улыбка лишь дрогнула в уголках губ и тут же угасла, не выдержав тяжести этого утра. Дейрон подошёл ближе, всматриваясь в неё с усталой внимательностью. — Как спалось, сестра? Голос его звучал легко, почти по-прежнему, но это лёгкое звучание не обмануло её. Он был нездорово бледен, а лицо его хранило следы не одной дурной ночи. От него веяло вином, бессонницей и тем напряжением, которое человек пытается обратить в шутку, лишь бы не дать ему превратиться в страх. — Ужасно, — ответила Дейлла коротко, не желая притворяться. Сейчас у неё не было сил на любезности, даже ради него. — Ты видел отца и Эйриона? — В конюшнях, — кивнул Дейрон, ероша и без того спутанные волосы движением, больше подходящим мальчишке, чем принцу в доспехах. — Здесь их не жди. Они прибудут через главные ворота, как и подобает важным особам. — Почему ты не с ними? — спросила Дейлла. — Упаси Семеро испортить столь блистательный союз своей жалкой персоной, — вымученно рассмеялся брат. Смех этот резанул её слух, как неуместная музыка на похоронах — Дейрон... — она укоризненно покачала головой. Он сразу уловил это. Усмешка на его лице не исчезла совсем, но стала тоньше, как если бы он сам устал от необходимости прятаться за нею. — Я хотел увидеть тебя, — сказал Дейрон уже другим тоном. — Вчера я не успел рассказать тебе, что мы с Эггом придумали. Дейлла нахмурилась. Накануне она не дождалась их возвращения; было слишком поздно и тревожно сидеть и ждать новостей. Но догадаться было нетрудно. — Эйгон попытался уговорить кого-нибудь встать на сторону сира Дункана? — спросила она. — Именно, — довольно хмыкунл Дейрон. — И как? — Дейлла чуть подалась к нему. — Удалось? — Ну... — протянул брат. — Полагаю, совсем скоро мы узнаем. Это прозвучало слишком неопределённо, чтобы успокоить. Дейлла почувствовала, как тревога вновь поднимается от груди, стискивая горло. — А Эйрион? — быстро спросила она. — Я знаю, что отец привлёк на его сторону королевских гвардейцев. Но ему нужен был ещё один. Он нашёл кого-нибудь? Дейрон задумался, сдвинув брови. — Когда я видел его в последний раз, вид у него был довольный, — сказал он. — Впрочем, Эйрион ухитряется выглядеть довольным даже, когда мир должен обрушиться ему на голову. Он ухмыльнулся, но затем вдруг оживился, будто вспомнил нечто, что счёл достаточно забавным, чтобы поделиться. — Хотя есть и хорошая новость. Дейлла вскинула на него глаза. — Какая? — Пусть Эйрион и собрал себе семерых обвинителей, но одного он лишится почти сразу. Дейлла побледнела так заметно, что Дейрон, увидев это, успокаивающе вскинул руки. — О, нет-нет, это не то, о чём ты подумала, — поспешил пояснить он. — Я просто собираюсь красиво свалиться на землю при первой же возможности. И с величайшим достоинством пролежать в грязи, пока Семеро не пожелают закончить это представление без моего участия. Несмотря на всё, у Дейллы вырвался короткий не то смешок, не то болезненный вздох. Она посмотрела на брата пристальнее. Под легкомыслием, под вечно пьяной беспечностью, которую так легко было осуждать, проступило иное: горькое понимание того, во что его втянули, нежелание быть частью этой жестокости и невозможность отказаться. — За отца тоже не тревожься, — добавил Дейрон уже спокойнее. — Его со всех сторон будут стеречь гвардейцы. Он в куда меньшей опасности, чем все остальные. А Эйрион призвал Семерых в свидетели, — продолжил он с кислой усмешкой, в которой не было веселья, — так пусть теперь уповает на их милость. Дейлла опустила голову, слишком поздно поняв, что защипало глаза. Она тут же почувствовала, как брат положил руки ей на плечи и осторожно притянул к себе. Жест вышел неловкий и неуверенный, будто Дейрон и сам не знал, сумеет ли утешить. Она прижалась бы крепче, если бы могла, но между ними встал холодный металл его доспехов. Сталь не грела. Она только напоминала, куда он идёт. От этого стало ещё хуже. Дейлла тихо отстранилась и тут же увидела, как изменилось лицо брата: он принял её движение за упрёк. — Прости, — виновато прошептал Дейрон. — Я не... — Я знаю, — быстро перебила она, подняв к нему полные влаги глаза. Ей было невыносимо слышать, как он извиняется перед ней за то, в чём не был виноват. Дейлла сглотнула, собирая остатки мужества, будто и эти несколько слов нужно было вырывать из себя силой. — И... ты прав. Дейрон не ответил. Он посмотрел на сестру, и вдруг в его глазах что-то дрогнуло, изменилось едва заметно, но так, что у неё по спине пробежал холод. Дейлла знала этот взгляд. Знала слишком хорошо, хотя не видела его уже несколько лет. Брат стоял рядом, но взглядом словно ушёл куда-то глубже, дальше, туда, куда никто никогда не придёт. Сквозь неё. Сквозь каменные стены. Сквозь настоящее. Когда Дейрон снова перевёл взгляд на неё, в его лице появилась осторожность, от которой её сердце забилось ещё тяжелее. — Дейлла, — сказал он глухо. — Я должен сказать тебе. Я... Он не успел договорить. Из-за его плеча, ломая хрупкое уединение их разговора, возник слуга и громко отчеканил: — Ваша милость, принц Мейкар требует вас! Дейлла вздрогнула. Она даже не поняла, отчего так болезненно отозвался в ней этот чужой голос — от неожиданности или от того, что было недосказанно братом. Дейрон чуть повернул голову к слуге и коротко кивнул. Потом снова посмотрел на сестру. Теперь в его глазах была уже не та странная отрешённость, а тихое, усталое сожаление. — Я должен идти, — сказал он. И тогда страх, до сих пор сдерживаемый, наконец накрыл Дейллу с головой. Она сама не поняла, как подалась вперёд и схватила его за руку. Просто не смогла иначе. Ей нужно было удержать его хоть на одно мгновение дольше, почувствовать, что он ещё здесь, ещё не ушёл туда, где она не сможет его защитить, не сможет даже приблизиться. Его ладонь была тёплой. Живой. И эта простая, человеческая теплота обожгла её сильнее любого пламени. Дейрон на миг удивился её порыву, но почти сразу его лицо смягчилось. Он улыбнулся так тепло и так бережно, что у Дейллы едва не подломились колени. Это была улыбка, которой он хотел заслонить её от всего грядущего, пусть даже на одно короткое мгновение. — Всё будет хорошо, — сказал он с уверенностью, какую, верно, сам в себе не чувствовал. Дейлла крепче сжала его пальцы, но слов не нашла. Ни просьбы остаться, ни мольбы быть осторожным, ни даже самой малости утешения. Лишь медленно, будто против воли, разжала руку. Она не смогла даже ободряюще улыбнуться. Только смотрела, как Дейрон проходит мимо и скрывается в тумане. Когда он исчез, Дейлле показалось, будто вместе с ним ушло что-то, удерживавшее её на ногах. Она осталась стоять у ворот, неподвижная, с ледяными пальцами и таким стуком сердца, словно оно хотело вырваться из груди. Перед ней был всего один проход — туда, вслед за ним, на трибуны, к зрелищу, к крови, которая ещё не пролилась, но уже будто витала в воздухе. Ей хотелось развернуться и убежать, укрыться в каменных стенах замка, спрятаться от криков, от молитв, от чужой боли, которую она всё равно примет в себя как свою. Но внезапно в её мыслях всплыло имя. «Эйгон» Младший брат тоже будет там, будет смотреть. Такой же беспомощный перед тем, что случится, как и она сама. И она не сможет запретить ему видеть, не сможет оградить. Да и не должна. Он имел право быть там и знать, что происходит с их отцом и братьями. И если этот день обернётся ужасом, они встретят его вместе. Дейлла медленно выпрямилась. Подняла подбородок — не гордо, а скорее упрямо. Глубоко вдохнула холодный утренний воздух, от которого защипало в груди, и так же медленно выдохнула. Потом шагнула вперёд, туда, куда ушёл Дейрон. Туда, где уже ждала судьба, призванная именем Семерых. Дейлла вошла в ворота под главной ложей, и стражники за её спиной тотчас сомкнули тяжёлые, металлические створки. Звук от их соприкосновения прокатился по ристалищу, точно удар колокола, отрезав её от замка, от всего, что ещё могло выглядеть обычным утром. Она остановилась и обвела взглядом туманную территорию ристалища. Слева стояли Обвинители. Семеро, как и требовал суд. Их кони переступали копытами по размякшей после дождя почве, доспехи тускло мерцали в сером свете утра. Даже издали в этой группе было что-то неумолимое, точно это были не люди, а приговор воплотившийся в плоть и сталь. На другой стороне, в полосах стелющегося тумана, виднелись всадники, которым предстояло выступить против принца Эйриона и его Обвинителей. Дейлла всматривалась в них, стараясь различить массивную фигуру сира Дункана. Но сначала увидела не его. Эйгона. Его бледную, обритую голову она узнала сразу. Он держался стороны межевого рыцаря, заняв место его оруженосца, и в этой хрупкой, детской верности было больше мужества, чем во многих рыцарских клятвах. Он остался с сиром Дунканом. Остался, даже когда казалось, что победа предрешена Обвинителям. На стороне межевого рыцаря было слишком мало сторонников. Дейлла быстро пересчитала фигуры в тумане, возвышающиеся на своих конях. Раз, другой, будто числа могли измениться от одного её упрямства. Четверо. Всего четверо, если считать самого сира Дункана. Даже если каждый из них храбрее, честнее и искуснее всех обвинителей разом, против семерых этого было безнадёжно мало. Дейлла резко отвела взгляд, устыдясь того, как быстро в её сердце поселилось отчаяние. Её глаза скользнули по притихшим зрителям за ограждениями, по земле, чавкающей под сапогами и копытами, по серым каменным стенам ристалища. И вдруг её взгляд зацепился за стойку с турнирными копьями, на которое было небрежно наброшено чёрное полотно. Через несколько секунд Дейлла поняла, что это плащ Эйгона. Она сама не заметила, как порывисто шагнула к стойке, будто боялась, что кто-то опередит её, и взяла плащ в руки. Шерсть оказалась влажной и тяжёлой. Подол был перепачкан грязью, и брызги засохшей земли поднимались намного выше края, словно Эйгон не просто ходил, а бегал, спотыкался, пробираясь по раскисшему лугу, не жалея ни себя, ни одежды. Искал, просил, уговаривал, делал всё, что мог, чтобы найти для сира Дункана людей. У Дейллы сильнее заболело сердце. Это был её маленький брат, который верил, что если очень постараться, можно склонить судьбу к милосердию. Который ещё не разучился надеяться там, где взрослые уже заранее смиряются с поражением. Её пальцы судорожно впились в мокрую ткань. Ясная мысль вспыхнула в ней, на миг показавшись спасением: забрать Эйгона, увести его отсюда, запереть с собой в замке и не выпускать, пока всё не закончится. Не дать ему увидеть, как его собственная семья, совершит то, что потом невозможно будет забыть. Не позволить детскому сердцу узнать, как именно выглядят честь, власть и родовая гордость, когда они обнажаются в жестокой правде жизни. Лязг металла прорезал воздух так резко, что Дейлла вздрогнула и обернулась. Ворота вновь распахнулись, и на ристалище вышел лорд Джон Эшфорд. Ему навстречу, мимо Дейллы, проехал Эйрион. И она не смогла удержаться от горькой гримасы, вызванной самодовольной ухмылкой брата и тщеславного великолепия его доспехов. Спустя несколько мгновений подъехал и сир Дункан. На нём был светлый длинный табард и простые, почти ничем не примечательные доспехи — обычные, рабочие, без золота и прихотливой чеканки, но рядом с Эйрионом он казался не беднее, а честнее; не менее знатным, а менее лживым. И именно его простота делала происходящее страшнее: против блеска принцев и власти великих домов стоял человек, у которого не было ничего, кроме собственной правоты. — Сир Дункан, — твёрдо произнёс лорд Эшфорд. — Мы не можем больше ждать. Эйрион, не скрывая удовольствия, чуть повернул голову к сопернику. — Я видел, что у вас только пять бойцов, — не скрывая насмешки, заметил он. — Шесть, — ответил сир Дункан. Он произнёс это без вызова, но и без колебания. — Сир Лионель посвящает Раймуна Фоссовея. Мы сразимся вшестером против семерых. Дейлла вскинула взгляд через всё ристалище. Там, где ещё недавно сквозь туман различались лишь три фигуры всадников, теперь приближались ещё двое. И одного из них она узнала сразу по гриве кудрявых тёмных волос, по жёлтым доспехам, по уверенной мощи, с которой он двигался. Лорд Лионель Баратеон, сам Смеющийся Вихрь. Надежда вспыхнула в Дейлле так внезапно, что могла причинить боль. Может быть, ещё не всё потеряно. Может быть, у сира Дункана есть шанс, и Семеро ещё не отвернулись от него. Но этот крошечный огонь не успел разгореться. — Боюсь, это запрещено, — ровным, но беспощадным голосом сказал Эйрион. — Если вы не найдёте ещё одного рыцаря, сир, — подтвердил лорд Эшфорд, — вы будете признаны виновным в преступлениях. Дейлла увидела, как сир Дункан быстро оглянулся, будто надеялся, что где-то за его плечом сейчас объявится седьмой защитник — человек, готовый без промедления выступить против принца крови и его союзников. Но никто не двинулся с места, никто не заговорил. — Милорд, прошу, дайте мне минуту, — сказал сир Дункан. Он говорил отчаянно, но не униженно. В его голосе слышалась та упрямая сила, с которой человек держится за последний камень над пропастью не потому, что верит в чудо, а потому что не умеет отпускать, пока жив. — Даю минуту, — коротко кивнул лорд Эшфорд. Сир Дункан тронул поводья и вывел коня чуть вперёд, туда, где его могли видеть все: и в главной ложе, и в трибунах по обе стороны от неё, где сидели рыцари ещё недавно сходившиеся здесь в поединках ради чести, славы. Теперь же они смотрели вниз, на него, одинокого и отчаявшегося. Дейлла сразу поняла, что он задумал. Он собирался воззвать к ним. Не как проситель к сильным мира сего, а как рыцарь к рыцарям, как человек меча и клятвы к тем, кто привык считать себя хранителями того и другого. Ещё миг и он бросит клич, призовёт кого-нибудь вспомнить о доблести, о справедливости, о том, что честь — это не украшение на турнире, а тяжесть, которую надо уметь нести. Но, увидев его лицо, она почувствовала, как внутри у неё всё холодеет. Сир Дункан был бледен, и эта бледность особенно бросалась в глаза на фоне серого, сырого утра. Его взгляд метался: от трибун к ложе, от лорда Эшфорда к Эйриону, от одного ряда лиц к другому, будто он искал хоть какую-нибудь опору под ногами. Даже его конь чуял тревогу хозяина: беспокойно перебирал копытами, вскидывал голову, рвал удила с тем же нетерпением, с каким человеческое сердце рвётся прочь от страха. Дейлла смотрела на него внимательно, и ей казалось, что она видит в нём всё сразу: и огромную силу, и мальчишескую растерянность, и рыцаря, способного ударом копья выбить человека из седла, и человека, которому сейчас не хватало самого малого — внутренней уверенности, на которой держится голос, движения и осанка. Дункан перевёл взгляд на лорда Эшфорда. Тот стоял собранный и равнодушный, и, кажется, мысленно отсчитывал обещанную минуту. Ни раздражения, ни сочувствия, только деловитая строгость человека, для которого порядок важнее всего. Потом Дункан посмотрел на Эйриона. Принц восседал на лошади с той ленивой, опасной ухмылкой, которая всегда появлялась у него, когда он предвкушал чужое унижение и боль. Он не сомневался в исходе. И уже праздновал победу. И тогда взгляд сира Дункана остановился на ней. Это случилось так внезапно, что Дейлла на миг растерялась. Она не ждала, что среди всех лиц, среди всего этого моря людей, он увидит именно её. От неожиданности она моргнула, почти смутившись, но глаз всё же не отвела. В этот краткий миг ей почудилось, что он смотрит не на принцессу Таргариен, а просто на человека, от которого можно получить хоть каплю того, чего ему сейчас так недоставало. Поддержку. Дейлла выпрямилась немного, медленно, со спокойным достоинством подняла подбородок. Она постаралась вложить в свой взгляд всю твёрдость, какую только чувствовала, всю уверенность, которой у него сейчас не было. Её глаза сказали за неё то, чего нельзя было произнести вслух под десятками настороженных взглядов: «Действуйте, сир Дункан. Не бойтесь. Вы правы — а значит, должны стоять до конца» Она едва заметно качнула головой, даруя ему разрешение, одобрение, почти приказ не отступать. Дейлла не знала, дошёл ли до него этот немой знак так, как она хотела, но увидела, как в нём всё же что-то собралось, будто рассыпанное прежде мужество наконец удалось удержать в кулаке. Сир Дункан поднял голову. — Милорды! — крикнул он, и его голос, сильный и живой, раскатился над ристалищем. — Я знаю, никто из вас не помнит сира Арлана из Пеннитри, но я был его оруженосцем. Мы служили многим из вас. Ели за вашими столами, спали в ваших чертогах... Он медленно повёл коня вдоль трибун, поворачиваясь то к одной стороне, то к другой, стараясь охватить всех разом. Но в этой неспешной езде было слишком много внутреннего напряжения. То, что должно было выглядеть уверенным обходом, со стороны казалось беспокойным кружением, будто он не владел этим пространством, а пытался не потеряться в нём. Дейлла невольно вспомнила, как он стоял на суде в замке в день их первой встречи — такой же огромный, такой же неловкий, слишком честный для того, чтобы умело распоряжаться впечатлением, которое производит. А здесь впечатление значило многое. Слишком многое. — Сир Арлан был хорошим человеком, — продолжил Дункан. — И он научил меня быть рыцарем. Не только владеть мечом, но и чести. А честный рыцарь защищает невинных. И это всё... всё, что я сделал. На последних словах его голос надломился, не сильно и только на мгновение, но Дейлла услышала, как и многие другие. В этом надломе была не трусость, только усталость человека, которого загнали в угол и заставили снова и снова оправдываться за поступок, который он совершил по совести. Но толпе редко бывает дело до таких различий. Там, где мужчине следовало бы звучать твёрдо и гневно, в голосе Дункана проскользнула боль, почти жалость к самому себе. Он замолчал на несколько секунд, собираясь с мыслями и с последними остатками самообладания. Потом заговорил снова. — Во мне нет крови сира Арлана, но я следовал его примеру. Как ваши сыновья последуют вашему. Кто встанет и сразится рядом со мной? Эти слова повисли в воздухе. И тишина, наступившая вслед за ними, показалась Дейлле осязаемой. Она опустилась на ристалище тяжёлым покрывалом, слилась с сыростью утра, с белёсым туманом, всё ещё лениво клубившимся над землёй. Никто не шевельнулся, никто не окликнул его. Ни скрипа скамьи, ни звона меча, ни хотя бы кашля, за которым можно было бы спрятать неловкость. Только молчание. Абсолютное и безжалостное. У Дейллы стиснулось сердце. Она поняла, что такой призыв не тронул тех, к кому был обращён. Не так. Не этими словами. Не этой интонацией. Люди на трибунах могли восхищаться честью, когда та приносила им славу, могли рассуждать о доблести за столом с кубком в руке. Но встать ради безродного межевого рыцаря, ради его правоты, ради невинности какой-то кукольницы — это было уже совсем иное дело. Сир Дункан взывал к лучшему, что должно было быть в них. Беда заключалась в том, что лучшее в таких людях редко откликалось первым. Особенно когда зовёт не великий лорд, не прославленный воин, не родич короля, а человек без громкого имени, без земель, без знамени, только с правдой на своей стороне. А правда, как хорошо знала Дейлла, далеко не всегда звучит убедительно для тех, кто привык мерить ценность человека древностью его рода и весом его союзов. И с горечью Дейлла подумала, что сир Дункан выбрал не те струны, если надеялся заставить эти сердца дрогнуть. Он говорил им о чести, а надо было о том, как будет выглядеть их бездействие, о том, что суд Семерых — редкий случай вписать своё имя в песни. Но Дункан был слишком честен, чтобы так говорить. И именно поэтому стоял один. В это время Эйрион подался вперёд в седле, будто не мог отказать себе в удовольствии увидеть отчаяние межевого рыцаря поближе. В изгибе его губ уже читалось оскорбительно довольное, высокомерное презрение, которое он умел носить с царственным блеском. Ему не нужно было говорить: насмешка и без слов достаточно ясно выражала его мысль. Но Эйрион, как всегда, не удовольствовался молчанием. — Что ж, сир, речь у вас вышла... приемлемая, — произнёс он лениво. — Жаль только, что на суде Семерых требуется не жалостливое красноречие, а шестеро сторонников. Так что заканчивайте трепать языком и примите наконец свою вину. С той же честью, которой вас научил сир Алан. Дейлла резко повернула голову и посмотрела на брата так, что иной человек, обладай он хоть крупицей совести, устыдился бы под этим взглядом. В её глазах полыхнуло не раздражение, а ненавистное изумление перед тем, до какой низости можно дойти с таким лёгким, равнодушным сердцем. Сколько можно наслаждаться чужим унижением? Пальцы её стиснули плащ Эйгона, который она всё ещё держала в руках. Она сжимала ткань так крепко, словно это было единственным, что останавливало её от того, чтобы сделать хоть что-нибудь, чтобы остановить это глумление. Но в действительности она просто не могла. И от собственного бессилия внутри поднималась жгучая ярость, от которой дрожали губы. Глаза защипало, и на ресницах выступили злые слёзы унижения за всех, кто сейчас молчал. А потом по ристалищу зазвучали смешки. Сперва редкие, неуверенные. Потом ещё, и ещё. Лёгкий шорох веселья побежал по ложу, вдоль ограждений, под навесами для знатных гостей. Это был не громкий хохот толпы, а что-то, быть может, даже хуже: мелкое, трусливое соучастие. Смеялись не все, даже меньшинство, но от этого не становилось легче, потому что даже молчаливое несогласие ничего не меняло. Никто не выступил, никто не осадил Эйриона. Никто не встал на сторону человека, которого только что прилюдно попытались растоптать. И тогда сердце Дейллы забилось так больно, что на миг стало трудно дышать. Она поспешно перевела взгляд на сира Дункана, с отчаянной надеждой, как прежде, ища в самой себе хотя бы подобие поддержки, которую могла бы ему дать. Хотя бы взглядом. Чтобы он увидел: не все здесь против него. Но Дункан уже не искал поддержки. Он не выглядел сломленным, не опустил головы, не отвернулся. Не сжался под этим смехом, под ядовитыми словами принца, под молчаливым равнодушием тех, к кому он взывал. Напротив — в нём происходило нечто иное, и Дейлла увидела это так ясно, что даже слёзы высохли прежде, чем успели пролиться. Он был в ярости. Потому что удар был нанесён точно: не по его храбрости, не по силе, а по самому унизительному из его нынешних поражений. Не суметь собрать семерых, не суметь убедить, не суметь оказаться для других человеком, за которого готовы встать насмерть. Дункан коротко дёрнул поводья. Его конь нервно взметнул головой и послушно сделал полукруг, тяжело ступая по скользкой земле ристалища. Больше рыцарь не разъезжал перед ложами. Он остановил коня посреди ристалища и выпрямился в седле. И когда заговорил снова, голос его уже не искал сочувствия и не просил. — Неужели отвага покинула благородные дома Вестероса?! — вскричал он. Слова прокатились по полю, отразились от деревянных трибун, поднялись к башням Эшфорда. Казалось, сам воздух дрогнул от этой силы. — Я отказываюсь верить в это! На краткий миг он умолк. Но в этом молчании уже не было прежней неловкости, не было сомнения. Это была пауза человека, который дошёл до предела и потому больше не боится ни насмешки, ни отказа. Когда он заговорил вновь, в его голосе прозвучало не прошение — обвинение. — Неужели среди вас нет истинных рыцарей?! После этих слов ристалище будто замерло. И Дейлла, с застывшими на ресницах слезами, вдруг почувствовала, как по спине пробежал холод. Не от страха, а от острого, удивлённого восхищения. Потому что в этот миг одинокий межевой рыцарь, окружённый принцами, лордами и трусами, казался ей единственным человеком на всём ристалище, в ком действительно было что-то из старых песен об истинных рыцарях. Звук распахнувшихся главных ворот разорвал напряжённую тишину, сковавшую поле. Все взгляды, ещё секунду назад прикованные к межевому рыцарю, метнулись к всаднику в чёрных доспехах, который во весь опор влетел на ристалище. Лица рыцаря не было видно за забралом, но Дейлле хватило и одного взгляда на его доспехи, чтобы её сердце дрогнуло. Она знала эти доспехи. Они принадлежали Валарру. Повисшая над полем тишина казалась абсолютной. Дейлла поняла, что не она одна теряется в догадках. Всё ристалище замерло в одном и том же недоумении. Чёрный всадник не замедлил хода, пока не достиг самого центра поля, где ожидал сир Дункан. Тогда он резко натянул поводья и останавливаясь. Дейлла невольно подалась вперёд. Всадник снял шлем. И в ту же секунду у неё перехватило дыхание. Это был не Валарр. — Я встану на сторону сира Дункана! — громко объявил принц Бейлор. Его голос прозвучал ясно, твёрдо, без малейшего колебания. Потрясение было почти осязаемым. Оно прокатилось по трибунам, по рядам рыцарей, по толпе, словно резкий порыв ветра. Несколько мгновений никто не двигался и не говорил, будто люди ещё не осмеливались поверить в услышанное. А затем тишина треснула. Сначала послышались отдельные возгласы, робкие, недоверчивые. Потом хлопки. Один, другой. Одобрительный шум нарастал стремительно, захлёстывая поле. На трибунах начали подниматься лорды и леди, приветствуя десницу короля и наследника Железного Трона. Дейлла заметила это лишь краем глаза. Она смотрела только на дядю. Смотрела и пыталась совладать с тем, что творилось у неё внутри. Мысли путались, чувства накатывали одно на другое так стремительно, что она не успевала различить, где кончается изумление и начинается облегчение. Бейлор возник, точно луч света, внезапно прорезавший нескончаемый мрак, настолько неожиданно, что в него невозможно было поверить сразу. И всё же именно он был здесь. Не кто-то иной. Не колеблющийся лорд или безрассудный искатель славы, а Бейлор Таргариен. Тот, кто всегда говорил о чести так, словно она не была пустым словом, кто говорил о долге, понимая всю его тяжесть. Тот кто убеждал её, что достойный выбор почти никогда не бывает лёгким, но от этого не перестаёт быть единственно верным. И он сделал этот выбор. Дейлла не видела в его поступке вызова семье, не видела мятежа, не видела предательства крови. Напротив, ей казалось, что только сейчас кто-то из Таргариенов наконец попытался остановить то зло, которое сами же Таргариены и привели в движение. Исправить, насколько ещё возможно, то, что было изуродовано гордыней, жестокостью и слепым упрямством. Только принц Бейлор мог это сделать. Только человек с его именем, его положением, его весом в королевстве мог выйти вперёд как сама совесть и честь дома дракона. И Бейлор это знал. Потому и пришёл. Потому и встал рядом с сиром Дунканом на глазах у всех. На фоне гомонящего ристалища, криков и аплодисментов, Бейлор казался удивительно спокойным. Не торжествующим, не гневным, просто твёрдым. И в этой твёрдости было нечто большее, чем храбрость. Что-то почти скорбное, будто он ещё до начала поединка понимал цену своего решения и всё равно не отступал. Посреди всеобщей растерянности, трусости и жажды угодить сильнейшему именно принц Бейлор напомнил всем, что честь — не украшение, а бремя, которое кто-то должен нести. И он без колебания взял его на себя.