Глава 10. Потеря

Суд Семерых завершился, и Боги явили свою волю. Сир Дункан Высокий вышел из испытания победителем, а стало быть невиновным и честным пред лицом людей и небес. Дейллу такой исход утешил, ведь главное, что все, за кого она так боялась, были живы. Пусть изранены, изувечены, едва держащиеся на ногах, но живы. Плоть срастётся, кровь остановят, лихорадка, если Семеро будут милостивы, отступит. А шрамы будут полезны: они запомнят за человека то, что он сам слишком легко может забыть. Быть может, для Эйриона так и будет. Она на мгновение прикрыла глаза, в попытке отгородиться от вида грязного ристалища и всего, что было на нём. Но стоило ей вновь поднять ресницы, как мимо её взора метнулось нечто чёрное, худое, лысое и стремительное. — Эйгон! — вскрикнула она. Младший брат не обернулся на её зов, даже не подал виду, что услышал. Он понёсся вниз с трибун и за несколько секунд добежал до сира Дункана. Рыцаря уводили с поля двое мужчин, и он почти висел на них, грузно оседая, и едва передвигая ногами. Голова его была склонена, весь в грязи и крови, выглядящий не как победитель, а как человек, на которого смерть ещё имела виды. Дейлла спустилась вслед за братом и хотела догнать его, но вдруг на другом краю ристалища заметила Дейрона. Его тоже уводили, поддерживая под руки. Старший брат шёл тяжело, неловко, а левая половина его лица представляла собой нечто страшное: кровь, грязь, разорванная плоть смешались в одно тёмное месиво. Щёку рассекло до самого уха, и от одного вида этой раны Дейлла застыла как вкопанная. — Что с ним?.. — вырвалось у неё, прежде чем она осознала, что произнесла это вслух. — Одноглазый рыцарь ранил вашего брата, принцесса, — раздался у неё за плечом ровный, негромкий голос. Дейлла вздрогнула и быстро обернулась. Как и всегда, сир Роджер Олден стоял позади неё с почти невыносимыми спокойствием. — Как это произошло? — она впилась в его лицо встревоженным взглядом. — Сразу же после первой сшибки, — произнёс Роджер так же ровно, даже деловито, точно докладывал о чём-то совершенно обыденном. — Его милость был сразу же выбит из седла. Чей-то конь ударил его в забрало, и, наверное, поэтому ему пришлось снять шлем. Он пытался выбраться из-под копыт, но одноглазый рыцарь заметил его и ударил копьём прямо в голову. К счастью, королевский гвардеец успел вмешаться, и удар вышел не таким тяжёлым. — Не таким тяжёлым?! — в ужасе воскликнула Дейлла. — У моего брата раскроено лицо! — Думаю, не всё так страшно, миледи, — ответил рыцарь невозмутимым тоном. Дейлла непроизвольно закатила глаза. Мужчины, а в особенности воины, часто говорят «не так страшно» о вещах, от которых она разрыдалась бы. И она, конечно, разрыдается, когда увидит брата вблизи и ничего не сможет с собой поделать. Взгляд её соскользнул с лица Роджера и рассеянно устремился вперёд, ни на чём не задерживаясь. И вдруг остановился. Она и сама не могла объяснить, что именно привлекло её внимание. Просто один из арочных проходов, ведущих во двор замка, и что-то в нём было не так. Дейлла почувствовала это, прежде чем осознала. Ноги сами повели её туда. Во мрачной тени находились несколько человек, но она выделила только Эйгона. Он был бледен и стоял, чуть подавшись вперёд, точно не смея ни приблизиться, ни отступить. Дейлла увидела его склонённую голову и посмотрела туда, куда был устремлён его взгляд. Невольный вскрик сорвался с её губ. Она прижала пальцы ко рту обеими руками, точно боясь, что если не удержит себя, то закричит по-настоящему. На земле огромной окровавленной горой сидел сир Дункан Высокий, тот, кого сами Боги только что признали победителем на Суде Семерых, а на руках его лежал принц Бейлор, не мигая смотрящий вперёд. Пустыми глазами мертвеца. Дейлла услышала, как Эйгон произнёс что-то. Только услышала, но слова не коснулись сознания. Но сам звук его голоса заставил её оторвать взгляд от того, во что всё ещё отказывался верить разум. Лицо Эйгона было белее снега, в глазах стоял детский, беспомощный испуг. И именно этот испуг заставил Дейллу собраться. Ужас не ушёл, но отступил на шаг, уступая место холодной необходимости. — Сир Роджер, — сказала она, не оборачиваясь. — Проводите принца Эйгона в замок и… — она осеклась, сглотнув, потому что слова вдруг стали тяжёлыми. — И сообщите моему отцу о случившемся. За её плечом тотчас послышалось движение. Роджер Олден с привычной для него спокойной собранностью, шагнул вперёд и словно щит встал уже за спиной Эйгона. — Ваша милость, — негромко проговорил он, указывая рукой на дорогу к замку. Эйгон не поднял глаз. Он опустил голову ещё ниже, будто шея больше не держала её, и медленно пошёл прочь, шаркая по двору перепачканными сапогами. Дальнейшее распалось для Дейллы на обрывки. Пришли слуги, явилась стража, прибежал запыхавшийся лорд Эшфорд. Межевой рыцарь наконец разжал руки, и принца Бейлора осторожно переложили на деревянные носилки. Кто-то, набравшись милосердия или смелости, уже прикрыл ему глаза. Все шептались о чудовищной ране на его голове. Дейлла слышала этот шёпот, но не вслушивалась. Слова теряли смысл, становясь всего лишь шумом. Она смотрела мимо, поверх плеч и голов, лишь бы не позволить себе взглянуть прямо на дядю, который ещё утром был жив, говорил, двигался, дышал, а теперь превратился в неподвижный груз на грубо сколоченных досках. Носилки подняли и понесли к замку через задний двор. Сейчас смерть принца нуждалась в укрытии от чужих глаз. Дейлла шла последней, по собственной воле отстав от всех. Она смотрела вниз на влажную землю, на каменную кладку, на край своего платья, запачканный грязью. Шла, почти машинально переставляя ноги, не замечая ничего вокруг, и потому едва не налетела на человека впереди, когда процессия вдруг остановилась у самого входа. Дейлла вскинула взгляд, и сердце её забилось больно и испуганно, когда она увидела, на что смотрят все остальные. В дверях стоял её отец. Принц Мейкар не сделал ни шага вперёд, ни шага назад, он замер на пороге, окаменев лицом и телом. В нём не было ни гнева, ни скорби, только мертвенная неподвижность черт. И всё же глаза выдавали его чувства. В них было то, что Дейлла прежде не видела в нём: что-то беспомощное, похожее на ужас, отчего ей стало страшно. Никто не осмелился нарушить тишину, чтобы попросить принца отойти, хотя он перегородил вход. Даже лорд Эшфорд, который ещё мгновение назад суетился и отдавал распоряжения, теперь стоял молча, поджав губы. Люди вокруг словно боялись, что одно неосторожное слово разобьёт то хрупкое равновесие, на котором ещё держался принц Мейкар. Дейлла не помнила, как сделала первый шаг. Просто она вдруг оказалась впереди остальных, обошла слуг с носилками, поднялась по трём невысоким ступеням и остановилась рядом с отцом. С такого близкого расстояния его бледность стала ещё заметнее. На виске билась голубая жилка, а губы были так плотно сжаты, словно он удерживал ими не слова, а что-то более страшное. Она заглянула ему в лицо, надеясь, что отец увидит её, узнает, хоть чем-то откликнется. Но Мейкар не шевельнулся. Казалось, он даже не заметил, что дочь стоит рядом. Она осторожно взяла его под руку, пальцами ощутив, как сильно напряжены мышцы под тканью рукава. — Позволь им пройти, — тихо сказала Дейлла. Её голос прозвучал тихо, почти шёпотом. Не приказ, не просьба, лишь бережное напоминание о том, что мир, каким бы страшным он ни стал, всё ещё требует от живых движения. Мейкар медленно повернул голову, будто возвращаясь откуда-то издали. Взгляд его на мгновение скользнул по лицу дочери, но Дейлла не была уверена, что он действительно видит её. Затем он шагнул в сторону. Слуги, получив это молчаливое дозволение, торопливо внесли принца Бейлора в замок. Носилки качнулись, дерево глухо стукнуло по камню, и этот звук показался Дейлле невыносимо грубым. Лорд Эшфорд шагнул к принцу, открыл рот, собираясь, вероятно, принести соболезнования или сказать что-то подобающее случаю, чтобы соблюсти долг хозяина замка, но Мейкар резко отвернулся, даже не удостоив его взглядом, и быстрым шагом ушёл внутрь. Лорд Эшфорд застыл на миг, растерянный и униженный, но потом тоже двинулся следом, уже без прежней суеты. Дейлла задержалась на пороге, оперевшись рукой о холодный камень дверного косяка. Утреннее небо прояснилось, туман давно рассеялся, солнце пригревало кожу, и где-то за стенами шумел город. Мир вокруг продолжал жить свою жизнь, но она не чувствовала ничего, кроме пустоты, потому что даже для боли требовалось больше сил, чем у неё осталось.

***

Следующее несколько часов Дейлла не знала ни где ей быть, ни что ей делать. Сидеть на месте было невыносимо. Она поймала себя на том, что бесцельно ходит по комнате, ища место, где горе не сумеет её настигнуть. Но оно неотступно шло следом. Некоторое время она провела с Эйгоном. Дейлла попыталась поговорить с ним, но вскоре поняла — он хочет остаться один. Дейрон и Эйрион спали после того, как мейстеры обработали их раны. Валарр бдел у тела своего отца, и Дейлла не могла заставить себя пойти к нему. Она боялась снова увидеть ту пустую, неподвижную оболочку, что осталась от её дорогого дяди. Она дважды наведалась к отцу, и каждый раз с ним был кто-то другой, кому в эту минуту он был нужнее: люди входили и выходили, говорили вполголоса, приносили вести, уносили распоряжения. На третий раз она застала его одного. Мейкар сидел за столом, склонившись над письмом. Когда Дейлла тихо вошла, он на мгновение поднял на неё глаза, но тут же снова вернулся к пергаменту. Она подошла к креслу напротив отца и опустилась, но не в глубокое сиденье, а на широкий деревянный подлокотник. Мягкая обивка казалась ей чуть ли не оскорбительной. Она не хотела удобства, не хотела расслабляться. Дерево жёстко впилось ей в бедро, и Дейлла ухватилась за это ощущение, чтобы отвлечься от того, что было на душе. Ногти медленно царапнули запястье, зубы сомкнулись на нижней губе. Физическая боль была простой и понятной, её можно было контролировать. В отличие от той другой, что подступала к горлу и грозила прорваться наружу рыданием и криком. — Как Эйрион и Дейрон? — прервал тишину Мейкар, не отрываясь от письма. Он звучал обманчиво спокойно, но не заметить, что голос его дрожал, было невозможно. — Отдыхают, — отозвалась Дейлла. Ответ прозвучал жалко. Она и сама толком ничего не знала. Мейстеры долго возились с их ранами, потом дали обоим макового молока, и сон скрыл от них правду о Бейлоре. Дейлла не знала, кто скажет им. Она надеялась, что не она. Снова воцарилось молчание. Только перо продолжало свой путь. Дейлла посмотрела на руки отца, на сбитые костяшки, на синяк на левой скуле. — Мейстер Йормвель сказал, что ты отказался от осмотра, — осторожно произнесла она. — Я в порядке, — слишком быстро и резко бросил Мейкар. Дейлла поджала губы, которые предательски дрогнули, и ей пришлось сильнее вцепиться ногтями в кожу. Отец не посмотрел на неё, но, должно быть, услышал собственную резкость или почувствовал, как она ударила по дочери. Когда он заговорил снова, голос его стал чуть мягче: — Пусть сначала позаботится о мальчиках. Он отложил перо, посыпал написанное песком, прежде чем свернуть пергамент, и потянулся к воску. Его движения были точными. Принц Мейкар всегда умел заставить руки служить долгу, даже когда всё внутри сопротивлялось. Он капнул воском на край письма, затем прижал к нему перстень. — А кто позаботится о тебе? — спросила Дейлла. Она не хотела, чтобы в её голосе прозвучала горечь, но та всё равно прорвалась. — Я в порядке, — повторил Мейкар, он убрал перстень, проверил печать и начал перекладывать бумаги на столе, словно не хотел поднимать глаз на дочь. — Это не так. Твой брат погиб, — сказала Дейлла, и в этом была уже не горечь, а злость. Она чувствовала, что отец терзается виной, но считала это несправедливым. — Но ты не можешь винить себя за то, что случилось. Ты не просил Бейлора вступаться за межевого рыцаря. Не звал его участвовать в Суде Семерых. Не ты нанёс ему смертельную рану. Поэтому, прошу тебя… — Это был я, — перебил её отец. — Нет, ты ничего... — Я нанёс этот удар, — глухим голосом повторил он. — Я знаю, это был я. Теперь Мейкар поднял глаза. В его взгляде не было защиты, не было привычной суровости и надменности. Там был ужас, пережитый и всё ещё происходящий внутри него, и боль, настолько сильная, что не оставалось сил ни оправдываться, ни просить прощения. И потому она поверила. Поверила сразу. Но принять не смогла. — Ты не мог... — неверяще прошептала Дейлла. — Не стал бы... Отец едва заметно качнул головой и серебряные волосы скользнули по вискам. Он казался старше, чем утром. Намного старше. Как будто несколько часов в замке Эшфорд отняли у него годы. — Не стал бы, — подтвердил Мейкар. Но это было не оправдание — признание. Он опустил взгляд на свои большие, сильные руки воина. — Поэтому боги лишили меня рассудка, — продолжил он, и на мгновение в его голосе прозвучало что-то страшное, почти безумное. — И я сделал это, даже не понимая того. — Что?.. Отец ответил не сразу. Он медленно, тяжело провёл ладонью по лицу, словно пытался стереть с себя воспоминание, которого не было. — Я не помню, как нанёс удар, — сказал он наконец отрешённо. — Тогда, может… — начала Дейлла. Мейкар понял, что она хочет сказать, поэтому перебил её, не позволив ложной надежде поселиться в сердце. — Никто другой не мог бы это сделать. — Ты ошибаешься, — сказала Дейлла сквозь стиснутые зубы, боясь, что не удержит помимо слов, ещё и стон, или вскрик, всё что могло выдать её отчаяние. Мейкар тяжело поднялся из-за стола и отошёл к окну. Дейлла смотрела на него сквозь мокрую пелену. Она не понимала. Не могла понять. Почему он принимает вину так безоговорочно, если не помнит самого удара? Почему сам возлагает себе на плечи тяжесть, которая раздавит кого угодно? Это было нечестно. Неправильно. Несправедливо. — Но человек, сообщивший мне об этом, не ошибается, — голос Мейкара впервые за всё время прозвучал твёрдо и уверенно. — И кто этот человек? — Дейлла заранее, ещё не услышав имени, почувствовала, как в ней поднимается ненависть к этому вестнику. К тому, кто принёс отцу не правду, а глубокую рану. — Сир Роджер Олден. Имя её присяжного рыцаря повисло в воздухе, прозвучав одновременно естественно и невозможно. Сир Роджер Олден был именно тем человеком, чьим словам Мейкар мог доверять. Если Роджер сказал, значит видел. Если видел, значит не солгал. И от этого становилось только хуже. Дейлле было неприятно и больно, сознавать, что человек, которому она доверяла, возложил на её отца это бремя. Она понимала, что это чувство несправедливо. Роджер не создал правду, лишь принёс её. Но сейчас слишком многое казалось Дейлле несправедливым, и сердце искало, за что зацепиться, кого обвинить, кого оттолкнуть, лишь бы не упасть в бездну отчаяния. Мейкар положил ладонь на каменный подоконник, пальцы его сжались. — Наверняка есть и другие, кто видел то, что я сделал. Не могут не быть, — в его голос вернулись властные ноты. Не прежняя резкость, которой он порой ранил, сам того не желая, а дисциплина человека, вынужденного собрать себя по кускам, потому что другие зависят от него. — И будет много разговоров. Правдивых или нет — уже не важно. Сейчас важнее другое. Твои братья должны поправиться, и должны справиться с тем, что произошло. И здесь мне понадобится твоя помощь. Мейкар обернулся, и Дейлла увидела, что его глаза тоже влажны, но выражение его лица оставалось твёрдым и решительным. — Я знаю, что тебе тоже нелегко, — добавил он уже тише и мягче. — Поэтому прости меня за эту просьбу. Дейлла смотрела на него: на отца, на принца, воина и человека, потерявшего сегодня брата и, возможно, самого себя. На того, кто всё ещё думал не о собственном оправдании, а о сыновьях и семье. Потом она подошла к нему. Остановившись рядом, Дейлла подняла лицо и заглянула в его покрасневшие, слезящиеся глаза. Ей хотелось дать ему больше, чем слова. Хотелось забрать хоть часть этой боли, лишь бы он не стоял так, один на один с тем, чего не мог вспомнить и что уже не оставит его никогда. Но у неё были только тепло, голос и любовь. Поэтому она осторожно коснулась его холодной руки. — Тебе не нужно просить меня позаботиться о моей семье, — Дейлла постаралась вложить в голос всю уверенность, какую смогла найти среди собственного отчаяния, всю нежность, всю преданность, которую не разрушили ни страх, ни горе. Мейкар подался вперёд и поцеловал дочь в висок. Поцелуй был лёгким, но в нём было больше благодарности и раскаяния, чем в любых словах.

***

Дейлла возвращалась в свои покои, идя слишком быстро для той, кто весь день держалась только на упрямстве и терпении. Ей казалось, что в узких коридорах Эшфорда, мрачных от тусклых факелов, витал едва уловимым запах лекарских мазей, крови и грязи, принесённых сюда с ристалища, где совсем недавно Семеро судили живых через ярость, боль и смерть. Её мутило от этого, хотя она и не была уверена, что запах ей не чудится. Роджер Олден по обыкновению шёл за ней на должном расстоянии — не приближаясь и не отставая, не нарушая приличий ни на миллиметр. И именно это выводило её из себя сильнее всего. Дейлла не могла бы сказать, чем именно он её раздражал сейчас: то ли тем ли, что молчал, или тем, что, когда говорил, голос его оставался ровным, или, что лицо его не выдавало ничего, будто он стоял далеко от чужого горя, сохраняя ясность там, где у других дрожали руки и мутился взгляд. Перед Судом Семерых он был собран и, наверняка, во время него, и после тоже. Он спокойно говорил о ране Дейрона, не сказал ей сразу о причине гибели Бейлора, но сообщил её отцу, назвав его виновным в этом. Дейлла крепко стиснула в пальцах подол платья. В груди поднималось тёмное, недостойное раздражение, которому хотелось найти лицо и голос. Разум ещё пытался удержать её, шепча, что сир Роджер не сделал ничего дурного, что он исполнил долг, что день был слишком тяжёл, чтобы судить справедливо. Но этот голос слабел с каждым шагом. В свои покои Дейлла вошла первой. Она не обернулась, только приказала коротко: — Войдите, сир Роджер. Он повиновался без слов. Когда дверь за ним затворилась, он остался у порога и в его сдержанности теперь чувствовалась осторожность. Дейлла прошла к противоположной стене и остановилась у сундука, опершись о него бёдрами, сейчас ей нужен был хоть какой-то твёрдый предмет, чтобы не потерять равновесие. Холодные руки она сцепила перед собой. — Я хочу знать, как именно принц Бейлор получил удар, который... — голос подвёл её, сбившись на последнем слове. — Это вышло случайно, миледи, — слишком быстро ответил Роджер, словно торопился смягчить правду поспешным оправданием. — Я спросила вас не об этом, — вскинула на него взгляд Дейлла, и раздражение, тлевшее до сих пор, вспыхнуло ярче. — Простите, миледи, — склонил голову Роджер. Несколько мгновений он молчал, подбирая выражения, но не из неуверенности, а из деликатности, которую Дейлла сейчас почти ненавидела. Ей не нужна была деликатность. Ей нужна была правда, абсолютная и беспощадная, чтобы, услышав её, наконец перестать бояться того, что она только представляла. — Когда межевой рыцарь ранил принца Эйриона, ваш отец рассвирепел и принялся крушить вокруг булавой, чтобы отбиться от тех, кто его сдерживал, — сказал наконец Роджер тихим, но уверенно твёрдым голосом. — Принц Бейлор получил удар, потому что был тем, кто пытался остановить его. Но это была случайность. Поверьте. У Дейллы задрожали руки. В памяти всплыло ристалище с грязью, кровью, криками и блеском стали. Она вспомнила то мгновение, когда сир Дункан нанёс Эйриону рубящий удар по бедру, и ей казалось, что межевой рыцарь действительно оборвёт его жизнь. Отец тоже видел это. Но если она могла лишь беззвучно просить Богов о пощаде, он не был создан ни для молчания, ни для молитв. В ту секунду в нём слились воедино могучий воин и любящий отец, и этот сплав породил ярость: неконтролируемую, всесокрушающую, такую мощную, что она могла смести всё вокруг. Да, кроме случайности ничего и быть не могло. Отец не желал смерти своему брату. Это она знала так же твёрдо, как знала собственное имя. Но знала она и другое: сила принца Мейкара была сокрушительной, а со свирепостью становилась и вовсе нечеловеческой. Осознание медленно, мучительно зарождалось внутри, как клинок, входящий между рёбер. Дядя мёртв. И убил его её отец. Не намеренно, не со зла. Но убил. Усталость навалилась внезапно, чудовищной тяжестью, словно всё, что держало её весь этот день, разом рухнуло и придавило под собой. — И вы уверены, что... — она не договорила. Язык стал неповоротливым, горло стянуло спазмом. Но Роджер понял её вопрос и так. — На шлеме принца Бейлора появилась вмятина после удара вашего отца, миледи, — произнёс он всё так же уверенно, как говорят о том, что видели собственными глазами и о чём не имеют права солгать. Потом, после короткой паузы, добавил уже тише: — Мне жаль. Дейлла закрыла глаза. Это «мне жаль» должно было дать ей опору, но вместо этого она ощутила лишь страшную пустоту. — Миледи? — негромко и настороженно позвал рыцарь. Она открыла глаза, но не посмотрела на него. Взгляд её упал куда-то мимо, в полумрак. — Можете идти, сир Роджер, — голос её был так ровен, слово в нём уже не осталось ничего живого. Он не повиновался сразу, Дейлла почувствовала эту заминку кожей. Может, он хотел что-то сказать, или остаться, нарушив приказ, чтобы убедиться, что она не упадёт без присмотра. Но он был её присяжным рыцарем, а не другом, и слишком хорошо знал цену приказам. Через несколько секунд она услышала шаги, потом тихий звук закрывшейся двери. И только тогда всё было кончено. Дейлла судорожно вдохнула, как будто до этого не дышала вовсе. Одна рука метнулась к сундуку, вцепившись в край так сильно, что ногти скребнули по дереву. Другой она зажала себе рот, будто даже наедине не имела права плакать в голос. Первый всхлип с болью ударил её изнутри и сразу же хлынули горячие, обильные, слёзы. Они мгновенно намочили щёки, подбородок и губы, солёной влагой попав на пальцы. Плечи затряслись, и Дейлла согнулась, потому что тело тоже потеряло стойкость. Голова кружилась. В груди что-то рвалось с каждым приглушённым рыданием, которое она всё ещё пыталась задавить ладонью. Она плакала по дяде, которого очень любила. По отцу, чьи руки обернулись сегодня орудием гибели брата. По Дейрону и Эйриону раненым и обессиленным. По Эйгону, который уже не будет прежним после этого дня. По себе самой за тот всплеск злости на сира Роджера. Слёзы текли без удержу, и ей казалось, что она сейчас рухнет лицом на сундук и уже не поднимется. Всё внутри было вывернуто наизнанку. Скорбь обернулась в слабость, дрожь, горечь во рту и мучительную невозможность вернуть хоть одно мгновение назад.