Начало всего..

Зима в этом году выдалась промозглая. Серая, влажная, липкая — такая, что пробирает до костей, даже если сидишь дома у обогревателя. Томми перестал выходить на улицу где-то месяц назад. Сначала он просто отлынивал от совместных походов в магазин, потом перестал заглядывать к Туббо в гости, а теперь даже не отвечал на сообщения. Энергия, которая всегда била из него ключом, словно испарилась. Вечный двигатель, громкий голос, бесконечные шутки — всё исчезло, осталась только тишина. Туббо терпел. Он приходил сам, приносил еду, садился на край кровати и говорил, говорил, говорил, пытаясь растормошить друга. Он рассказывал идиотские истории, включал на телефоне их любимые мемы, просто лежал рядом, глядя в потолок. — Томми, смотри, я нашел тот старый видос, помнишь, где ты пытался научить меня играть на укулеле, а потом струна лопнула и попала тебе в лоб? — Туббо ткнул телефоном в бок друга. Томми даже не пошевелился. Он лежал, свернувшись калачиком под одеялом, и смотрел в стену. — Отвали, — голос был хриплым, безжизненным. Туббо вздохнул. Он знал, что это болезнь. Что это не Томми, это химия в голове. Что нужно быть терпеливым. Он знал это головой, но сердце... сердце болело и разрывалось от бессилия. — Томми, пожалуйста. Тебе нужно поесть. Ты не ел два дня, — он протянул руку, чтобы коснуться плеча друга. — Я сказал, отвали! — Томми резко дернулся, отбрасывая его руку. — Ты не понимаешь? Просто оставь меня в покое! — Я не могу оставить тебя в покое! — голос Туббо дрогнул, в нем зазвенело отчаяние. — Я смотрю, как ты таешь на глазах, и ничего не могу сделать! Я прихожу сюда каждый день, я стараюсь, а ты... ты просто лежишь! Ты даже не пытаешься бороться! Это была ошибка. Туббо понял это в ту же секунду, как слова сорвались с губ. Но было поздно. Томми медленно повернул голову. Его глаза, когда-то синие и яркие, теперь казались выцветшими, с огромными черными зрачками, в которых плескалась бездна. — Не пытаюсь? — тихо переспросил он. — Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, мне нравится здесь лежать? Я просыпаюсь каждый день с мыслью, что лучше бы не просыпаться вообще. А ты приходишь со своими дурацкими видео и учишь меня жить. Ты понятия не имеешь, каково это — чувствовать внутри пустоту, которая жрет тебя заживо! — Имею! — Туббо вскочил на ноги, его трясло от смеси гнева и собственного бессилия. — Имею, Томми! Но я не позволяю себе раскиснуть, потому что у меня есть ты! А у тебя, получается, есть только я, и тебе плевать, что я чувствую? Я каждую ночь не сплю, думаю, не наделаешь ли ты глупостей! Я уже жить не могу спокойно, потому что вся моя жизнь превратилась в борьбу за твою! Тишина повисла в комнате, густая и тяжелая. Томми смотрел на него с каким-то новым, незнакомым выражением лица — смесью боли и ледяной отстраненности. — Ну так иди. Иди и живи спокойно. Я тебя не держу. Туббо хотел что-то сказать, извиниться, объяснить, но ком в горле душил его. Он выбежал из комнаты, хлопнув дверью, оставив Томми одного в темноте. --- Три дня Туббо не приходил. Он обиделся, вымотался и решил, что если Томми нужна помощь, он должен сделать первый шаг. Он думал, что это воспитательная мера. Он думал, что Томми просто упрямится. На четвертый день он не выдержал. Сердце колотилось где-то в горле, когда он открывал дверь своим ключом. В квартире было подозрительно тихо. — Томми? — позвал он, идя в спальню. — Слушай, прости за ту ссору, я был дураком, я... Он замер на пороге. Томми сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. Его футболка с длинным рукавом была закатана до локтя, и Туббо увидел их. Красные, свежие, страшные полосы на бледной коже предплечья. Рядом на полу валялось лезвие. — Томми... — выдохнул Туббо. Голос его сел, превратившись в сиплый шепот. — Нет... нет-нет-нет... Томми поднял на него мутный взгляд. В нем не было ни страха, ни сожаления. Только усталость. — Ты же ушел. Чего ты вернулся? — спросил он безжизненно. Туббо рухнул на колени прямо рядом с ним. Его затрясло. Он взял руки Томми в свои, глядя на порезы, и слезы сами потекли по щекам. — Прости... прости меня, — зашептал он, прижимаясь губами к поврежденной коже, осторожно, боясь сделать больно. — Я дурак. Я не должен был тебя бросать. Я не должен был на тебя кричать. Я просто испугался... я так испугался за тебя, что сошел с ума. Томми смотрел на него. На слезы Туббо. На то, как бережно тот держит его руку, словно величайшую драгоценность. — Зачем ты вернулся? — повторил он, но теперь в голосе появилась дрожь. Туббо поднял голову. Его глаза, красные и мокрые, встретились с глазами Томми. — Потому что я не могу без тебя, — сказал он тихо, но твердо. — Я люблю тебя. Не как друга. Я люблю тебя, Томми. И если ты уйдешь... я не знаю, зачем мне тогда жить самому. Это признание, такое простое и такое оглушительное, пробило брешь в той стене пустоты, которой Томми отгородился от мира. — Ты... что? — переспросил он, и впервые за долгое время в его глазах появилась искра живого удивления. — Я люблю тебя, — повторил Туббо, сжимая его ладонь. — Давай я помогу тебе? Пожалуйста. Только не отталкивай меня больше. Давай справимся вместе? Я справлюсь с чем угодно, только будь со мной. Томми смотрел на него долго, очень долго. А потом его лицо исказилось, и он разрыдался. Впервые за долгие месяцы. Он уткнулся лбом в плечо Туббо, вцепившись в его куртку мертвой хваткой, и плакал навзрыд, вздрагивая всем телом. Туббо обнял его крепко-крепко, прижимая к себе, баюкая, как ребенка. Он гладил его по спине и шептал: — Я здесь. Я никуда не уйду. Слышишь? Ты мой самый лучший, самый громкий, самый невыносимый человек. И я тебя никому не отдам, даже тебе самому. В комнате было холодно, на руке Томми кровоточили порезы, а впереди был долгий и трудный путь. Но впервые за долгое время в этой маленькой, темной комнате зажегся свет. Свет, который они зажгли вдвоем. ---