Часть 15: На грани

      Кэллиан и Палладиум вернулись в гостиницу: тёмный маг нёс эльфа на руках всю дорогу, не позволяя ему и шагу ступить самостоятельно. На них оглядывались постояльцы, снующие по коридорам, служанки с подносами, сама администратор, застывшая за стойкой с открытым ртом, но никто не сказал ни слова, потому что аура, исходившая от тёмного мага, была такой тяжёлой и устрашающей, что даже воздух вокруг него, казалось, дрожал и стелился по полу. За столько лет работы администратор не видела ничего подобного — мужчина, несущий на руках другого мужчину, эльфа, бережно, словно самое ценное сокровище. Эта необычная, странная картина останется в её памяти надолго.       Кэллиан донёс Палладиума до их комнаты, толкнул дверь плечом и, войдя, осторожно опустил эльфа на кровать. Потом, не говоря ни слова, снял с него обувь, стянул верхнюю одежду; каждое его движение было пронизано такой заботой и нежностью, что Палладиум, глядя на него снизу вверх, не мог не улыбнуться — слабо, едва заметно, потому что сил на что-то большее просто не оставалось. От вида этой улыбки у тёмного мага в груди что-то дрогнуло, сжалось, заныло, и он отвел взгляд, боясь, что эльф увидит в его глазах всю ту вину, всю ту боль, что клокотала внутри.       — Давай я помогу тебе принять душ, — его слова прозвучали как нечто само собой разумеющееся, не подлежащее обсуждению.       Палладиум хотел было отказаться, но тело, казавшееся неповоротливым и тяжёлым, отзывалось лишь холодом и смертельной, невыносимой усталостью. Предложение оказалось слишком заманчивым, чтоб от него отказаться. Он кивнул, и Кэллиан, внутренне обрадовавшись данному факту, поднялся, чтобы набрать воды.       И пока тёплая вода наполняла ванну, пока пар поднимался к потолку, окутывая комнату мягкой, влажной дымкой, Палладиум думал о том, что ни о чём не жалеет. Кто знает, если бы не его присутствие рядом, что стало бы с Кэллианом там, в этом проклятом замке? Смог бы он освободиться от влияния древних проклятий, от сладких речей теней, от той тьмы, что обнимала его, манила, не отпускала? Может быть, и смог бы. А может быть, и нет. От этой мысли, от этого осознания внутри что-то болезненно сжималось, и эльф понимал — он сделал правильно. Даже если сейчас едва держится на ногах, даже если силы на нуле, он поступил верно.       Кэллиан вернулся, стягивая на ходу свой плащ и бросая его на спинку стула. Он подошёл к Палладиуму и принялся бережно, аккуратно раздевать его, проверяя, нет ли серьёзных ран, ощупывая каждую конечность и проверяя кожу. К счастью, кроме синяков и пары небольших царапин, ничего не оказалось, и от этого мужчина тихо, незаметно, выдохнул. Что-то внутри него разжалось и отпустило.       Он подвёл Палладиума к ванне. Колени эльфа дрожали, подкашивались, и тёмный маг подал ему руку, придерживая за талию и помогая опуститься в воду. От этого прикосновения, от этой близости, от того, как сильные руки держали его, не давая упасть, у Палладиума всё внутри замерло, свело сладкой судорогой, и он, погружаясь в тёплую воду, закрыл глаза, позволяя себе расслабиться.       Кэллиан смотрел на него, на это осунувшееся, измученное лицо, на эти дрожащие плечи, на эту беспомощность, и стыд накатывал волнами, как цунами, обрушивался всей своей тяжестью, смывая всё остальное. Он должен был защитить его, должен был не допустить этого. Должен был... Но он ничего не говорил — знал, что это бесполезно. Палладиум будет обвинять себя, Кэллиан — чувствовать свою вину, и так по кругу, бесконечно и безысходно. Поэтому молчали. Был слышен лишь плеск воды да редкие, тяжкие вздохи эльфа: в этом безмолвии, в этой звенящей пустоте между ними, чувствовалось гораздо больше, чем могли бы передать любые слова.       Тёмный маг взял мочалку и принялся медленно, осторожно натирать его - Палладиум млел от нежности этих сильных рук, от того, как заботливо и трепетно они касались его кожи, словно боясь причинить боль. Взгляд Кэллиана ласкал, лелеял его так же, как прикосновения, и эльф, глядя на него сквозь пелену пара, вдруг заметил, что алый цвет сошёл с его глаз. Тьма отступила под воздействием светлых чувств, что росли в душе Кэллиана рядом с ним, и от этого осознания, от столь простого и столь важного факта внутри Палладиума что-то расцвело, распустилось, наполнило грудь тёплой, живительной волной. Ему было донельзя, до одури приятно.       После Кэллиан помог ему подняться, вытер мягкими, тёплыми полотенцами, заботливо укутал, а после подхватил под колени и взял на руки. Щёки Палладиума запылали жгучим, горячим румянцем, и он, не в силах скрыть смущение, пробормотал:       — Ты теперь будешь постоянно меня на руках носить...?       — Если хочешь — да, — бархатно произнёс Кэллиан, и его горячее дыхание обожгло чужое ухо, отчего по коже эльфа пробежали мурашки, а сердце пропустило удар.       Тёмный маг уложил возлюбленного на кровать, укрыл одеялом, а после сказал:       — Ты, наверное, голодный. Пойду принесу нам ужин.       Палладиум лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Забота Кэллиана была столь приятна, столь... трогательна, что щёки всё ещё горели, и он натянул одеяло повыше, пытаясь скрыть предательский румянец и спрятаться. Мужчина всё это, конечно же, видел, но ничего не говорил, лишь нежно про себя усмехался.       После ужина они легли спать — тёмный маг обнимал эльфа своими крепкими руками, прижимая к себе, укрывая и защищая. Сон пришёл быстро, легко, и Палладиуму даже не снились кошмары — ни проклятый замок, ни монстры, ни голоса, ни тьма. В этих сильных, заботливых объятиях он снова ощущал себя как никогда в безопасности.       А Кэллиан не мог заснуть.       Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, боясь потревожить Палладиума, и смотрел в потолок, где в приглушённом свете уличных фонарей, просачивающемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, плясали причудливые, дрожащие тени. Голоса, что шептали в замке, что обнимали его, не отпускали, всё ещё звучали в сознании; их въедливое, назойливое эхо маячило где-то на периферии, не давая покоя. Мужчина пытался отогнать их, заглушить, но они возвращались снова и снова, и в этой бесконечной, изматывающей борьбе проходили минуты, складываясь в часы, а сон всё не шёл.       Образ пера не отпускал его.       Оно, переливающееся и искрящееся, стояло перед внутренним взором, и Кэллиан, чувствуя, что воспоминания начинают ускользать, как вода сквозь пальцы, решил, что не может позволить им исчезнуть. Не придумав ничего лучше, он осторожно, стараясь не потревожить Палладиума, отстранился, поднялся с кровати и, босиком ступая бесшумно по холодному полу, подошёл к столу.       Глухая, чернильная ночь перевалила за середину, но сон всё так же не приходил. В голове раз за разом прокручивались события минувшего дня: замок, голоса, монстр, бледный и дрожащий Палладиум на полу. В этом безумном хаосе мыслей, в этом вихре лихорадочных образов перо было единственным, что могло дать ответы.       Он уселся за стол, включил тусклый, приглушённый свет и принялся за работу. Карандаш заскользил по бумаге, оставляя тонкие, точные линии, и Кэллиан, погружаясь в это занятие, чувствовал, как голоса начинают отступать и стихать. Штрих за штрихом, линия за линией — и перо обретало форму, оживало на бумаге, переливалось, искрилось, как в жизни. Спустя несколько часов рисунок был готов — получилось удивительно точно и детально. Тёмный маг, откинувшись на спинку стула, оглядел своё творение и остался доволен.       От монотонных действий, от успокаивающего шороха карандаша и тихого шелеста бумаги в глазах наконец начало слипаться, и Кэллиана мягко начало клонить в сон. Кровать, где мирно дремал Палладиум, укутавшийся почти что с головой, показалась ему сейчас самым привлекательным и желанным в мире. Мужчина осторожно поднялся, стараясь не шуметь, погасил свет и вернулся к кровати. Он улёгся рядом, вновь притягивая к себе светлую макушку: мерный стук чужого сердца, тихое сопение и тёплое дыхание — всё это быстро убаюкало его, усыпило. И он почти что со спокойной душой провалился в сон.       

***

      На следующее утро эльфу стало получше — видимо, после хорошего, крепкого сна в любимых руках тело и волшебные силы начали восстанавливаться, медленно, но верно, возвращаясь к нему. После завтрака, который они провели в спокойной и уютной тишине, Кэллиан заявил:       — Вчера я обнаружил новую зацепку и планирую отправиться по её следу.       Палладиум посмотрел на него с лёгким удивлением, и тёмный маг кратко пересказал всё, что он видел в том замке — про Лиандра, про ритуал запечатывания, про королевских магов, про Дариона Ксавьера, который забрал артефакт.       — Отправлюсь в архив, чтобы выяснить о маге, взявшем перо.       Эльф уж было хотел предложить свою помощь — слова уже вертелись на языке, — но Кэллиан сразу понял его намерения и пресёк эти попытки на корню.       — А ты отдыхай, тебе нужно восстанавливать силы. Вряд ли в архивах меня ждут какие-либо опасности.       Палладиум скрепя сердце согласился — всё-таки в подобном состоянии он вряд ли будет полезен. Будет только мешаться, только тормозить Кэллиана, только создавать проблемы. Но всё равно мысль неприятно жгла изнутри, как свежий ожог: эльф не хотел оставлять его одного, не желал, чтобы он снова уходил куда-то, где может быть опасно, где Палладиум не сможет его защитить.       Увидев обеспокоенное выражение его лица, тёмный маг произнёс:       — Не переживай. Если меня долго не будет, можешь позвонить.       У эльфа неприятно ёкнуло в груди, и он обречённо прикрыл глаза. Стало до безумия стыдно — жгуче, остро, всепоглощающе. Точно. Позвонить. Почему он, ратующий за современные технологии, тот, кто возмущался, как Кэллиан мог раньше жить без телефона, просто не смог позвонить ему? Почему вместо этого поддался глупой, иррациональной панике, да ещё заставил волноваться любимого человека из-за своего состояния? Какой же он жалкий.       — Да, точно, — вымолвил он и выдавил слабую, измученную улыбку. — Обязательно позвоню, если что. Жаль, что вчера об этом совсем забыл... Извини.       Кэллиан тяжко выдохнул, и его тёплые, нежные пальцы скользнули по щеке Палладиума, заправляя прядь волос за острое ухо.       — Нечего извиняться.       Более он ничего не сказал. Только неприятно тянуло где-то под рёбрами от того, что Палладиум довёл себя до подобного состояния. Не без вины самого Кэллиана, конечно. Это он изначально ничего не рассказал. Но опять же — самообвинения и перемалывание ситуации по сто раз ни к чему хорошему не приведут, все равно все останутся при своём мнении. Лучше уж двигаться дальше и постараться не повторять подобных ошибок.       В итоге после скорых сборов тёмный маг отправился в архив. Эльф проводил его долгим, тоскливым взглядом, а потом ещё, кажется, целую вечность смотрел в окно — даже когда знакомая фигура исчезла из виду, растворяясь в осеннем пейзаже.       

***

      Кэллиан почти что без труда попал в государственный архив — лазейки родной планеты он знал как свои пять пальцев, помнил каждый закоулок и каждый обходной путь. В своих закромах, среди прочих реликвий прошлого, он обнаружил поддельное удостоверение личности следственного комитета Мелодии — пожелтевшее, потрёпанное, но всё ещё годное, — которое маг не использовал уже более семи лет, но почему-то так и не выбросил. Как знал, как чувствовал, что пригодится.       Информацию о Дарионе Ксавьере мужчина нашёл тоже почти с лёгкостью — личное дело, подшитое в архивные папки, лежало на своём месте, словно терпеливо дожидаясь его. Вот только на этом везение закончилось. В тексте было сухо, казённо, сказано, что Дарион пропал без вести более пяти лет назад, находясь на одном из заданий по поручению короля. Разочарование нахлынуло почти что болезненной волной, обрушилось всей своей тяжестью, смывая надежду. На что Кэллиан вообще надеялся? Что после многолетних безрезультатных поисков удача вдруг повернётся к нему лицом и всё пойдёт как по маслу? Кажется, не в этой жизни.       Тёмный маг ещё поизучал информацию, сфотографировал личное дело на всякий случай, запечатлев все подробности. Самым полезным, как ему показалось, стал адрес Дариона. Возможно, родственники смогут сказать что-нибудь дельное? Судя по всему, у пропавшего мага осталась жена предпенсионного возраста. Вот её Кэллиан и навестит — должно же быть хоть что-то. Сдаваться так просто он не желал.       Нужный адрес нашёлся быстро — это оказался довольно богатый дом с роскошным садом, утопающим в осенних красках. Палладиум бы точно оценил. При мысли об эльфе у Кэллиана защемило в груди, и он на мгновение замер, позволяя этому чувству пройти через себя. Интересно, как он там? Стало ли ему лучше? Тёмный маг надеялся и молился Дракону, чтобы тот оправился как можно скорее.       Мужчина подошёл к двери и резко, настойчиво постучал. Сначала никто не отвечал, ноль реакции, глухая тишина. По прошествии некоторого времени и нескольких неудачных попыток Кэллиан уж было подумал, что всё тщетно — неужели никого нет дома? Либо вообще адрес не актуален? Но всё же спустя пару минут отточенный слух уловил глухие шаги, раздавшиеся где-то в глубине дома.       В следующий миг послышался звук открывающихся замков — один, другой, третий. Дверь приоткрылась лишь на четверть, и в проёме показалось лицо женщины лет шестидесяти. Причём довольно ухоженной и роскошно одетой, с аккуратной причёской и неярким естественным макияжем.       — Вы кто такой и почему тарабаните в дверь так сильно? Я с первого раза услышала, — голос женщины, резкий и недовольный, глухо прозвучал из-за приоткрытой двери, явно давая понять, что ему не рады.       Лицо Кэллиана приняло извечно холодный, невозмутимый вид — маску, которую он носил так долго, что та стала его второй кожей. Он достал фальшивое удостоверение, показывая женщине с такой уверенностью и спокойствием, что сомневаться в подлинности документа не приходило в голову.       — Старший следователь Уэсс, следственный комитет Мелодии. А вы, как я понимаю, миссис Ксавьер?       Женщина удивлённо пробежалась взглядом по удостоверению Кэллиана, потом по его фигуре — и, видимо, его внушительный облик и тяжёлая аура, что окутывала его невидимым, но ощутимым саваном, не заставили её сомневаться. Тем не менее своё изумление и каплю испуга она тотчас скрыла, взяв себя в руки, и открыла дверь шире.       — Она самая. Чем могу быть полезна столь важным людям?       — У меня несколько вопросов о вашем муже.       В следующий миг холодное любопытство на лице миссис Ксавьер сменилось неверием, изумлением и даже какой-то каплей надежды. Она слишком долго ждала хоть какой-то весточки, хоть какого-то знака, но безрезультатно. И тут Кэллиан свалился ей как снег на голову.       — Дарион...? — голос дрогнул, сорвался. — Он же пропал пять лет назад. Найдены какие-то зацепки? Или тело...?       — Пока рано делать выводы, — уклончиво ответил Кэллиан. — Но появилась новая информация, которую необходимо проверить.       — Проходите, — сказала женщина, впуская тёмного мага.       Мужчина бегло осмотрел внутреннее убранство, все входы и выходы — вряд ли ему грозила опасность от пожилой женщины, но привычка, въевшаяся в подкорку, не отпускала, не давая расслабиться ни на мгновение. Богатый интерьер, много украшений, картин — женщина не бедствовала, хотя что ещё ожидать от семьи королевского мага, хоть и пропавшего. Наверняка ещё и компенсацию выплатили, либо пенсию по потере назначили.       — Старший следователь Уэсс, вот, присаживайтесь, — указывая на софу, миссис Ксавьер пригласила Кэллиана в гостиную.       Звук тяжёлых ботинок тёмного мага почти что зловещим эхом раздался от стен, отражаясь и заполняя пространство. Он присел чуть поодаль от женщины, держа дистанцию.       Кэллиан задал парочку дежурных вопросов о пропавшем — когда тот ушёл, куда направлялся, не было ли странностей в поведении перед исчезновением. В ответ миссис Ксавьер повторила те же вопросы, что сама задала у порога, но тёмный маг ответил всё так же обтекаемо и неопределённо. Женщина, не услышав ничего нового и не желая отвечать на одни и те же вопросы, которые ей задавали уже с десяток раз, тотчас приняла угрюмый и высокомерный вид. Зачем её вообще беспокоят, если ничего нового не выяснилось? Она всё-таки не молодая, и лишнее беспокойство ей ни к чему.       Кэллиан, заметив сразу перемену её состояния, тень, промелькнувшую по лицу, холодный, отстранённый взгляд, понял, что нужно действовать быстрее. Поэтому, решив не ходить вокруг да около, заявил:       — Появилась информация, что с исчезновением вашего мужа может быть связан данный артефакт.       Он достал из кармана сложенный рисунок пера, вмиг придал ему изначальный безупречный вид волшебством. Одного краткого взгляда миссис Ксавьер хватило, чтобы опешить и побледнеть. Её глаза расширились, зрачки нервно забегали, а в горле словно застыл ком — тяжёлый, удушающий, не дающий дышать.       — Вижу, он вам знаком, — холодно произнёс Кэллиан. — Расскажите о нём всё, что знаете.       Женщина, казалось, не могла выдавить и слова, только с испугом смотрела на рисунок — на этот проклятый артефакт, что вернулся к ней из прошлого, из тех дней, которые она так старательно пыталась забыть. В груди тёмного мага кольнуло острое, жгучее раздражение, и он с усилием подавил его, сжав челюсть так, что на скулах заходили желваки.       — Сейчас не время молчать. Любая информация может помочь найти вашего мужа, — давил он, блефуя. Ему некогда носиться с чувствами неизвестной дамочки и ждать, пока она соберётся с духом.       — И как данный артефакт может быть связан с пропажей Дариона? — скептически спросила она, тотчас взяв себя в руки, стараясь контролировать ситуацию и не показывать слабость.       — Здесь я задаю вопросы, — металлическим голосом произнёс Кэллиан.       Женщина вздрогнула, с трудом сглотнув. Ледяной взгляд подавлял волю и заставлял повиноваться.       — Да, мне действительно знаком данный артефакт, — тихо вымолвила она. — Только вот я действительно не понимаю, как он может быть связан. В последний раз я видела перо лет тридцать назад.       — Что вы о нём знаете? Где оно теперь? — сурово и нетерпеливо спросил тёмный маг.       — Его принёс мой муж с одного из заданий. Я была шокирована, что он нашёл его в каком-то заброшенном замке, и поначалу не могла понять, почему такую прекрасную вещь никто не забрал раньше. — Тяжко выдохнув и сделав многозначительную паузу, миссис Ксавьер продолжила; в её голосе теперь слышалась горечь: — Потом поняла. Данный артефакт опасен, он оказывает отрицательное влияние на разум. Муж не отходил от него ни на час. Да и я тоже, признаться, была очарована, подверглась его влиянию. Но в итоге после поездки, находясь вдали от дома, я поняла, что так дальше продолжаться не может. Я избавилась от пера, пока мужа не было дома. Он, конечно, поначалу был взбешён — я никогда его таким не видела. Кричал, ругался, всё крушил. Но потом, спустя время, наконец успокоился, влияние ослабло. Начал извиняться и благодарить.       Кэллиану послышалось, что в конце речи в её тоне проскальзывали горделивые нотки.       — Где перо теперь? — повторил он, ни капли не впечатлённый её рассказом.       Под рёбрами женщины похолодело, в горле пересохло. Глаза нервно забегали, лоб покрылся мелкой, липкой испариной. Тёмный маг сразу почувствовал её страх и желание спрятаться, убежать.       — Я... я не помню, куда его дела... Уже тридцать лет прошло...       Кэллиан медленно вскинул бровь. Внутри него всё задрожало от подступившей злости, холодной, жгучей, всепоглощающей.       — Ложь, — бросил он резко, и женщина дрогнула. Вскочил с дивана, подходя ближе и нависая над ней всем своим могучим телом, всей своей тьмой и яростью. — Если вы не помните, то почему трясётесь от страха? — голос обманчиво спокойный, вкрадчивый, как лезвие, что ещё не коснулось кожи, но уже готово её рассечь. — Разве вам не должно быть всё равно...?       Глаза мужчины на мгновение сверкнули алым, и миссис Ксавьер пискнула, вскакивая с дивана, пытаясь сбежать. Кэллиан не двинулся, лишь проследил тяжёлым взглядом за фигурой женщины, бегущей к двери. Лёгким усилием воли он закрыл дверь, и та захлопнулась прямо перед носом женщины с глухим, тяжёлым стуком, отрезая путь к спасению. Та судорожно попыталась её открыть, дёргая за ручку, но ничего не вышло — дверь была заперта намертво.       Тяжёлые сапоги глухо ступили по каменному полу, плащ скользнул по плитам подобно тени. Тёмный маг медленно приближался, шаг за шагом, вдох за вдохом; воздух вокруг загустел, затрудняя дыхание, наполняясь тьмой и ужасом. Миссис Ксавьер обернулась, в страхе прижимаясь спиной к стене. Сердце её бешено колотилось — так, что, казалось, вот-вот пробьёт грудную клетку.       — Ч-что вам нужно...? — в её крике был животный ужас, первобытный, всепоглощающий. — Вы хотите меня убить!?       — Я уже сказал, что мне нужно, — не скрывая своего раздражения, произнёс Кэллиан. — Просто скажите, где перо, и я уйду.       Женщина сдалась.       — Я отдала его, подарила! — крикнула она, зажмурившись, словно пытаясь спрятаться от собственных слов, от собственного признания и вины.       В груди Кэллиана что-то болезненно встрепыхнулось – словно перед ударом, что изменит всё.       — Кому...?       — Своей коллеге...       Дурное предчувствие сковало мышцы мага ледяными тисками, не давая думать, не давая дышать.       — Имя! — почти что зарычал мужчина.       — Пианистка... Её звали Айлин...!       Одно слово. Одно имя. Услышанное ударило Кэллиана под дых, вышибая воздух из лёгких. Мир на мгновение замер, застыл, остановился. В этой тишине, в этом молчании, в этом вакууме всё, что он знал, всё, во что он верил, всё, что он выстрадал, обрушилось на него всей своей тяжестью. Жаркая, удушающая волна гнева, ненависти и непонимания поднималась в глубине души, затмевая все прочие чувства. Когда-то давно, ещё в детстве, он мельком услышал от отца, что это всё вина тех, кто работал с матерью. Тёмный маг воспринял это как аксиому, не требующую доказательств. Потом появились сомнения — как обычные люди, будь то феи, будь то ведьмы, могли наложить такое сильное проклятие? Мысли о могущественном артефакте появились давно. И теперь подтвердилось, что это правда?       — Что...? — вымолвил он, и голос его сорвался на шёпот, на хрип, на что-то нечеловеческое. — Вы сейчас сказали, что подарили тёмномагический артефакт, что разрушает сознание, своей коллеге...? — ледяным голосом повторил он. Глаза сияли алым, всё тело дрожало от еле сдерживаемой злости. — Вы знаете, что стало с этой пианисткой? Она сошла с ума!       — Я... не знала, не знала! — судорожно кричала женщина; в этих криках и визгах не было ни капли раскаяния — только страх за себя и желание оправдаться, только голый инстинкт самосохранения.       Горячая ярость превращалась в яд, медленно растекающийся по венам. Кэллиан подошёл опасно близко, и тёмная, поглощающая аура накрыла женщину с головой, заставляя почти что задыхаться.       — Что вы не знали...? — процедил мужчина тихо и вкрадчиво, с такой угрозой, что, казалось, сам воздух вокруг застыл, превратившись в лёд.       Взгляд его, как расплавленный свинец, тяжёлый и обжигающий, давил на женщину, пригвождал к месту, не давая ни вздохнуть, ни пошевелиться, ни отвести глаз.       — Что перо подействует так сильно!       Гнев обрушился на него, как лавина, как цунами, сметающее всё на своём пути: в этом хаосе чувств не осталось ничего, кроме жгучей, всепоглощающей ярости.       — Ложь! Очередная ложь! — взревел тёмный маг; его голос, сорвавшийся на рык, прокатился по комнате, отражаясь от стен, от потолка, от пола. — Вы только что сказали, что избавились от пера, потому что оно разрушало разум! — Обезумевшее сердце, наполненное яростью, готово было вот-вот пробить грудную клетку, вырваться наружу, разорвать это тело, что стало тюрьмой для его боли. — А теперь говорите, что не знали? Если видели всё своими глазами?       Хриплое, прерывистое дыхание Кэллиана было подобно дыханию раненого зверя. Тени обвили тело, руки, лицо, они выползли из-за углов, сгущаясь вокруг, заполняя пространство, воздух, саму реальность. В этом мраке, в этом холоде, в этой непроглядной тьме не было ничего, кроме ненависти.       — Айлин возненавидела своего ребёнка, — каждое слово, произнесённое с яростью, болью и отчаянием, оседало в тишине мёртвенным грузом. — Он также оказался проклят. Она разрушила жизнь своей семьи. ВЫ разрушили жизнь её семьи. Почему?? ПОЧЕМУ ВЫ ЭТО СДЕЛАЛИ?       Всё вокруг содрогнулось — дом, казалось, заходил ходуном, — и свет начал лихорадочно мигать, вспыхивая и угасая. Зрение женщины застилала густая, непроницаемая пелена ужаса. В этом тумане, в этом кошмаре она видела только его — мужчину, что стоял перед ней как воплощение той самой тьмы, о которой она читала в страшных сказках, той самой тьмы, что она когда-то так бездумно выпустила в мир.       — Я завидовала ей, завидовала! — в панике выкрикнула миссис Ксавьер, срываясь на визг и даже вой, наполненный отчаянием и обречённостью. — Её таланту, её поклонникам! — каждый вздох давался с трудом, сумасшедшая дрожь охватила тело женщины, и она, прижатая к стене, зажатая в углу, уже не пыталась бежать, уже не пыталась спастись, — только говорила и говорила, словно слова могли её спасти. — Я просто хотела, чтобы она ушла из музыки... Я не желала, чтобы всё дошло до такого, клянусь!       Сумасшедшая, всепоглощающая ярость охватила его — будто тысячи раскалённых игл вонзились одновременно во все нервы разом. Кэллиан никогда не хотел верить, что причина подобного была банальная зависть. Он всю жизнь надеялся, что в этом был какой-то другой, более сложный смысл — рок, судьба, проклятие рода, что-то великое, что-то трагическое, что-то, что можно было бы понять и принять. Но всё оказалось действительно так просто — так просто, что от этой простоты становилось тошно. Зависть. Обычная, человеческая, пошлая зависть. И от этого было ещё больнее — реальность оказалась холоднее могильного камня и беспощаднее любого приговора.       Всё вокруг превращалось в густой и неизбежный дурман. Сознание потрескалось, превратилось в труху, рассыпалось на тысячи осколков. В этом хаосе и безумии, в этом аду осталась только всепоглощающая ярость и желание убить. Женщина даже не успела пискнуть, как была схвачена за горло мощной рукой и прижата к стене.       Глаза Кэллиана горели алым, не оставляя места зрачкам. Виски, лицо, всё тело под одеждой было покрыто чёрными венами, пульсирующими, живыми, ползущими по коже, как корни мёртвого дерева, как сама смерть, что нашла своё воплощение. Тьма вырвалась наружу вся, без остатка, не оставляя ничего человеческого. Только ненависть, только желание разрушать, только голод, который невозможно утолить. Тени вились вокруг, заполняя пространство, заполняя сам воздух, и среди них Кэллиан уже не был человеком — он был орудием тьмы и её волей.       — Это всё из-за тебя... — процедил страшный, почти что нечеловеческий голос. — Вся жизнь под откос из-за тебя... Тварь, я убью тебя!       Пальцы сжимались на морщинистой шее женщины, та лихорадочно пыталась освободиться, кряхтя. Она вцепилась в руку тёмного мага, царапаясь, но сил было мало, ничтожно мало против такой яростной мощи. Ноги беспомощно барахтались в воздухе.       Голоса слились в один непрекращающийся утробный шёпот.       «Убей её!»       «Убей эту тварь!»       «Она разрушила всю твою жизнь!»       Пальцы на шее сжимались всё сильнее, женщина бледнела, не в силах вдохнуть. Жизнь медленно покидала тело; в этих выцветших, старческих глазах, застывал ужас осознания, что смерть неизбежна.       Тени внутри ликовали утробно и торжествующе. В этом хоре голосов, что сливались в один непрекращающийся гул, было столько злобы, голода и первобытной радости, что, казалось, сам воздух дрожал и вибрировал. Напитанные ранее проклятиями замка, они чувствовали свою мощь, свою абсолютную власть, к которой так долго шли сквозь годы, десятилетия. Они полностью захватили тело мужчины, и сейчас ничто не было способно вернуть хозяина, ничто не могло вырвать его из их ледяных, цепких объятий.       Миссис Ксавьер была готова испустить последний вздох, её лицо посинело, глаза закатились, пальцы, царапавшие руку Кэллиана, обмякли, как внезапно тишину нарушила мелодия. Резкий, пронзительный звук ударил по ушам, разрезал эту густую, вязкую тишину, и Кэллиан вздрогнул всем телом, каждой клеткой, ослабляя хватку, но не отпуская женщину. Даже сквозь алую пелену безумства, сквозь этот кровавый туман, что застилал зрение, сквозь этот хаос, что царил в сознании, он узнал её. Это была мелодия его мобильного. А звонить ему мог только один-единственный.       Повинуясь какому-то глубокому чувству, что находилось сейчас где-то на самом дне израненной, истерзанной души; чувству, что было отлично от всепоглощающей ненависти, жгучей ярости и безумия, тёмный маг достал из кармана звенящий мобильник. На экране высветилось «Палладиум». Одно слово, одно имя, и всё внутри перевернулось, встрепыхнулось, сжалось и разжалось одновременно. Два чувства сразу обрушились на него, столкнувшись в ожесточённой хватке, пытаясь разорвать разум, душу, его самого на части.       «Не отвечай! Сбрось!» — выли тени; их визгливые, ядовитые голоса впивались в сознание, как отравленные иглы. «Нужно закончить начатое! Этот эльф всё испортит!»       Другое чувство кричало громко, отчаянно, надрывно: «Ответь! Как ты можешь не ответить ему...? Ты же обещал! Он ждёт, волнуется! Ты оставил его одного!»       «Сбрось! Проигнорируй!» — вопила тьма внутри, становясь всё громче, настойчивее, неумолимее.       Алые глаза лихорадочно сияли, сердце колотилось — так, что, казалось, вот-вот пробьёт грудную клетку, вот-вот разорвётся, вот-вот остановится, пытаясь сбежать от этого безумства, от того, что его разрывали надвое, от того, что он больше не принадлежал себе. Но, повинуясь чему-то более глубокому, живому, настоящему, палец потянулся к кнопке "принять". То была любовь — всепоглощающая, необъятная, и сейчас она оказалась сильнее всего.       — Кэллиан...? — из трубки раздался знакомый, любимый голос. В этой интонации было столько тепла, столько заботы, столько любви, что тени на мгновение дрогнули, заколебались. — Тебя долго нет, вот я и решил позвонить...       Его голос подействовал как исцеляющее зелье, как бальзам для свежего ожога, как спасительный глоток воды в пустыне. Зрачки вернулись — тонкие, демонические, но они вернулись, и это означало, что ещё не всё потеряно, что ещё есть надежда, что ещё есть шанс. Слова застряли в горле, тёмный маг был не в силах открыть рот, лишь тяжело дышал — хрипло, прерывисто, надрывно.       Женщина смотрела на него всё так же с животным ужасом, похожая на загнанного зверя, но, увидев дрогнувшее лицо, приобрела каплю надежды.       — Кэллиан, ты там...? — голос Палладиума стал обеспокоенным, встревоженным, наполняясь такой любью, что тёмный маг почувствовал, как что-то внутри него встрепенулось, потянулось к этому голосу, как тянется к свету росток сквозь толщу земли. — Прошу, ответь. Я слышу тяжёлое дыхание. Тебе плохо? Скажи, где ты, я приеду!       Не в силах больше выносить этой любви, самоотверженности и преданности в чужом голосе, мужчина разжал пальцы. Миссис Ксавьер с глухим стуком упала на пол, откашливаясь и тяжело дыша.       — Я здесь... — хрипло выдавил Кэллиан.       В этом хрипе, сорвавшемся с пересохших губ, было столько усталости, столько боли, столько чего-то тёмного и невысказанного, что он сам себя не узнал.       Долгое, тяжкое молчание повисло между ними — Палладиум уже начал считать удары собственного сердца, и каждый удар отдавался в висках глухим, набатным стуком: раз, два, три, четыре...       — Ты меня пугаешь, — сказал он наконец тихим голосом, наполненным тревогой, изо всех сил стараясь не паниковать и не сорваться. — Ты дышишь так, будто... будто тебе больно. Физически или... — он запнулся, подбирая слова, — ...или как-то иначе.       — Я не ранен.       — Я не спрашивал, ранен ли ты, — интонация Палладиума стала твёрже, не позволяя отмахнуться и уйти от ответа. — Я спрашиваю, что с тобой. Ты там один? С кем-то? Что происходит?       Кэллиан закрыл глаза. Он стоял посреди чужой гостиной, над женщиной, которую едва не убил, ощущая на коже остатки тьмы, чувствуя, как тени всё ещё вьются у ног, не желая отступать и возвращать хозяина. Голос эльфа был единственной нитью, что удерживала его на краю, единственным якорем в этом бескрайнем, бушующем море безумия.       — Я не могу сейчас объяснить, — в тоне тёмного мага было столько обречённости и усталости, что Палладиум почувствовал, как у него самого сжалось горло, как что-то острое и болезненное впилось под рёбра. — Просто... скажи что-нибудь, что угодно... Только не молчи.       Долгая, тяжёлая пауза, за которую, тёмному магу показалось, прошла вечность. У эльфа в голове пронеслось сотни, тысячи ужасающих мыслей, одна хуже другой. Но главное — Кэллиан ответил. Живой, невредимый. Это самое важное. И сейчас ему нужна помощь. Палладиум, взяв себя в руки, заставив голос не дрожать, заговорил тихо, мягко, словно успокаивая и баюкая:       — Помнишь, как мы сидели у озера возле Алфеи? Ты рассказывал мне про звёзды, а я пропустил половину того, что ты говорил, — раздался слабый, дрожащий смешок, — потому что не мог оторвать от тебя взгляд. Помнишь?       Кэллиан выдохнул дрожа, медленно, словно воздух выходил из него вместе с тьмой и безумием. Конечно, он помнил. Первый раз, когда Палладиум признался ему в любви, а он, как малолетний мальчишка, не сдержал слёз. Раз за разом эльф пробивал его броню, залезал под кожу, под рёбра, в самое сердце и душу, и мужчина оказывался обнажённым до самой сути. Каждую клеточку тела охватил блаженный, согревающий трепет, исцеляющий и живительный. Тени пытались воспротивиться — они злобно, жалобно стонали, пытаясь напомнить, кто перед ним: женщина, разрушившая его жизнь задолго до его рождения. Но голос Палладиума был сильнее.       — Помню… — прошептал Кэллиан. — Это был один из самых прекрасных вечеров в моей жизни. Наш танец, наше свидание под луной и твои слова... Я не забуду никогда.       Дыхание успокаивалось, пульс приходил в норму, тьма медленно, неохотно отступала. Отголоски теней ещё шептали на подкорке сознания, но всё было тщетно.       На лице Палладиума невольно возникла слабая, но настоящая, наполненная счастьем, улыбка. Кэллиан не видел её, но почувствовал всем своим существом, словно ощущая тепло солнца сквозь закрытые глаза.       — Тогда возвращайся скорее. Я буду ждать, — произнёс эльф, вкладывая в слова всю свою нежность, всю свою любовь и привязанность.       — Хорошо, — только и сказал Кэллиан, отключая вызов. Хотя делать этого категорически не хотелось. Потребность слушать родной, любимый голос становилась всё крепче и сильнее, сжимая грудь в тиски.       Миссис Ксавьер тем временем, кажется, осознала, что человек перед ней совсем не старший следователь Уэсс, — естественно, она слышала, как Палладиум назвал его по имени. Это разрушило последнюю иллюзию и надежду на то, что всё это — официальное расследование, а не что-то гораздо более тёмное и опасное. Женщина уже тянулась к телефону — пальцы дрожали, скользили по кнопкам, — чтобы позвонить в полицию, но Кэллиан краем глаза успел заметить это судорожное, отчаянное движение человека, который хватается за последнюю соломинку.       Магией он успел притянуть чужой телефон к себе в руки — тот вырвался из ослабевших пальцев женщины, пролетел через комнату и мягко, почти невесомо, лёг в его ладонь.       — На вашем месте я бы этого не делал, — ледяным, металлическим голосом произнёс мужчина без капли чего-либо человеческого — только сталь, только лёд, только тьма, пульсирующая в венах.       Женщина, за мгновение поседевшая и постаревшая, казалось, лет на пятнадцать, вздрогнула, вновь прижимаясь к стене. Чужой взгляд буквально пригвоздил её к полу; злоба и ненависть из алых глаз не исчезла — тёмный маг смотрел пристально, немигающе, беспощадно. Тени всё ещё вились рядом, обвивая его руки, плечи и шею.       Буря до сих пор бушевала внутри, успокоить ликующие нервы Кэллиан был не в состоянии. Мысли царапались в сознании, как дикие звери в клетке, и ни одну из них он не мог дослушать и отпустить.       Что, он просто так уйдёт отсюда? Оставит виновницу безнаказанной? Простит ту, что разрушила его жизнь, ту, что отняла мать и отца, ту, что превратила его детство в кошмар, просто так, без расплаты, без возмездия, без справедливости?       «Разве она уже не наказана своим страхом? Ты достаточно её покалечил», — говорил внутри голос совести, тихий и слабый, заставляя чувствовать себя хоть каплю живым.       «Этого мало, чтобы искупить почти тридцать лет страданий!» — противились тени; их злобные, голодные, голоса заглушали всё остальное.       Кэллиан был согласен: мало. Но сделать большего он не мог. Как он после этого сможет находиться рядом с Палладиумом, смотреть ему в глаза? Эльф говорил ему: «Ты не только тьма, ты — человек. Со светлыми сторонами и тёмными. Ты тот, кем родился, кем стал, кем сам себя выстроил».       Да, раньше он воровал, убивал, но это в прошлом. Сейчас он просто не имеет права возвращаться в ту тьму, из которой выбрался, не имеет права осквернять Палладиума и снова становиться тем монстром, которым его считали все — и которым он сам себя считал долгие годы.       — И когда я уйду, тоже рекомендую не распространяться о произошедшем, — добавил тёмный маг с ровной, почти будничной интонацией, тем не менее пугая сильнее, чем любым криком. — Иначе...       Кэллиан показал свой мобильный холодным, неторопливым жестом, от которого у женщины по спине пробежал ледяной озноб.       — У меня записано ваше признание. Думаю, правоохранительные органы заинтересуются информацией о том, что вы подарили опасный тёмномагический артефакт своей коллеге, которая впоследствии сошла с ума и умерла.       Женщина сидела смертельно бледная на полу, сжавшись и съёжившись, словно пытаясь спрятаться от этого пугающего неотрывного взгляда.       — И помните, миссис Ксавьер... — голос был опасным, низким и вкрадчивым; каждое слово отпечатывалось в сознании, подобно клейму, — я буду следить за каждым вашим шагом. Ждать, когда вы оступитесь. И тогда ни один страж порядка вам не поможет.       Конечно, он блефовал. Вот ещё — тратить свою жизнь на слежку за престарелой завистницей. Много почёта. Тем более она не была создательницей пера — этот вопрос ещё предстояло выяснить. А сейчас пора возвращаться. Кэллиан кинул телефон женщины в её сторону, и та закрылась руками, ожидая нового удара. Но тот прилетел лишь на стул рядом, отдаваясь глухим, резким звуком, от которого женщина вздрогнула всем телом. Одно мгновение, два — и через секунду мужчина исчез, оставляя после себя гнетущую ауру и ощущение страха на всю оставшуюся жизнь.       

***

      Улица встретила тёмного мага прохладным ветерком, тяжёлыми свинцовыми тучами и сильным дождём, который обрушился на землю сплошной стеной, заливая мостовые, смывая пыль и грязь, унося их прочь в тёмные, бурлящие потоки. Он сипло втянул сырой, холодный воздух, обжигающий лёгкие, и сердце сделало болезненный кувырок. Чтобы хотя бы немного успокоить ликующие, всё ещё не утихомирившиеся нервы, Кэллиан снял плащ, не заботясь ни о чём, кроме того, что бушевало внутри. Водолазка тотчас начала мокнуть, прилипая к телу, а волосы — липнуть к лицу, к щекам и шее. Холодные капли, стекающие по коже, отрезвляли, возвращали к реальности, но кровь всё так же ревела в ушах, сердце бешено ударялось о рёбра, а воздух обжигал лёгкие изнутри.       Мужчина дышал быстрыми, глубокими, жадными вдохами — так, словно не мог надышаться, словно воздуха не хватало, словно каждый вдох был последним.       Хотелось вернуться к Палладиуму как можно скорее и одновременно оттянуть этот момент как можно дальше — заставлять любимые глаза видеть себя в подобном состоянии было стыдно и больно, мучительно невыносимо. Поэтому маг решил пройтись до гостиницы пешком, привести мысли в порядок, хоть немного успокоить то, что бушевало внутри. Отправив короткое сообщение «я скоро буду», с плащом под локтём, весь вымокший, он отправился по направлению к гостинице.       Омытая ливнем, Мелодия, с её вечными красно-багровыми пейзажами, с её клёнами, что горели алым, с её землёй, что напиталась влагой и стала тёмной, почти чёрной, сейчас как нельзя сильнее напоминала свежую кровь, смешанную с грязью. То же самое Кэллиан ощущал внутри: кровь на руках, кровь в душе, кровь, что не смыть ни ливнем, ни временем, ни молитвой. Он шёл, не разбирая дороги; редкие прохожие под зонтиками шокированно провожали его взглядами, но мужчине было плевать. Только голые ветви со скрипом тёрлись друг об друга, да лужи под подошвами отзывались глухим, утробным всхлипом. Мысли то и дело возвращались к пережитому: к лицу женщины, исказившемуся в страхе, к своему безумию, к лихорадочному желанию убить, что так и не прошло. Всё внутри стянуло болезненной судорогой, и яркая, навязчивая мысль стрельнула где-то в самой глубине души: я должен увидеть его, почувствовать, убедиться, что он рядом, что он — есть.       Кэллиан создал портал и мгновенно оказался у гостиницы. Прошмыгнул тенью мимо администратора и других постояльцев. Когда он открыл дверь номера, раздался раскатистый, оглушительный гром, молния зловеще сверкнула, осветив его потусторонним сиянием, бледным и жутким, так, что он показался похожим на демона, восставшего из преисподни.       Палладиум, лежащий в кровати, вздрогнул всем телом, и книга, что он читал, вернее, пытался читать до того, как позвонил Кэллиану, мгновенно выпала из рук, падая на пол. С сердцем, колотящемся где-то в горле, он вскочил, запутавшись в одеяле и едва не упав, и тотчас заметил в глазах Кэллиана тот самый багрянец, что появлялся в последнее время слишком часто. Это было слишком пугающе, слишком неправильно. Только в этот раз взгляд был наполнен не только тьмой, но и безысходностью, чёрной, страшной тоской, от которой, хозяину, казалось, хотелось выть, кричать и рвать на себе волосы. Тотчас эльф заметил, что тёмный маг полностью вымок с головы до ног, до последней нитки.       — О Дракон, Кэллиан... Что случилось?       Он подошёл ближе осторожно, словно к раненому зверю, аккуратно касаясь ледяной груди.       Как только тёмный маг увидел возлюбленного, холод и все другие чувства, казалось, перестали существовать, растворяясь, исчезая, отступая. Он тяжело дышал, лихорадочно смотрел, вглядываясь в эти солнечные волосы, отдающие рыжиной, в эти напуганные, блестящие глаза, в этот нервный излом губ, вкус которых он уже знал— и ему было мало. Мало всего. Он словно не мог насытиться, ощущая себя умирающим от жажды у живительного родника. Хотелось накинуться с объятиями, вцепиться, не отпускать, держать, чувствовать, дышать с ним одним воздухом.       Но Кэллиан не желал промочить Палладиума — не хватало, чтобы тот, ослабленный, заболел, — поэтому, захлопнув дверь, отрезая их от всего мира, он снял обувь, резкими и порывистыми движениями стянул мокрую водолазку и брюки, отбросив их куда-то на стул. Призвал магией полотенце, кое-как обтёрся, накинул на голову. А потом, не сказав ни слова, загрёб эльфа в охапку, опускаясь на кровать. Палладиум лишь успел в изумлении выдохнуть, как оказался сидящим сверху на чужих коленях. Мужчина был не в состоянии смотреть в эти глаза, наполненные тревогой, ждущие хоть каких-то объяснений, поэтому уткнулся головой в чужое плечо, прижимая эльфа крепче к себе. Палладиум явно ощущал всем своим существом чужой ошалелый пульс и дрожь по телу, отчётливо слышал тяжёлое, сбивчивое дыхание. Он обнял мужчину в ответ крепко, бережно, вкладывая в прикосновения больше, чем в любые слова.       — Кэллиан, что случилось...? Ты можешь сказать? — почти что шёпотом произнёс он, гладя по спине, успокаивая, убаюкивая.       Тяжкий, надрывный вдох.       — Я чуть не убил человека.       Стыд пополам со злостью на самого себя охватил всё его существо — жгучий, горячий, беспощадный.       Палладиума бросило в холодный пот, сердце рухнуло куда-то в пятки.       — Что произошло...?       Тёмный маг рассказал всё, от архива до встречи с женщиной. Голос его звучал сипло, надтреснуто и каждое слово давалось с неимоверным усилием, словно было куском стекла, что рвал горло изнутри. Эльф слушал, сжавшись и замерев, почти не дыша.       — Если бы ты не позвонил... — промолвил мужчина, — я бы точно сделал это.       Палладиуму в первый раз было нечего ответить — слова застряли в горле, язык прилип к нёбу, мысли разбежались, как испуганные птицы. Он сожалел, что его не было рядом: будь они вместе, Кэллиан ни за что бы не дошёл до подобного состояния. Всё тело объял липкий, всепоглощающий страх, заползая под кожу, вгрызаясь в кости и сковывая мышцы. Рука ужаса сдавила горло, не позволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть.       Значит ли это, что тёмного мага нельзя никуда отпускать одного? Вдруг он снова потеряет контроль, тьма поглотит его целиком, и рядом не будет никого, кто смог бы его остановить? Эта мысль, страшная, тёмная, невыносимая, впилась в сознание подобно ножу, оставляя кровоточащие раны. С каждой секундой, с каждым ударом сердца, она становилась всё навязчивее и громче.       А потом пришло другое. То, что уже давно пряталось где-то на дне, в самых тёмных, потаённых уголках души, то, что Палладиум старался не замечать. Но сейчас, когда тьма Кэллиана коснулась его снова, когда душа всё ещё хранила прикосновения проклятого замка, оно проснулось. Осознание того, что Кэллиан может уйти. Уйти туда, куда эльф не сможет за ним последовать – в абсолютную тьму и безумие. В то место, где нет ни света, ни тепла, ни любви, — только холод, пустота, только он, один, потерявший и забывший самого себя.       Внутри эльфа поднималось нечто большее, чем просто желание быть рядом – нечто более тёмное, более собственническое, более одержимое. Это было желание держать Кэллиана при себе всегда, не отпускать ни на шаг, спрятать его, укрыть от всего мира, чтобы никто и ничто не могло причинить ему боль. Или отнять у Палладиума.       Он не должен был думать так. Он знал, что не должен. Но тьма, что уже долго воздействовала на него через Кэллиана, пропитывая его, отравляя, усилила все чувства, возводя в абсолют.       Он смотрел на тёмного мага — на его дрожащие плечи, закрытые глаза, тяжко вздымающуюся грудь, ощущал крепкую хватку чужих пальцев, что тряслись, лихорадочно впиваясь в его спину — и чувствовал, как что-то внутри него сжимается в тугой, горячий узел.       Эльф судорожно вцепился руками в чужие плечи, в мокрые волосы, не обращая внимания, что промочил рубашку. В этой отчаянной, почти болезненной хватке было столько страха, столько любви, столько нужды, что казалось, ещё немного — и сердце не выдержит. Палладиум сам себя не узнавал. Кэллиан, не подозревая, что творится на душе у возлюбленного, чувствовал себя как никогда живым, как никогда собой, как никогда настоящим в этих цепких объятиях. Ощущение тепла родного тела и биение любимого сердца были подобны маяку в этой непроглядной тьме и боли, словно указывая путь заблудшему кораблю, разгоняя тьму, согревая замёрзшего в вечно стылых льдах Омеги.       — Я больше не отпущу тебя одного, — прошептал эльф тихим, дрожащим голосом, — Слышишь? Я всегда буду рядом. Всегда…       От этих слов тьма внутри – и уже не только Кэллиана, не только Палладиума, а одна на двоих – довольно ворочалась, поднимая голову, облизываясь и предвкушая.       Когда наконец мысли чуть прояснились и пришёл относительный покой, тёмный маг понял: на этом ничего не заканчивается. Ему необходимо разгадать загадку пера, выяснить, кто его создатель и можно ли снять проклятие. И в этот раз круг замкнулся: все дороги привели к тому, где всё когда-то началось. К его родному дому.