Часть 14: В объятиях тьмы

      Осеннее утро на Мелодии было поистине сказочным: природа, словно предчувствуя скорый приход зимы, вспыхивала последним, отчаянным пламенем. Багряные клёны за окном горели под косыми лучами солнца, их резные листья переливались всеми оттенками алого, медного и золотого, и от этого буйства красок, просачивающегося сквозь неплотно задёрнутые портьеры, комната казалась залитой тёплым, живым светом. Где-то вдалеке, за стенами отеля, пели птицы, и их чистые, переливчатые трели вплетались в тишину утра, создавая самую прекрасную и чувственную мелодию любви.       Кэллиан проснулся первым.       Он открыл глаза и не сразу понял, где находится. Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно пробиваясь сквозь густой, вязкий туман сна, и первые мгновения он просто лежал, ощущая всё ещё непривычную тяжесть чужого тела рядом. Потом память нахлынула, и вместе с ней пришло тепло, разлившееся по груди, по венам, по каждой клеточке его существа.       Он лежал, уткнувшись лицом в грудь Палладиума, прямо у самого сердца, и слышал, как оно бьётся — ровно, глубоко, спокойно. Руки эльфа обнимали его бережно и крепко, словно защищая от всего мира, словно он был самым ценным сокровищем, которое можно потерять в любой момент. И от этого осознания что-то внутри Кэллиана затрепетало нежно и робко, потянуло под рёбрами, заставляя всё внутри расцветать.       Он вспомнил вчерашнюю ночь.       Палладиум отдался ему целиком. Без страха, без сомнений, он просто раскрылся, показал свою душу так же, как показал тело, и в этом было столько безграничного доверия, что у Кэллиана до сих пор замирал дух при одном воспоминании. Это чувство невозможно было выразить словами, оно было слишком огромным, слишком глубоким, слишком настоящим для любых определений.       Но сегодня был день отъезда.       И вместе с теплом утра пришли тяжкие думы. Кэллиан лежал неподвижно, вслушиваясь в размеренное биение чужого сердца, и мысли, одна другой тяжелее, наползали на него, как тёмные тучи на багряное небо. Палладиум был с ним всегда. Он видел буквально все стороны его души, тёмные и светлые, уродливые и прекрасные, и принял каждую. Он был единственным, кто знал его полностью, кто рискнул всем — семьёй, репутацией, будущим — чтобы быть рядом. А Кэллиан что? Он собирался его обмануть?       Сказать как ни в чём не бывало: «Ты лети в Магикс, а я тут задержусь по делам»? Что бы он ни придумал, как бы ни выкручивался, это будет ужасно, неправильно, нечестно.       А если с ним что-то случится там, в том замке? Если Гэнрю́ окажется не просто древним строением, а ловушкой, из которой нет выхода? Палладиум будет писать ему, звонить, ждать и получать в ответ лишь гнетущее молчание, которое будет длиться день за днём, ночь за ночью. Незнание хуже любой правды. Кэллиан, конечно, мастер проклятий и тёмных заклинаний, он справится с чем угодно, но сама мысль о том, что он может хотя бы на долю вероятности причинить Палладиуму подобную боль, жгла сердце раскалённым клеймом. Страх сдавил горло, жгучий стыд заполнил сердце, когда он представил себя на его месте — в панике, незнающим, что думать и где искать единственного, кто был ему дорог в этом мире.       Нет! Он не может так поступить. Он всё расскажет.       Палладиум проснулся от почти неуловимого ощущения того, как что-то изменилось. Он открыл глаза, и первое, что увидел — густые, растрёпанные после сна волосы Кэллиана, рассыпавшиеся по его плечам, тёмными волнами контрастирующие с бледной кожей. Тёмный маг лежал, уткнувшись лицом в его грудь, у самого сердца, и его глубокое, прерывистое дыхание согревало кожу. А потом взгляд Палладиума скользнул ниже и замер.       На бледной, почти фарфоровой коже мужчины, на его шее, ключицах, груди, темнели отметины. Багровые, пунцовые, они выделялись, как знаки принадлежности, оставленные вчера, когда Палладиум, потеряв голову от желания, впивался губами, клеймил, метил, словно пытаясь навсегда запечатлеть на этом теле своё присутствие. Он просто не мог остановиться, не мог насытиться, не мог поверить, что это наконец случилось, наконец происходит с ними.       И сейчас, глядя на эти отметины, на эти багровые следы своей страсти, своей любви, своей одержимости, эльф почувствовал, как внутри него вновь поднимается что-то иррациональное, тёмное, собственническое. Это было неправильно, эгоистично, совсем не соотвествующе поведению светлого волшебника, коим он являлся, но от этого осознания по телу разливалась горячая, сладкая волна удовлетворения. Что-то первобытное, дремавшее где-то в самой глубине его существа, довольно ворочалось и урчало, поднимая голову.       Эти отметины были доказательством того, что Кэллиан — его, только его. Что прошлой ночью этот сильный, опасный, привыкший повелевать маг был с ним, отдался ему, позволил оставить на себе след. Чем больше Палладиум думал об этом, тем сильнее внутри него разгоралось что-то жаркое и запретное, от чего щёки заливал румянец, а сердце начинало биться быстрее.       Он, не удержавшись, запустил пальцы в чужие волнистые пряди, пропуская их сквозь пальцы, оглаживая, перебирая. Кэллиан вздрогнул от прикосновения, и его сердце — Палладиум почувствовал это кожей, грудью, всем телом — ускорило свой ритм.       Образы минувшей ночи нахлынули внезапно, размывая реальность, заставляя щёки розоветь всё сильнее, а уши звенеть. Настойчивость Кэллиана, его непривычная импульсивность, абсолютная несдержанность в движениях — всё это было даже лучше, чем те сотни раз, что Палладиум представлял в своей голове. Он улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается по всему телу, и, заметив, что тёмный маг снова вздрогнул, прошептал — бархатно, нежно, касаясь губами макушки:       — Доброе утро, моя любовь.       У Кэллиана защемило в груди. Эти простые, искренние слова заливали трепетной, согревающей волной каждую клеточку его существа. Хоть Палладиум и признавался ему в чувствах уже не раз, слышать это снова было как благословение, как рай для ушей и для сердца. Он поднял голову, встречаясь взглядом с сияющими, тёплыми глазами эльфа, и на мгновение замер. Осенние солнечные лучи освещали Палладиума сзади, создавая вокруг него золотой ореол, делая его похожим на сказочное божество, спустившееся с небес. Он был прекрасен — до боли, до щемящего чувства под рёбрами, — и Кэллиан не мог отвести взгляд.       — Доброе... — промолвил он, и голос его сорвался.       Палладиум нахмурился. Он смотрел пристально, изучающе и одновременно с любовью, которую нельзя выразить словами.       — Ты какой-то серьёзный... — сказал он. — Даже больше, чем обычно.       Кэллиан не мог отвести взгляд, но вымолвить слова тоже не смог: очарованный и задумчивый, он просто смотрел, как будто одновременно заглядывая в душу и находясь где-то далеко. И при виде молчаливого, погружённого в свои мысли мужчины внутри Палладиума что-то всколыхнулось.       Он сделал что-то не так? Кэллиан разочарован в нём? Или, возможно, он просто надумывает себе?       — Кэллиан, мы так и не придумали, что делать дальше, — в голосе эльфа, ещё хранившем тепло сна, теперь отчётливо слышалась тревога.       Фраза осталась без ответа. Только карие глаза, в которых осенний свет дробился золотыми искрами, смотрели всё так же неотрывно. В этом взгляде было что-то такое, от чего у Палладиума внутри медленно, неотвратимо разрасталось смутное, тянущее предчувствие беды.       — Всё в порядке...? — спросил он слегка севшим голосом.       При виде этого откровенного непонимания, этой искренней тревоги, что плескалась в любимых глазах, стыд накатил на Кэллиана с новой, удвоенной силой, — жгучий, тяжелый, заливающий щёки горячей волной. Он отвёл взгляд, не в силах больше выносить того доверия, что читалось в лице Палладиума. Нет! Он больше не может скрывать. Он не имеет права лгать тому, кто отдал ему всего себя без остатка. Палладиум не заслуживает подобного.       Сердце трепыхнулось в груди, а потом зашлось сумасшедшим, сбивчивым ритмом, когда он произнёс:       — На самом деле, мне нужно кое-что тебе сказать...       Сделав глубокий вдох, он начал.       Слова шли тяжело, словно он тащил их из самой глубины своего существа, из той бездны, куда годами прятал всё, что могло ранить, всё, что могло напугать, всё, что могло заставить отвернуться. Он рассказал всё: как в запретной секции Алфеи нашёл дневник Лиандра, чьи записи оказались ключом к тайне, что мучила Кэллиана всю его жизнь. Рассказал о загадочном пере, о котором писал маг, о замке Гэнрю́, затерянном где-то на этой планете. Рассказал о своих планах — пробраться туда, найти эти ответы, разобраться наконец с прошлым, которое тянуло его назад, как якорь тянет тонущий корабль на дно.       Палладиум слушал молча.       Под рёбрами похолодело, в горле пересохло, и каждое слово Кэллиана, разрезая осеннюю тишину, отзывалось в нём глухой, ноющей болью. Волна отрицания, непонимания и какой-то горькой, въедливой обиды поднималась в глубине души, затмевая все прочие чувства, затапливая то тепло, что ещё минуту назад согревало его изнутри. Так вот почему Кэллиан согласился так быстро посетить Мелодию... А эльф-то думал, что это из-за него. Что это ради того, чтобы увидеть место, где родился его возлюбленный, прикоснуться к его прошлому, разделить с ним то, что было дорого. В груди неприятно, почти болезненно кольнуло, всё внутри сжалось, съёжилось. Не это он желал услышать после их первой близости, совсем не это.       Тёмный маг сразу заметил изменившееся состояние Палладиума — все эмоции отражались у того на лице, как в зеркале: и растерянность, и боль, и эта глухая, горькая обида, от которой у Кэллиана самого защемило в груди.       — Мне не нравится, когда ты скрываешь от меня такие важные вещи, Кэллиан, — с тяжёлым сердцем произнёс эльф, опуская голову; в его тихом, глухом голосе послышалась такая усталость, что у тёмного мага внутри всё оборвалось.       Чувство вины вперемешку с тоской нахлынули на Кэллиана с головой, затопляя, лишая способности дышать. Он приподнялся, беря чужую ладонь в свою, а другой рукой провёл по линии скул, поднимая подбородок.       — Палладиум. Посмотри на меня.       Эльф невольно подчинился, хотя видеть его сейчас было непривычно тяжко, почти невыносимо: в этих тёмных, глубоких глазах, что смотрели на него с такой мольбой, с такой виной, он видел всё то, что так долго пытался не замечать. Их взгляды встретились, воздух вокруг сгустился, стал плотным, наэлектризованным.       — Прости меня. Я действительно должен был сказать тебе сразу. — Кэллиан на миг замолчал, собираясь с мыслями. — Я волнуюсь о тебе. Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.       Его слова уязвили Палладиума непривычно сильно. Волна глухого раздражения прокатилась по всему телу, поднимаясь откуда-то из глубины, затмевая всё остальное. Он резко высвободился из хватки Кэллиана, поворачиваясь к окну; его плечи напряглись, спина стала прямой, как натянутая струна.       — Не нужно носиться со мной как с маленьким, — бросил он резче, чем собирался. В голосе, обычно столь мягком, сейчас звенела сталь. — Я всё-таки профессор, Кэллиан, и смогу себя защитить.       Тёмный маг сипло выдохнул воздух, особенно отчётливо прозвучавший в затишье комнаты.       — Я понял. Прости.       Тишина стала неприятной, давящей — впервые за долгое время. Она висела между ними, густая, как смола, как гроза, готовая вот-вот нахлынуть; было слышно лишь то, как за окном шелестят багряные листья под порывами осеннего ветра.       — Так ты всё-таки собираешься пойти со мной...? — спросил Кэллиан после минутного молчания. Его тон прозвучал глуше обычного.       — Да, — непреклонно заявил эльф, а потом добавил уже мягче: — Я не могу оставить тебя там одного, каким бы превосходным магом ты ни был.       Кэллиан ощутил одновременно и облегчение, и то, как внутри всё сжалось от неизвестности и опасности.

      ***

      Поскольку тёмный маг прекрасно ориентировался на Мелодии — знал каждый переулок, каждую подворотню, каждого, к кому можно было обратиться за информацией, он, не теряя времени, отправился выяснять местоположение замка. Палладиум остался в отеле: ему предстояло продлить номер до конца осенних каникул, а также начать готовиться к их так называемой «вылазке», которая, судя по всему, обещала быть не самым приятным предприятием.       Эльф спустился к администратору, и та, мило улыбнувшись, без лишних вопросов оформила продление. Потом он вернулся в номер и принялся за сборы. Вот только собирать было особо нечего — с собой у него имелась лишь парочка самых необходимых зелий, предусмотрительно захваченных ещё в Алфее. Если бы Кэллиан поделился с ним сразу, там, в стенах школы, Палладиум подготовился бы основательно: собрал бы всё, что нужно, продумал бы каждый шаг, каждую мелочь. А сейчас приходилось работать с тем, что было, и от этого осознания внутри вновь поднималась глухая, колючая досада.       Негодование захлёстывало с новой силой, и, пожалуй, это был первый раз, когда Палладиум испытывал подобные чувства по отношению к Кэллиану. В груди разрасталось что-то нехорошее, неправильное, тянущее: это ощущение было настолько непривычным, настолько чуждым, что эльф сам себе казался кем-то другим. Но тут же, словно в ответ на это раздражение, перед внутренним взором возникла вчерашняя сцена: тёмный маг, судорожно выдыхающий «я люблю тебя», его блестящие глаза, лихорадочно вздымающаяся грудь, их переплетённые пальцы. Палладиум тяжело выдохнул, и раздражение утихло, растворилось, как утренний туман под лучами солнца.       Кэллиан... Гордый, закрытый, он никогда не попросит помощи — ни у кого, даже у него. И он действительно беспокоился, действительно пытался оградить Палладиума от опасности, ничего не рассказывая. Если быть честным с самим собой, разве сам Палладиум поступил бы иначе? Разве не пытался бы он защитить любимого, взвалив всё на свои плечи? От этой мысли стало стыдно — за свою несдержанную реакцию утром, за резкие слова. Всё-таки он старше, почти на целое столетие, и стоило бы сдержать эмоции. От уязвлённого голоса Кэллиана, от его потерянного взгляда становилось паршиво на душе, и эльф, как ни старался, не мог заставить себя не думать об этом, даже занимаясь делом.       Походного рюкзака у него с собой не имелось, поэтому пришлось освободить чемодан и трансфигурировать его в нужную ему вещь. Палладиум сложил туда парочку зелий первой необходимости: укрепляющее — на случай истощения сил, восстанавливающее — если придётся залечивать раны, и универсальный антидот — против ядов, которые могли встретиться где угодно. Предварительно он наложил на сосуды заклинания прочности, чтобы те не разбились при тряске или ударе. Сверху лёг сухпаёк, фляга с водой, бинты, немного обеззараживающей мази. Из одежды, слава Дракону, нашлось что-то более-менее подходящее: удобный походный жилет защитного цвета, комфортная рубашка и перчатки без пальцев, высокие сапоги, утеплённый плащ цвета хаки. Длинные волосы он стянул в низкий хвост, чтобы не мешали.       Палладиум с мрачным видом и каплей удовлетворения оглядел себя в зеркале. Что ж, теперь оставалось лишь ждать Кэллиана.

      ***

      Тем временем тёмный маг посетил нескольких личностей, законных и не очень, и некоторые из них отказывались говорить с незнакомцем. Кэллиан как всегда накладывал на себя теневое заклинание, маскируясь и скрываясь от чужих глаз, но времени на то, чтобы выбивать правду силой, не было. Потому пришлось раскрыть себя парочке бывших подельников. Увидев легендарного «Призрака», «Теневода», один оторопело присвистнул, другой нахмурилися и сморщил нос с таким видом, словно говоря: «Что ты тут забыл?» Но в итоге они все же рассказали необходимую информацию и поделились местоположением замка.       Заодно Кэллиан выяснил, что с заброшенным местом когда-то решили разобраться королевские силы Мелодии, потому что оно начало разрушать окружающую среду. Однако очищающие заклинания помогли лишь отчасти: здание меньше воздействовало на природу, но окончательно избавиться от проклятий не вышло. Поэтому его оградили, поставив множество предостерегающих табличек и вывесок, а также наложив защитное поле. Но действовало ли оно сейчас, никто не знал — кто вообще захочет туда соваться? Кроме Кэллиана, конечно.       На все расспросы, зачем ему понадобился проклятый замок, тёмный маг ответил убийственным, однозначным взглядом, от которого у собеседников пропало всякое желание задавать вопросы. Скупо поблагодарив за информацию, он исчез, и старые “коллеги” успели лишь заметить взметнувшиеся полы его плаща, подобные крыльям летучей мыши. От остаточной ауры подавляющей тёмной магии они поёжились, но тем не менее прихмыкнули. Что же здесь забыл бывший преступник, который когда-то оборвал все связи с ними? Почему вернулся? Главе Тихой Гавани, Лонг Вэю, однозначно будет интересно услышать данный факт.

      ***

      Кэллиана не было непозволительно, мучительно долго, и это время стало для Палладиума настоящей пыткой, растянувшейся на часы, что ползли, словно густой туман в низине. Эльф сидел в номере, не находя себе места; его взгляд то и дело возвращался к настенным часам, где стрелка двигалась с издевательской, неумолимой медлительностью, словно нарочно испытывая его терпение. Каждая минута отдавалась в груди глухим, ноющим ударом, и когда время перевалило за полдень, а тёмный маг так и не появился, беспокойство переросло в нечто большее — в липкий, холодный страх, что поднимался откуда-то из глубины живота и заползал в грудь, сжимая её ледяными тисками.       А вдруг Кэллиан решил один отправиться в тот замок, оставив его здесь, в этой комнате, в этом городе, на этой чужой планете? Всё внутри скрутило от страха в тугой, болезненный узел, а сердце, сорвавшись с цепи, забилось где-то в горле, мешая дышать, отдаваясь в висках глухим, набатным стуком. Палладиум с трудом вдохнул, потом ещё раз, но воздух не шёл, застревал, и комната вдруг стала тесной, душной, а стены — сдвигаться, давить, лишая пространства и воздуха.       Пугающие картинки заполонили сознание целиком, вытесняя всё остальное: Кэллиан лежит где-то в темноте, в неизвестном, проклятом месте, весь в крови, смертельно бледный, с ледяной кожей и безжизненным, потухшим взглядом. Почти так же, как тогда, в комнате симуляции, охваченной огнём, когда на мгновение Палладиуму показалось, что он потерял его, что он держит на руках не живого человека, а бездыханное тело. Только в этот раз — хуже, потому что Палладиум даже не сможет его найти. Не будет знать, где искать. Не будет знать, что вообще случилось. Он просто останется здесь, в этом номере, один, с этой неизвестностью, которая сожрёт его изнутри.       Кэллиан же не может с ним так поступить...? Ведь правда, не может? Он обещал, что расскажет, он обещал, что не будет больше скрывать — значит, он не может просто взять и уйти, не сказав ни слова. Но страх, иррациональный, липкий, ледяной, не отпускал, не отступал, и от этого противоречия — между логикой, что говорила «он не мог», и паникой, что кричала «а если мог?» — голова шла кругом, а пальцы дрожали так, что пришлось сцепить их в замок, чтобы не выдать своего состояния.       Страх сдавил грудь, дрожь накатила волной, и Палладиум почувствовал, как его накрывает тяжёлая, тёмная, удушающая паника, от которой хотелось кричать, метаться, что-то делать, но он не мог. Он сидел на кровати, и его сердце колотилось о рёбра с такой силой, что, казалось, они вот-вот треснут, а в голове, словно заевшая пластинка, прокручивалась одна и та же мысль: «А если он не вернётся. А если он не вернётся. А если...»       Внезапно дверь номера резко распахнулась, и на пороге возник тёмный маг. Звук скрипа петель и удара створки о стену пронзил тишину подобно удару хлыста, и эльф судорожно, с небывалым облегчением выдохнул воздух, чувствуя, как с плеч падает невидимый груз, как отпускают тиски, сжимавшие горло, как возвращается способность дышать. Напряжение, натянувшее нервы до предела, начало медленно, неохотно отступать.       У мужчины при виде этой непривычной бледности, синяков, залегших под глазами любимого, его растерянного, измученного вида, воздух стал поперёк горла, и что-то острое, болезненное дрогнуло, сжалось в районе груди. Взгляд его, секунду назад столь мрачный, холодный и серьёзный, мгновенно переменился: теперь в нём читалась тревога, нежность, любовь — всё то, что он обычно так старательно прятал от чужих глаз, но сейчас не мог сокрыть. На ослабевших ногах, словно они вдруг перестали слушаться, Кэллиан подбежал к эльфу и опустился на колени прямо на пол, беря его руки в свои большие, тёплые ладони. Снизу вверх глядя на эльфа, он сипло, с тревогой произнёс:       — Что случилось, Палладиум...? Ты в порядке?       Тот с неимоверным трудом сглотнул застрявший в горле ком: горло пересохло, словно он кричал, хотя на самом деле молчал всё это время. Он встретился взглядом с бездонными глазами мага, что сейчас взволнованно блестели в лучах полуденного солнца. В этих тёмных, глубоких, любимых глазах было столько беспокойства, столько страха за него, что Палладиуму самому стало стыдно за свою иррациональную панику. Тепло от чужих рук словно проникло под кожу, растеклось по венам, заставляя обезумевшее сердце постепенно успокаиваться, замедляя его бешеный бег.       — Я... — слова застряли в горле, и он только и смог вымолвить: — Теперь да.       Эльф соскользнул с кровати, оказываясь перед Кэллианом, и лихорадочными, дрожащими движениями вцепился пальцами в его мощное тело — в плечи, в спину, — прижимая к себе крепко-крепко, словно пытаясь убедиться, что тот настоящий, живой, что он здесь, что он вернулся. Он вдыхал его запах, терпкий, чуть горьковатый, родной, и понемногу приходил в себя, возвращался из того тёмного места, куда загнала его собственная фантазия.       — Ты чего...? — вымолвил растерянно тёмный маг. Палладиум поймал себя на мысли, что давно не слышал такой обескураженности в его голосе, словно Кэллиан не знал, как реагировать, что делать с этими внезапными, отчаянными эмоциями.       Глупый, какой же он глупый... — думал про себя эльф, прижимаясь к нему ещё сильнее. Надумал себе невесть что про Кэллиана, про то, что тот мог его оставить, ничего не сказав, про то, что мог умереть где-то там, в неизвестности, один, без него...       Он запретил себе заканчивать последнюю мысль, отгоняя её прочь, как навязчивое, как самое страшное видение.       — Ничего... — выдохнул он, прильнув сильнее, словно пытался стать единым с этим человеком, раствориться в нём, не желая никуда его от себя отпускать. — Прости, Кэллиан... Надумал всякого... Да и наговорил утром лишнего.       Тёмный маг издал неопределённый звук, похожий на снисходительный фырк, но без тени упрёка или насмешки — только тепло, понимание и что-то ещё. Его руки оплели плечи и талию эльфа, обнимая в ответ, прижимая к себе так же крепко, так же отчаянно, словно он тоже боялся, что это мгновение исчезнет, растает. В следующий миг ладонь переместилась на чужую голову, ласково поглаживая волосы, перебирая пряди, успокаивая.       — Ты даже ничего не сказал обидного, — произнёс Кэллиан тихо с той самой мягкостью, которую он позволял себе только с ним. — А всё, что сказал, то я точно заслужил.       Слабая улыбка тронула губы Палладиума, и он с тихим смешком, в котором слышалось облегчение и нежность, произнёс, утыкаясь ему куда-то в шею:       — Мой несносный ученик...       Кэллиан от его слов улыбнулся тоже — впервые за день. Эта улыбка, тёплая, донельзя живая, осветила его лицо, разгоняя тени, залёгшие в уголках глаз.

      ***

      Замок Гэнрю находился далеко за городом, в самой глуши, там, где даже воздух, казалось, пропитался вековым, застарелым злом. Благодаря координатам, добытым у бывших подельников, Кэллиан нашёл дорогу безошибочно, хотя, честно говоря, он и без них знал бы, куда идти: что-то тянуло его вперёд, манило, звало, словно невидимая нить, натянутая между ним и этим проклятым местом.       Чем ближе они подходили, тем мрачнее и пугающе становилась атмосфера вокруг: растительность редела, словно сама земля здесь была отравлена, птицы умолкали одна за другой, а мелкие зверьки, ещё недавно сновавшие в подлеске, исчезали, будто вымерли. Ясное перламутровое небо начало темнеть, затягиваться свинцовой пеленой, хотя был разгар дня: это противоестественное, гнетущее явление давило на сознание, словно предупреждение, словно отчаянная попытка природы остановить их.       Когда они наконец подошли к замку, его чёрному, изломанному силуэту на фоне потемневшего неба, их встретила оглушительная тишина, в которой не было ни ветра, ни шороха листвы, ни единого живого звука. Густая, вязкая, мёртвая, она обволакивала, как саван, и в ней тонули все звуки, все мысли, всё живое. От этой тишины закладывало уши, а сердце начинало биться чаще, предчувствуя недоброе.       У самых стен они обнаружили защитное поле: истончившееся, едва мерцающее, оно было похоже на паутину, готовую вот-вот порваться. Кэллиан, сосредоточившись, разрушил его в два счёта — остаточная магия рассыпалась прахом, не оказывая ни малейшего сопротивления.       Первое, что они почувствовали, едва переступив порог, это то, как безмолвие треснуло, и из этой трещины, медленно, неотвратимо, начали выползать звуки. Страшные, надрывные, тягучие, они сочились из темноты, из-за поворотов, из глубины коридоров. Это были голоса тех, кто погиб здесь, кто остался тут навсегда, кто так и не смог уйти, захваченный в ловушку древних проклятий. Они шептали, рыдали, кричали: этот хор, бессвязный, не облечённый в слова, но исполненный смысла, вползал в сознание, оставляя за собой липкий, холодный след ужаса.       Палладиум, едва войдя внутрь, ощутил слабость.       Сначала лёгкую, почти незаметную — головокружение, туман в глазах, — и он не придал этому значения, списав на усталость и напряжение последних дней. Но с каждым шагом вглубь замка слабость усиливалась, росла, расползалась по телу, как болезнь, высасывая силы. Он чувствовал, как что-то тёмное, вязкое тянет из него жизнь, вытягивает его светлую, природную магию, обращая её в ничто. Кэллиан же, напротив, ощутил прилив сил, странный, пьянящий, почти что пугающий: его тьма, недавно дремавшая, встрепенулась, налилась мощью, впитав в себя здешнюю, древнюю, застарелую черноту.       И впервые за месяц подали голос тени.       Раньше их сдерживало, как бы банально это ни звучало, светлое, глубокое чувство, что росло в душе Кэллиана рядом с Палладиумом. Но здесь, в этом проклятом месте, где тьма пропитала каждый камень, каждую щель, каждый вздох, они стали сильнее; их вкрадчивый, ядовитый шёпот пополз по сознанию, отравляя мысли.       «Зачем ты взял с собой этого бесполезного эльфа?»       «Он будет лишь мешаться под ногами.»       «Видел, что утром с ним творилось? Кажется, он чуть в обморок не рухнул, когда ты долго не возвращался.»       «Какой же жалкий, трус и ничтожество...»       В этих словах, в самом их тоне было отчётливо слышно, как тени ненавидят Палладиума всем своим тёмным, древним существом, всей своей бесплотной сутью. Они ненавидели его за то, что он был светлым, тёплым, живым; за то, что его присутствие успокаивало Кэллиана, усмиряло бурю внутри него, не давало им вырваться наружу и взять верх над своим хозяином, не позволяло упасть ему в самую бездну. Они ненавидели эльфа за то, что он был сильнее их шёпота, сильнее их искушения, сильнее их влияния. Но сейчас, в этих стенах, пропитанных древнейшей тьмой, они чувствовали своё преимущество, свою власть, и от этого их ненависть становилась только острее и беспощаднее.       Жаркая, удушающая волна гнева поднялась в глубине, затмевая все прочие чувства, и Кэллиан, не выдержав, гаркнул на тени резко и яростно, чтобы они заткнулись. Палладиум, шедший рядом, вздрогнул и посмотрел на него с испугом.       — Не обращай внимания, — вымолвил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало. — Тени гадости шепчут.       Эльф ничего не ответил, лишь кивнул, и они пошли дальше, вглубь этого проклятого лабиринта.       Замок был разрушен не полностью, но от этого меньше ужаса он не внушал. Стены, покрытые плесенью и чёрными разводами, зияли трещинами, сквозь которые сочилась тьма; пол был усеян обломками мебели, битой посудой, истлевшими коврами; кое-где на потолке виднелись провалы, и оттуда капала вода — мерно, монотонно, как метроном, отсчитывающий время до чего-то неизбежного. Где-то вдалеке что-то пробегало — тень, силуэт, существо, но, когда Кэллиан оборачивался, там никого не было, лишь пустота и бесконечные коридоры, тонущие во мраке. Скрипы, стоны, шорохи — всё это сливалось в одну бесконечную, зловещую симфонию, и казалось, что сам замок живой, что он дышит, наблюдает, ждёт.       Испарина выступила на лбу Палладиума, колени дрожали, пульс участился, отдаваясь в висках глухим, тревожным звоном. Он чувствовал, как силы покидают его, как тьма давит, высасывает, тянет из него жизнь, но не жаловался, не хотел обременять Кэллиана. В голове, словно из ниоткуда, возникли навязчивые, издевательские слова: «Сам навязался ему, а теперь будешь ныть, что тебе плохо?»       «Жалкая обуза, слабак...»       «Ты никчёмный, каким был, таким и остался... И даже эльфийская трансформация тебе не помогла.»       «Ты не ровня ему!»       Он стиснул зубы и шёл дальше, стараясь не показывать, как ему плохо — и, наверное, у него это получалось, потому что Кэллиан не оборачивался, не спрашивал, не смотрел на него с той тревогой, что заставляла Палладиума чувствовать себя ещё более жалким.       Коридор тянулся бесконечно, петлял, разветвлялся, и в какой-то момент эльф уже перестал понимать, куда они идут, но тёмный маг, казалось, знал дорогу, словно этот замок был ему знаком, словно он чувствовал его изнутри. Палладиум шёл следом, стараясь дышать ровнее, стараясь не думать о том, как подкашиваются ноги, как холодеют пальцы, как что-то тёмное, вязкое, тягучее подавляет его магию и его самого. Стены давили, потолок, казалось, опускался всё ниже, и тишина, прерываемая лишь их шагами да редкими, едва слышными шорохами, сгущалась, наливалась тяжестью, как тучи перед грозой. Он уже почти перестал ждать чего-либо, почти смирился с этим бесконечным, давящим блужданием, как вдруг что-то заставило его остановиться.       Лист бумаги.       Старый, пожелтевший, он лежал на полу один среди обломков мебели и битого стекла и был настолько чужеродным в этом хаосе, что Палладиум не сразу понял, что это такое. Просто светлое пятно в темноте, клочок чего-то, что не принадлежало этому месту. Он шагнул ближе, наклонился, поднял и только тогда осознал: это была записка. Почерк был размашистый, почти что ровный, но слова, написанные на листе, заставили его замереть: «Это место начинает сводить меня с ума. Я слышу голоса, когда здесь никого нет. Я вижу тени, которые двигаются. Я не могу здесь больше оставаться.»       Палладиум прочитал эти строки, и по спине его пробежала холодная, липкая дрожь. Кто-то, кто был здесь раньше, чувствовал то же самое, что и он, — или, может быть, что-то гораздо, гораздо хуже.       Он обернулся, всё ещё держа лист в руке, и голос его прозвучал сдавленно, глухо:       — Кэллиан, здесь кто-то оставил это. Записку.       Тёмный маг, стоявший чуть поодаль и изучавший что-то на противоположной стене, резко обернулся, и его взгляд мгновенно упал на лист в руках эльфа. Он подошёл быстро, бесшумно, как тень, скользнувшая по воздуху, и забрал бумагу, сосредоточенно вчитываясь в строки. Его лицо, и без того мрачное, потемнело ещё больше, но в тёмных и глубоких глазах промелькнуло что-то похожее на хищный, исследовательский интерес.       — Почерк ровный, — его низкий и твёрдый тембр прозвучал в тишине коридора особенно отчётливо, отдаваясь эхом от запустелых стен. — Автор ещё владел собой, когда писал это, но был уже на грани. — Он помолчал, перечитывая строки, и его палец медленно скользнул по бумаге, словно пытаясь ощутить то, что осталось между строк.       В глазах эльфа мелькнуло понимание и что-то похожее на сострадание. Возможно, это был один из тех магов, что пытались очистить замок. Возможно, кто-то другой. Но он оставил эту записку как след, как предупреждение, как немую мольбу того, кто уже не мог связно мыслить.       Кэллиан сложил листок бережно, словно это был ценный артефакт, и убрал его во внутренний карман плаща. А затем посмотрел на Палладиума, и в его взгляде, на мгновение потерявшем обычную холодность, промелькнула та самая забота, которую он вновь не смог скрыть.       — Идём. Нам нужно найти остальные, если они есть. Держись рядом.       Вторая записка нашлась в другом конце коридора. Кэллиан, проходя мимо стены, задел плечом старую, покосившуюся картину — та с глухим стуком упала на пол, и за ней, в тайнике, выдолбленном в камне, обнаружился сложенный лист. Почерк был тот же: «Оно сказочно красиво. Я никогда не видел ничего подобного. Как такой прекрасный предмет мог оказаться здесь, в этом проклятом месте?»       Почерк становился всё более лихорадочным, размашистым, буквы прыгали, налезали друг на друга, словно писавший терял контроль над рукой, над разумом, над собой.       Палладиум тем временем чувствовал себя всё хуже. Ноги подкашивались, в глазах темнело, и он, воспользовавшись моментом, когда Кэллиан отвернулся, чтобы зайти в одну из комнат, выпил укрепляющее зелье. Помогло, но ненадолго, и он знал это, чувствовал, как тьма вновь подступает, обволакивает, тянет.       Эльф остался в коридоре, как вдруг дверь за тёмным магом внезапно захлопнулась с глухим, тяжёлым стуком.       В тот же миг Палладиум понял, что остался один.       Паника накрыла его внезапно, обрушилась всей своей тяжестью, сдавила грудь ледяными тисками, заставила сердце забиться где-то в самом горле, часто, гулко, почти болезненно. Он стоял в тёмном коридоре, один, отрезанный от единственного человека, что был для него защитой, опорой, островком безопасности в этом бесконечном, вязком аду, — и холод, настоящий, ледяной холод, несмотря на то что воздух здесь был спёртым и тяжёлым, обдал его с головы до ног, пробрался под кожу, в кости, в самое нутро. Два чёрных, бесконечных коридора уходили в обе стороны, зияя бездонными провалами, и тьма в них шевелилась, дышала, наблюдала. Шёпот, до этого тихий, вкрадчивый, стал громче, настойчивее, и голоса, сливающиеся в один сплошной, давящий гул, поползли к нему со всех сторон, обволакивая, отравляя душу, уничтожая.       «Он бросил тебя...»       «Оставил одного...»       «Ты ему не нужен...»       «Ты обуза... слабак... ничтожество...»       Палладиум зажал уши ладонями, пытаясь заглушить этот шёпот, но он был не снаружи — он был внутри, в голове, в самом сознании, и от него нельзя было спрятаться. Эльф прислонился спиной к стене, чувствуя, как холодный камень впивается в лопатки, и попытался глубоко, медленно дышать. Но воздух не шёл, застревал в горле, и паника, настоящая, животная паника, захлёстывала его с головой, топя в себе, не давая вынырнуть.       Он не выдержал.       — Кэллиан! — закричал он, и его сорвавшийся, отчаянный голос эхом разнёсся по коридору, отражаясь от стен, от потолка, от пола. Он бросился к двери, за которой скрылся тёмный маг, и забарабанил по ней кулаками с судорожно, безнадёжностью, вкладывая в эти удары всё своё отчаяние, весь свой страх. — Кэллиан, ты в порядке?! Ответь мне! Пожалуйста!       Тишина, длившаяся, казалось, целую вечность, разорвалась глухим и твёрдым голосом, пробившимся сквозь толщу двери:       — Да, я в порядке. Не переживай.       В груди Кэллиана, стоявшего по другую сторону двери, тоже что-то неприятно сжалось, острое, болезненное, почти паническое. Он слышал отчаяние в голосе Палладиума, слышал страх, слышал, как тот барабанит по двери, и от этого звука внутри всё переворачивалось, скручивалось тугим, горячим узлом. Он должен был защитить его, должен! А теперь они были разделены неизвестным заклятием.       — Не переживай, — повторил тёмный маг. Его твёрдый, успокаивающий тон не выдал той бури, что бушевала внутри. — Сейчас я разберусь с этим.       Он начал колдовать. Сначала базовое заклинание для открытия замков Экспидио Катенам, что изучали феи на втором курсе. После заклинания, что снимали блокировки и печати средней сложности: «Развеивание оков», «Печать снятия», «Ключ тени». Потом — более сложные, те, что разрушали магические замки и барьеры: «Инверсия защиты», «Прокол реальности», «Разрыв узла».       Но ничего не помогло.       Дверь, ветхая на вид, покосившаяся и покрытая трещинами, оказалась крепче любого камня — она не поддавалась, словно её держала на месте некая сила, чуждая всему, что тёмный маг знал.       И тогда Кэллиан ощутил злость. И скорее даже не злость, а ярость. Холодную, жгучую, всепоглощающую ярость. Как это? Он, мастер тёмной магии и проклятий, он, тот, кто взламывал самые сложные защиты, кто проходил сквозь стены, кто играл с реальностью, как с игрушкой, — и не может открыть простую запертую дверь? Он, Кэллиан Осборн, «Призрак», «Теневод», легенда криминального мира, бессилен перед куском дерева?       Мужчина с силой стукнул тыльной стороной ладони по двери, вкладывая в этот удар всю свою злость и беспомощность. Дверь даже не шелохнулась.       По ту сторону Палладиум вздрогнул от этого звука, и лоб его покрылся испариной.       — Кэллиан, что происходит? — спросил он с таким отчаянием, что у тёмного мага внутри всё оборвалось.       Он не ответил — не мог. Не хотел говорить, что бессилен. Что он, тот, на кого Палладиум смотрел с такой верой, надеждой, любовью, не может справиться с простой дверью. Вместо этого он произнёс, сурово, собранно, стараясь, чтобы голос не выдал его состояния:       — Отойди от двери.       Эльфу не нужно было повторять дважды — он сделал это, отступив на несколько шагов вбок и назад. Его сердце колотилось где-то в горле, а в висках стучала кровь. Тёмный маг запустил мощнейшее заклинание в дверь — то, что обычно разрушало стены, что сносило барьеры, и не оставляло камня на камне. Раздался такой шум, что весь замок затрясся, заходил ходуном, и Палладиум явно ощутил ударную волну — она поразила его, отбросила назад, и мелкая, едкая пыль посыпалась с потолка, забиваясь в глаза, в нос, в горло.       А заклинание Кэллиана, ударившись об дверь, отразилось, отлетело в него самого. Тот едва успел выставить щит, но помогло не особо. Отражённое, оно будто усилилось в сотни раз, в тысячи, и тёмного мага отбросило кувырком. Он с силой впечатался в стену, оказавшейся неожиданно твёрдой для столь ветхого замка. Удар выбил весь воздух из легких, и на несколько долгих секунд остались только звон в ушках и плавающие черные пятна перед глазами. Всё тело болело так, словно его переехало что-то тяжёлое.       Когда зрение прояснилось, Кэллиан поднялся с измученным, тяжёлым выдохом и подошёл к двери.       — Палладиум...? — хрипло позвал он. — Ты там?       Эльф вновь подбежал к двери. Его взволнованный, дрожащий голос с трудом пробился сквозь толщу дерева:       — Я здесь...!       — У меня небольшая проблема, — произнёс тёмный маг, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично и спокойно. — Не получилось открыть дверь.       Сердце Палладиума рухнуло в пустоту, в самую бездну.       — Что будем делать...? — спросил он сдавленно, почти неслышно. А потом внезапно встрепенулся, пытаясь вернуть себе ту самую решимость, что он взрастил в себе когда-то: — Давай я попробую ударить!       — Нет! — твёрдо, непререкаемо сказал Кэллиан, с такой сталью, что эльф на мгновение замер. — Я видел, тебе не хорошо. Лучше побереги силы.       Всё внутри Палладиума оборвалось.       — Ты заметил...? — только и вымолвил он с обречённым, измученным вздохом. Он облокотился на дверь, чувствуя, как холодное дерево касается лба, и закрыл глаза.       — Да, — в голосе мужчины за внешней твёрдостью слышалась такая горечь, что у эльфа тотчас защемило в груди. — Не нужно играть передо мной героя, Палладиум.       Он тоже облокотился на дверь — только с другой стороны. Они стояли так, разделённые толщей дерева, но всё же вместе, чувствуя друг друга через эту преграду.       — Прости, — прошептал Палладиум. — Сам навязался, а теперь стал обузой.       — Ты не обуза, — твёрдо, уверенно заявил тёмный маг, с такой убеждённостью, что эльф невольно улыбнулся сквозь влагу, выступившую на ресницах. — И никогда ей не будешь. Не вини себя — никто не мог знать, что всё так обернётся.       Он сказал так, но думал совершенно иначе. Злость на самого себя окатила отравляющей волной, обожгла изнутри, заставила стиснуть зубы. Он знал, что замок убивает окружающую среду. И стоило бы догадаться, что на Палладиума, существо, сотканное из чистейшей, первозданной магии природы, он будет влиять так же, если не сильнее. Так что это была целиком и полностью его вина. Стоило настоять, чтобы эльф не пошёл. Он бы смог, однозначно смог достучаться до него, убедить, заставить остаться. Наверное... Иногда Палладиум становился слишком упрямым и непреклонным, когда дело касалось тёмного мага. От осознания этого факта мужчина лишь слабо усмехнулся самому себе.       — Ты как там, в порядке? — спросил он с нескрываемой обеспокоенностью и заботой. — Как обстановка, ничего подозрительного?       — Держусь, — глухо ответил эльф. Он повертел головой, оглядываясь: в обе стороны уходили два коридора, тонущих во мраке, и темнота в них казалась плотной, осязаемой, как смола, готовая вот-вот сомкнуться и поглотить его целиком. Но Палладиум взял себя в руки – не время давать слабину. — Даже не знаю, что может быть подозрительного в проклятом замке… — произнёс он с иронией и слабой, вымученной усмешкой. — Может, здесь просто скучно? Ни одного приличного монстра, ни одного вежливого привидения. Даже стыдно как-то.       Кэллиан хмыкнул коротко, почти что беззвучно. Если Палладиум шутит, значит, не всё так плохо.       — Оставайся там, — сказал он. — Я осмотрюсь и попробую найти выход.       — Хорошо.       Палладиум ещё не знал, что шум от недавнего заклинания Кэллиана призовёт сюда кое-что похуже, чем страшные навязчивые мысли.

      ***

      Тёмный маг принялся осматривать комнату. Это была спальня — вернее, то, что от неё осталось: кровать с прогнившим, порванным балдахином, чьи лоскуты свисали до пола, как обвисшие крылья мёртвой птицы; покосившийся комод, покрытый толстым слоем пыли и плесени, из ящиков которого вывалились какие-то истлевшие тряпки; разбитое зеркало в потрескавшейся раме, в котором отражались лишь тёмные, искажённые силуэты — и ничего больше. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом сырости и тлена. Во всём этом: в запахе, в этой затхлой тишине, осевшей на стенах, на мебели, на самом полу, чувствовалось что-то зловещее, словно сама комната помнила то, что здесь произошло, и не хотела об этом забывать.       — Что ж, довольно уютно, — хмыкнул Кэллиан.        Тёмный маг заметил следующую записку случайно: одна из половиц под ногами чуть заметно скрипнула и отошла, и в щели тускло блеснул уголок бумаги. Он опустился на колени, отодвинул доску и вытащил сложенный вчетверо лист, исписанный тем же лихорадочным, размашистым почерком:        «Я решил забрать его. Такому сокровищу здесь не место. Никому не покажу, а то вдруг они захотят у меня его отнять? Не отдам!»       Он перечитал эти строки раз, другой, третий, и с каждым разом слова впивались в сознание всё глубже. Тот, кто писал это, был уже на грани — нет, за гранью. Буквы прыгали, налезали друг на друга в хаосе; в этой торопливой, почти неразборчивой вязи чувствовалась одержимость, смешанная с паранойей, со страхом, с той самой тьмой, что медленно, но верно сжирала изнутри. Кэллиан смотрел на эти строки, от которых в его груди сжималось что-то холодное и тяжёлое. Потому что он узнавал это состояние: он сам когда-то находился на краю, за которым тьма перестаёт быть инструментом и становится хозяином.       Не может быть, чтобы отсюда не было выхода!       Эта мысль, упрямая, злая, почти отчаянная, заставила его действовать. Он вновь обвёл взглядом комнату, и его внимание привлёк комод — массивный, покосившийся, покрытый толстым слоем пыли и плесени. Что-то подсказывало ему, что там, за этим комодом, за этой стеной, может скрываться нечто большее, чем просто камень. Он подошёл ближе и, упираясь ногами в пол, с усилием отодвинул мебель. Та поддалась неохотно, со скрежетом, оставляя на полу глубокие борозды.       За комодом, прямо в стене, открылся проход.       Он был похож на тот, что открывался в страшных сказках: тёмный лаз, зияющий в стене, за которым угадывалось что-то иное, нездешнее, чужое. Оттуда шёл шёпот — вкрадчивый, соблазнительный, ласковый, что был слаще любого вина, притягательнее любого обещания: «Иди к нам... Ты наш... Мы тебя не оставим...» Тени вились вокруг, обнимали, гладили, манили, и Кэллиан, сам не понимая, что делает, опустился на колени и пополз в этот лаз, который вёл в никуда — и в то же время куда-то.

      ***

      А тем временем Палладиум стоял один.       Один, посреди этого страшного, тёмного коридора, и страх обуревал его всё больше, всё сильнее, заползая в каждую клеточку тела, в каждую мысль, в каждый вздох. Кэллиан был там, за закрытой дверью, а они были разделены этой проклятой, непробиваемой преградой, которую не смог одолеть даже могущественный тёмный маг. Навязчивые, ужасающие мысли, порождённые древними проклятиями замка, охватывали его целиком, не оставляя ни единого уголка, где можно было бы укрыться, где можно было бы спрятаться от этого липкого, ядовитого шёпота.       «Что мешает тебе просто уйти? Выход свободен. Брось его, оставь.»       «Если ты уйдёшь, он даже не заметит».       Эльф пытался отмахнуться от этих мыслей, отогнать их прочь, как отгоняют назойливых насекомых. Он никогда не бросит Кэллиана. Никогда. Эта мысль была для него такой же непреложной, как восход солнца, как смена времён года, как сама жизнь. Но беспомощное ожидание угнетало, сводило с ума, и чтобы отвлечься, чтобы создать хоть что-то приятное, успокаивающее в этой чёрной, беспросветной тьме, он попробовал наколдовать растение. В его руках засиял золотой свет, тёплый, живой, и через мгновение прямо в ладонях распустился прекрасный жёлтый цветок, лепестки которого переливались в свете этого самого сияния. Лицо Палладиума тут же осветила слабая, но по-настоящему яркая, живая улыбка — он смотрел на этот цветок, на это маленькое чудо, созданное им самим среди тьмы и отчаяния, и что-то внутри него оттаивало, согревалось.       Золотисто-жёлтые, нежные лепестки светились изнутри, даря столько жизни, столько надежды, что на мгновение Палладиум поверил, что тьма не всемогуща, что он сильнее, что он справится.       Но затем по краю одного из лепестков, самого нежного, самого хрупкого, пробежала тонкая, едва различимая чёрная нить, как трещина на фарфоре. Он дрогнул, будто от боли, и его золотистое сияние померкло, потускнело, словно кто-то невидимый приглушил свет. Эльф смотрел на это, и улыбка медленно, неохотно сползала с его лица, уступая место растерянности.       Чёрная нить поползла дальше медленно, неумолимо, как яд, расползающийся по венам. Она ветвилась, захватывая новые лепестки, и каждый из них, коснувшись этой тьмы, чернел, скручивался, съёживался, будто от невыносимой боли. Золотистое сияние угасало, затухало, как свеча на ветру: сначала оно мерцало, сопротивляясь, а потом сдалось, погасло, и цветок погрузился во мрак. Лепестки теперь походили на чёрные обугленные лоскутки, от них поднимался тонкий, едва уловимый дымок — запах гари и смерти.       А потом цветок рассыпался.       Обратился в прах, в пепел, серый и безжизненный. Лепестки осыпались, как осенние листья под порывом ледяного ветра. Палладиум смотрел на это, и внутри него что-то обрывалось тихо, мучительно и болезненно. Пепел просыпался меж пальцев, падая на холодный пол. В следующий миг голос, что шептал ему в голове, зазвучал особенно сильно, особенно отчётливо: «Если ты останешься здесь, сгниёшь так же, как этот цветок! Беги, пока не поздно!».       Палладиум скрипнул зубами, пытаясь избавиться от наваждения, и в отчаянии ухватился за единственное, что могло помочь — за знания. Он вспомнил учебник по биоинтегративным интерфейсам, который изучал ещё в Алфее, готовясь к конференции — сложные заумные термины, которые даже Кэллиан не мог понять, строение высоких технологий, принципы взаимодействия магии, природы и техники. Он повторял их про себя, как молитву, как заклинание, и постепенно голос в голове начал слабеть, отступать, растворяться в этом потоке сухих, точных, безэмоциональных формулировок.

      ***

      Кэллиан, пролезая через тесный, тёмный проход, сжимающий со всех сторон, сначала не понял, где оказался. Он выбрался наружу, поднялся, отряхивая с одежды пыль, и осмотрелся, чувствуя, что-то не так, что-то неправильно в этом месте. Воздух плыл перед глазами, размытый, переливающийся, искрящийся, словно реальность здесь была зыбкой, податливой, готовой рассыпаться от малейшего прикосновения. Очертания комнаты угадывались слабо: стены, мебель, какой-то стол в углу, но всё это дрожало, рябило, как отражение в потревоженной воде, и тёмный маг не сразу понял, что это не искажение зрения, а искажение пространства.       А потом он ощутил странное чувство: как будто что-то прошло через него, сквозь его тело, и сердце на мгновение замерло, пропустив удар. Он обернулся и увидел мужчину. Тот шёл мимо, не замечая его, не видя и не чувствуя. Кэллиан застыл, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить ни слова.       Мужчина был высок, статен, и его длинные серебристые волосы, борода и усы, казалось, светились в этом странном, зыбком воздухе. Одет он был в бордово-фиолетовый наряд, богато украшенный вышивкой. В его движениях чувствовалась сосредоточенность и собранность, словно он к чему-то готовился.       Кэллиан смотрел на него пристально, неотрывно, и в груди что-то сжималось, что-то подсказывало ему, что он знал этого человека. Только спустя пару минут он понял, откуда. На столе, среди прочих вещей, лежал дневник — тот самый дневник, что он нашёл за Золотыми Воротами Алфеи. Дневник Лиандра Морвейна, королевского мага Домино.       И тут мужчина осознал, что оказался в прошлом.       Лиандр стоял перед ним, живой, настоящий, и готовился к ритуалу. Кэллиан затаил дыхание, наблюдая за ним, словно призрак, не смея пошевелиться, боясь спугнуть это видение. Волшебник поднял руки, от чего в воздухе, повинуясь его воле, начали сплетаться нити магии. Они образовывали сложный узор, сферу, внутри которой пульсировала тьма. А в центре этой сферы, медленно вращаясь, висело перо.       Кэллиан сумел разглядеть его во всех подробностях — и то, что он увидел, заставило всё внутри перевернуться. Перо переливалось различными цветами, от багрово-алого до ярко-золотого, искрилось, блестело, словно сотканное из самого света, самого огня, самой жизни. Оно было прекрасно — настолько, что от одного взгляда на него перехватывало дыхание, настолько, что казалось, будто его создал сам Великий Дракон, вложивший в него всё своё могущество, всю свою мудрость, всё своё совершенство. Оно выглядело как самое чистое, самое светлое, самое доброе, что только могло существовать в этом мире, и это совсем не вязалось с его истинной сутью.       Когда ритуал был закончен — сфера сомкнулась вокруг пера, пульсируя, переливаясь, надёжно скрывая его от чужих глаз, — Лиандр опустил руки и произнёс тихо, почти шёпотом:       — Теперь ты никому не навредишь.       Перо осталось запечатанным в магическом, пульсирующем шаре.       А потом картинка сменилась.       Из прохода, того самого, через который недавно пролез Кэллиан, вылез другой мужчина. С чёрными длинными волосами, с раскосыми тёмными глазами, он был явно похож на коренного жителя Мелодии. Его взгляд лихорадочно блестел, он вздрагивал от каждого шороха и от каждого звука. В его движениях и позе чувствовалась та самая одержимость, то самое безумие, что уже отчётливо проглядывало в записках. Этот мужчина также увидел перо, но сфера вокруг того была уже слабая, почти невидимая, истончившаяся под напором времени и тьмы. Маг потянулся к нему, словно заворожённый, словно загипнотизированный, и заклинание окончательно разбилось: перо упало тому в руки.       Сначала мужчина долго рассматривал его, словно не веря своим глазам, будто перед ним было невозможное, невероятное чудо. В его лихорадочном, жадном взгляде был лишь восторг и обожание. А потом, услышав чужие голоса, маг дёрнулся, спрятал артефакт к себе во внутренний карман накидки.       В следующий момент здесь оказались и ещё трое мужчин.       Уставшие, напряжённые, испуганные, они выглядели так, словно прошли через ад — и, судя по всему, так оно и было. По их одежде, в красных и золотых тонах, с узорами в виде нот, Кэллиан понял, что это королевские маги Мелодии.       — Дарион, вот ты где! — воскликнул один из них. — Нашёл что-нибудь?       Тот, кто украл перо, обернулся, и его лицо, искажённое жадностью и страхом, отпечаталось в памяти Кэллиана надолго.       — Нет, тут пусто! — сказал Дарион хрипло.       — Нам нужно завершить ритуал, — произнёс другой маг, оглядываясь по сторонам. — От этого места исходит больше всего негативной энергии, так что совершим его здесь.       Дарион судорожно кивнул. Они совершили сложный, многослойный ритуал, требующий концентрации и сил, а Кэллиан наблюдал за этим, затаив дыхание, чувствуя, как время вокруг него сжимается и сгущается. После этого главный из магов, как понял Кэллиан, достал какой-то блокнот, открыл его и записал, говоря вслух:       — Так, семнадцатое мая... -ого года... Королевское поручение №36 выполнено.       Сердце тёмного мага пропустило удар. Двадцать восемь лет назад, за полгода до его рождения.       А после этого, когда все вылезли из прохода, в помещении остался лишь Дарион, который всё ещё суетливо, возбуждённо осматривался вокруг, словно пытался найти ещё какие-либо сокровища.       — Ксавьер, шевелись! — крикнул другой маг, раздражённый его медлительностью. — Мы не можем здесь торчать вечно!       Дарион встрепенулся, недовольно рыча:       — Да иду я, иду!       Картинка развеялась, и взору Кэллиана предстала комната, которую он наконец смог отчётливо рассмотреть: захламлённая всякими вещами, подсвечниками, старой, накрытой тканью мебелью, пыльные, истлевшие игрушки. В тишине, в этой звенящей пустоте, он осознал: Дарион Ксавьер. Так звали того, кто забрал артефакт.       Он знал, куда двигаться дальше. Знал, кого искать. Только вот жив ли этот человек до сих пор? Может, его тоже убило перо — эта проклятая, прекрасная вещь, что не приносит ничего, кроме боли и смерти?       Находясь в размышлениях, Кэллиан не сразу осознал, что чувствует переполняющую его мощь. Тело словно исцелилось после мощнейшего отражённого заклинания и жёсткого удара об стену — боль ушла, усталость растворилась. В месте, где был запечатан артефакт, ещё хранилась его остаточная магия: впитываясь в мужчину, она наполняла его до краёв. Это чувство безграничной силы было опьяняющим — голова кружилась, сердце билось чаще, и казалось, что он может всё. Что с такой мощью он точно сможет вернуться к Палладиуму, разрушить любую преграду, разделяющую их.       Кэллиан уже было собрался лезть обратно, как внезапно тени, что повылезали изо всех углов и щелей, остановили его, обвили руками, похожими на человеческие.       «Останься со мной... Только я смогу принять тебя целиком... Мы одно целое...»       Тьма не хотела его отпускать, желая забрать его себе окончательно. Она шептала, соблазняла, манила; руки из мрака, из самой бездны обнимали его — ласково, нежно, как любовники, — и это ощущалось как наваждение, как самый сладкий яд. Глаза Кэллиана стали алыми, затуманенными; он стоял, застыв как каменное изваяние, с тьмой внутри и снаружи, наполнившей каждую клеточку тела. Ему хотелось поддаться, остаться здесь навсегда.

      ***

      Замок, поняв, что дух эльфа так просто не сломить, решил действовать основательно.       Внезапно раздался страшный, надрывный звук, прокатившийся по коридору, отражаясь от стен, от потолка, от пола. От этого по спине пробежал ледяной озноб, а тело сковало оцепенением. В глубине чёрного коридора засветились два алых пятна, смотрящих прямо на Палладиума, в которых не было ничего, кроме голода, злобы и жажды уничтожения. Сердце эльфа ушло в пятки.       Он едва успел выставить щит, как был стремительно атакован.       Монстр был уродлив — настолько, что от одного его вида переворачивалось что-то внутри, поднималась тошнота, смешанная с животным, первобытным ужасом. Он был создан из тьмы: его тело, бесформенное, текучее, казалось, жило своей собственной жизнью. Из спины торчали кривые, острые шипы, покрытые чем-то липким, блестящим; длинные, тонкие конечности — их было слишком много, и они двигались слишком быстро, слишком неправильно, — заканчивались когтями, способными разорвать камень; а морда, вытянутая, усеянная рядами острейших зубов, кривилась в чудовищной, издевательской гримасе. Густые, тёмные слюни стекали с его пасти, капая на пол, от чего тот шипел, покрываясь чёрными, дымящимися пятнами.       Палладиум атаковал его одним заклинанием за другим: в каждое из них он вкладывал всю свою силу и волю. Светлые, природные чары срывались с его пальцев, озаряя тьму вспышками золотистого, изумрудного, зелёного света, и угасали, не оставляя на монстре ни единой царапины. Тому, казалось, было всё нипочём: он валился с ног от особенно сильного удара, но тотчас поднимался, отряхивался от искр, как собака от капель, и шёл дальше безудержно, неумолимо. В его алых глазах не было ничего, кроме голода и злобы. А после он и вовсе перестал падать — просто шёл, грозно рыча и наступая на эльфа, отмахиваясь от заклинаний, как от назойливых мошек.       Монстр сам запускал изо рта тёмные заклятия — сгустки чистой, концентрированной тьмы, — а Палладиум отражал их, но с каждым разом всё хуже, всё слабее. Щит, что он выставлял перед собой, трещал, истончался, готовый вот-вот рассыпаться. Силы высасывались беспощадно, капля за каплей, и тьма, видя его ослабевающий дух, нападала также и ментально, вгрызаясь в сознание, отравляя мысли, уничтожая волю. Голос стал громче, настойчивее, ядовитее; его липкие, въедливые слова заползали в душу, оставляя там грязные, кровоточащие следы.       «Ты слабак. Хватит сражаться! Ты обуза для Кэллиана, просто прекрати бороться и дай ему свободу. Ты только тормозишь его!»       «Кому ты нужен? Даже родители от тебя отказались...»       «Никто не расстроится, если тебя не станет. Кэллиан найдёт себе кого-то получше, достойного ему, а родители сделают нового наследника, который, в отличие от тебя, не разочарует их».       А монстр тем временем наступал.       Палладиум вдруг осознал с холодной, обречённой ясностью: создавать растения, чтобы задержать чудище, бессмысленно. Этот замок, пропитанный тьмой насквозь, разъел бы всё живое, что он сотворит: плющ, корни, стебли погибли бы, едва успев появиться, не успев даже коснуться чудовища. Тратить последние силы на то, что будет уничтожено через мгновение, было глупо, и эльф, стиснув зубы, отбросил эту бесполезную затею.       Тотчас золотое, яркое, ослепительное сияние вспыхнуло в воздухе, и через мгновение вокруг Палладиума начали материализовываться мечи. Они парили в воздухе, переливаясь и искрясь; их острые, сверкающие лезвия готовы были пронзить всё, что осмелится приблизиться. Эльф взмахнул рукой — и клинки, повинуясь этому движению, сорвались с места, устремились вперёд, к монстру, рассекая воздух с тихим, яростным свистом.       Монстр дёрнулся, уворачиваясь: его текучее, бесформенное тело изогнулось, пропуская один меч, другой, но третий всё же вонзился ему в бок с противным, хлюпающим звуком. Из раны хлынула чёрная жижа, густая, тягучая, словно гнилая кровь, и, капая, потекла на пол. Монстр взвыл утробно и злобно, но не замедлился, и через мгновение клинок, торчавший в его теле, растворился, впитался в тьму, не оставив и следа.       Палладиум призвал новые мечи — ещё и ещё: они летели, рассекая воздух, и некоторые из них достигали своей цели; монстр рычал и визжал от боли, но не останавливался. Он шёл неумолимо, неостановимо, с каждым шагом приближаясь сильнее.       С каждым созданным клинком силы Палладиума убывали, утекали, как вода сквозь пальцы. Он чувствовал это: как жизнь уходит из него, как его магия, его суть, растворяется в этой проклятой тьме, и от этого осознания паника поднималась в груди всё сильнее, сдавливала лёгкие, мешала дышать.       Эльф отступал, его ноги дрожали, подкашиваясь, а кровь стучала в висках, гулко и часто, словно отсчитывая последние секунды. Ужас перехватывал дыхание, сжимал грудь изнутри, не давая вдохнуть, и в какой-то момент Палладиум понял, что больше не может: его силы на исходе, ещё одно заклинание, и он рухнет, и тогда... Тогда всё закончится. Тогда тьма поглотит его, как поглотила этот цветок, как поглотила всех, кто был здесь до него.       Он выставил последний щит, слабый, мерцающий, готовый вот-вот разбиться как треснутое стекло, и монстр, чувствуя близкую победу, зарычал, готовясь к последнему удару. Его алые глаза горели торжеством, пасть раскрылась, обнажая ряды острейших зубов с капающими на пол слюнями.       И тогда Палладиум закричал.       Отчаянно, надрывно, вкладывая в этот крик всё: свою боль, свой страх, свою беспомощность, свою последнюю, отчаянную надежду. Он закричал имя — единственное имя, которое имело значение, единственное, которое могло спасти.       — КЭЛЛИАН!

      ***

      Внезапно сквозь морок пробился голос.       В голосе было столько боли, столько отчаяния, столько мольбы, что тёмный маг вмиг очнулся, стряхивая наваждение, отгоняя тени силой своего духа. Мужчина тут же заметил, что здешняя магия словно подчиняется ему, слушается его воли, приказов, как никогда прежде.       Он рванул обратно через лаз, сердце отбивало лихорадочный ритм, но в отличие от того случая на Чёрном болоте, сейчас Кэллиан мог себя контролировать — и окружающую среду, видимо, тоже. Очутившись вновь в комнате, откуда ранее не было выхода, он выбил дверь ногой с неожиданной лёгкостью. Его взору предстала картина, от которой кровь стынула в жилах.       Бледный, дрожащий, Палладиум лежал на полу, а в его руках, сжатых до побелевших костяшек, сиял золотом меч, сотканный из последних, отчаянных сил угасающей магии. Монстр нависал сверху, налегая всей своей тёмной, бесформенной массой; его острейшие, усеянные по всей пасти зубы впивались в клинок, пытаясь разломать последнюю преграду между ним и жертвой. Он вгрызался всё сильнее, всё яростнее, и чёрная жижа, густая, тягучая, отвратительная, капала из ран прямо на лицо эльфа; стекала, оставляя грязные, тошнотворные следы. Монстр не обращал внимания на боль — только грыз, только рвал, стремясь сломать, уничтожить, добраться.       Палладиум держал меч как преграду; его руки дрожали, силы таяли на глазах, и он чувствовал, как клинок поддаётся разрушительному давлению, как тонкие, едва заметные трещины расползаются по золотой поверхности.       Мгновение — и раздался звон.       Оглушительный, пронзительный, он разрезал мёртвую тишину замка, и меч в руках Палладиума треснул надвое, а после рассыпался на тысячи сверкающих осколков.       Сердце Кэллиана ломанулось.       Утробный, торжествующий рёв, полный голода и предвкушения, прокатился по коридору, отдаваясь от стен, от потолка, от пола. Монстр занёс длинную безобразную конечность, усеянную кривыми, острыми когтями, над эльфом, намереваясь уничтожить свою жертву — но в этот миг, когда смерть уже замахнулась рукой, тени вмиг обвились вокруг его лапы, останавливая прямо в воздухе.       Кэллиан потянул их на себя резко, яростно, и монстр отлетел, с грохотом врезаясь в стену.       Каменная кладка содрогнулась от удара, и с потолка посыпалась мелкая, едкая пыль. Пока чудище приходило в себя, издавая злобное, утробное рычание, тёмный маг подбежал к Палладиуму в одно мгновение, встал спиной к эльфу, ограждая его, защищая, закрывая собой от всего мира.       Монстр окончательно поднялся, стряхивая с себя каменные обломки; его алые глаза, наполненные животной яростью, вновь устремились на жертв. Он намеревался напасть снова, в этом не было ни капли сомнения.       — Ты не посмеешь... — произнёс Кэллиан ледяным безжалостным голосом, прозвучавшим в тишине коридора как смертный приговор.       Чудовище, казалось, было не согласно с данным заявлением. Оно стремительно рвануло вперёд, готовясь закончить начатое. Но мужчина вскинул руку, и в воздухе начал формироваться мощнейший энергетический шар — сгусток чистой, концентрированной тьмы, пульсирующий, переливающийся, готовый вот-вот сорваться.       Тот врезался в чудище с оглушительным громом, казалось, разрывая саму реальность. Взрывная волна прокатилась по коридору, ударила в стены, в потолок, в пол, и от этого удара у Палладиума зазвенело в ушах пронзительно и болезненно; он отвернулся, зажмуриваясь и закрываясь руками.       Тёмный маг же смотрел на результат своих действий с презрением и стылым холодом, сравнимым лишь с льдами Омеги. Полы его плаща встрепенулись, развеваясь от ветра, созданного заклинанием.       В следующий миг Кэллиан, словно очнувшись от наваждения, бросился к Палладиуму, опускаясь рядом на колени. Сильные руки, созданные для разрушений, для битв, для того, чтобы нести смерть и боль, сейчас касались эльфа с небывалой нежностью, осторожностью и заботой. Палладиум, ощутив эти родные, мягкие, бережные прикосновения, понял — всё закончилось, кошмар отступил. Он обернулся, встречаясь взглядом с тёмным магом. От кроваво-алого блеска чужих глаз сердце рухнуло куда-то в бездну, в самую глубокую, ледяную пустоту.       Перед внутренним взором тотчас встала та самая сцена на Чёрном болоте: мужчина, не контролирующий себя в порыве безумства, разрывающий тролля на части. Это воспоминание, впилось в сознание, пугая и не давая дышать. Дрожащим голосом, с трудом выдавливая слова из пересохшего горла, эльф произнёс:       — Твои глаза, Кэллиан...       Тёмный маг бросил взгляд на своё отражение в грязном, мутном окне и действительно разглядел два сияющих красных пятна, горящих во тьме, как угли, как сама преисподняя. Не то чтобы его это волновало — он чувствовал себя просто прекрасно, силы переполняли его, магия пульсировала в венах, и пьянящая, сладкая эйфория кружила голову. Но то, что его облик мог потревожить возлюбленного, омрачало его радость, заставляло что-то сжиматься в груди.       — Не переживай, я контролирую себя. Как ты? Он тебе не навредил?       — Не успел... — с облегчением вымолвил Палладиум, осознавая, что голос Кэллиана как никогда ровен и спокоен, что в нём нет того безумия, той ярости, что были на болоте.       Мужчина решил проверить состояние эльфа, накладывая на него диагностическое заклинание. Тонкие, светящиеся нити магии потянулись к Палладиуму, обвили его, проникая в самую суть, показывая, что чужие магические силы почти на нуле. Высосаны этой проклятой тьмой до последней капли.       Чувство вины кольнуло особенно сильно — острое, жгучее, беспощадное. Это всё из-за него. Всё из-за этого глупого замка, в который он эгоистично решил сунуться только потому, что загадка собственной сущности волновала его больше, чем благополучие самого дорогого ему существа. Он должен был предусмотреть, должен был защитить — а вместо этого подверг опасности того, кого любил больше жизни.       С тяжким, вымученным вздохом Кэллиан протянул руку и, нежно, кончиками пальцев, провёл по щеке Палладиума, стирая грязь очищающим заклинанием. Хотя даже так — с измазанным лицом, с растрёпанными волосами, в пыльной, помятой одежде, — эльф казался ему самым прекрасным на всём белом свете. Кожа под его прикосновением была тёплой, живой, и мужчина чувствовал, как под его пальцами учащённо бьётся пульс.       Он обнял Палладиума, прижимаясь крепко, бережно, накрывая всем своим мощным телом, словно пытаясь спрятать от всего мира. Тот вздрогнул, с трудом сглотнул застрявший в горле ком и попытался подавить влагу, выступившую на ресницах.       — Нужно уходить. Окружающая среда плохо влияет на светлую природную магию.       — Но мы же так ничего и не выяснили... — сипло вымолвил эльф с горечью, досадой, разочарованием.       — Я узнал, что мне надо, — твёрдо ответил тёмный маг.       И, более не раздумывая ни секунды, взял Палладиума на руки, подхватив его под колени. У того от столь резкого, неожиданного и такого уверенного действия в груди что-то взволнованно встрепыхнулось, затрепетало. Щёки эльфа тотчас заалели от смущения:       — Я сам могу идти, Кэллиан...       — Я прекрасно вижу, — с сарказмом сказал тот. — Диагностическое заклинание показало, что твои силы на нуле.       Стыд заполнил Палладиума целиком — жгучий, горячий, заливающий уши румянцем. Он судорожно вцепился в лацканы чужого плаща, отводя глаза, не в силах выдержать этого пронзительного, любящего взгляда.       — Прости... Говорил, что смогу себя защитить, а в итоге...       — Начал себя винить, — перебил его Кэллиан; в его тоне, несмотря на резкость, слышалась глубокая, настоящая нежность. — Здешняя тьма слишком вредит твоей сущности. Это не твоя вина.       Эльф решил благоразумно промолчать, хотя был в корне не согласен с мужчиной — он винил себя за слабость, за беспомощность, за то, что стал балластом. Но уставший, измученный, он не сумел вымолвить ни слова, наконец позволяя себе расслабиться в любимых руках, в этих крепких, надёжных объятиях, где было так тепло, так спокойно, так безопасно.       Чувствуя лёгкую добычу в лице ослабленного Палладиума, замок начал создавать новых чудищ — они выползали из темноты, из стен, из пола, обступая их со всех сторон, но боялись Кэллиана. Тот силой своей воли, силой своей тьмы так и твердил: «Не подходите. Он под моей защитой», — и крепче прижимал эльфа к себе. Тем оставалось лишь провожать их голодными взглядами и рычанием, не смея приблизиться.       Каждый шаг мужчины отдавался зловещим эхом в пустых коридорах. Красные глаза сияли во тьме, а устрашающая, подавляющая аура отпугивала всех потусторонних обитателей замка.       Но в объятиях этой тьмы, в крепких и надёжных руках, Палладиум ощущал себя в безопасности, как за каменной стеной, как никогда прежде.