25.

      Через несколько дней Рита вернулась в строй, и начальство сразу отправило её в ФЭС. За время её отсутствия на комитет свалилось очередное смежное дело. Расследованием, к счастью, занимался не Данилов.       Хотя, стоило ей выйти из лифта, как Стёпа возник прямо перед ней. Буквально врезался.       — Рита? — выдохнул он и тут же отступил на полшага, неловко взмахнул рукой, будто хотел что‑то поправить, но так и замер.       Власова на мгновение застыла.       — Да, коллеги, как всегда, наворотили, а разгребать мне, — ответила она ровно, старательно глядя куда‑то чуть в сторону. — Ты куда‑то спешишь?       — Нет, — коротко бросил он.       Рита хотела сказать что‑то ещё, какую‑нибудь пустяковую фразу, чтобы сгладить эту неловкость, вернуть всё к обычному рабочему тону. Но тут её взгляд сам собой скользнул вниз и замер.       На безымянном пальце Стёпы поблескивало кольцо. То самое. Рита заметила его ещё в тот вечер, но тогда подумала, что ей показалось. Точнее, хотела так думать.       Внутри у Риты что‑то дрогнуло. Она не знала, чего ждала: чтобы он снял его сразу, демонстративно, будто перечёркивая прошлое одним движением, или чтобы вообще не напоминал, не оставлял этого молчаливого упрёка в воздухе. Но это… это было хуже. Будто ничего не случилось, будто развод не перечеркнул всё, что было.       Она подняла глаза, стараясь не выдать того, что увидела, не показать, как сильно это её задело. Но слова сами сорвались с языка.       — Ты так и не снял кольцо, — сказала она тихо.       Стёпа вздрогнул, пальцы невольно сжались.       — Не смог, — произнёс он глухо, не глядя на неё, а куда‑то в сторону, будто обращался к стене, к двери, к чему угодно, лишь бы не к её глазам.       Они снова молчали.       — Как там Глеб? — спросил он вдруг. — Я могу зайти на днях?       Рита чуть помедлила, собираясь с мыслями. Ей хотелось ответить уверенно, спокойно, как будто всё в порядке.       — Всё нормально, — сказала она, подбирая слова. — Думаю, он будет рад тебя видеть.       — А ты… — голос чуть дрогнул, и он тут же попытался это скрыть, сделав вид, что просто прокашлялся. — Ты согласилась вернуться?       Рита медленно покачала головой.       — Ещё нет, — тихо сказала она. — Пока нет.       Стёпа снова кивнул, будто этот ответ был именно тем, чего он и ждал, хоть и надеялся на другое. Он чуть улыбнулся — натянуто, не по‑настоящему.       — Рит, — произнёс он тихо. — Мы можем…       Договорить он не успел.       — Товарищ капитан! — донёсся голос Рогозиной с другого конца коридора.       Они синхронно обернулись. Рогозина стояла у двери своего кабинета, постукивая папкой по ладони.       — Рита, проходи. Я уже заждалась, — бросила она, чуть приподняв бровь, будто давая понять, что время на личные разговоры закончилось.       Власова подняла взгляд на Стёпу, который ещё секунду назад хотел что‑то сказать, но сейчас уже передумал.       — Извини, — прошептала она едва слышно, будто извинялась не за то, что уходит к Рогозиной, а за всё остальное.       И пошла прямо к кабинету, чувствуя, его взгляд на своей спине.       — Галина Николаевна, — начала Рита, стараясь выровнять голос, — мы считаем, что задержанный вами подозреваемый не причастен, и…       — Я тебя не для этого позвала, — отрезала Рогозина, не дав ей договорить.       Рита подняла взгляд, как бы спрашивая: «А зачем тогда?».       — Что ты решила? — спросила она уже тише, но не мягче. — Мне очень нужен толковый оперативник.       — Галина Николаевна, у меня нет ответа.       Рогозина прищурилась, изучая её, пытаясь прочесть мысли.       — Что тебя смущает? График? Зарплата? Условия? — спросила она, перечисляла пункты договора, где можно было что‑то подправить, чтобы сделка всё‑таки состоялась.       — Это личное, — тихо ответила Рита, не опуская глаз, но и не раскрывая ничего лишнего.       Рогозина помолчала, решая, как поступить дальше. Наконец, она чуть наклонила голову.       — Хорошо, — сказала она, закрывая папку. — Я даю тебе ещё два дня. Но не больше.       Два дня.       Рита мягко улыбнулась, оставила бумаги, предназначенные для Рогозиной, и вышла из кабинета.       Сердце бешено стучало в груди, отдаваясь гулким эхом где‑то в висках. Она шла по коридору в сторону лаборатории. Свет ламп стал слишком ярким, слишком резким. Каждый шаг давался все тяжелее.       И вдруг голова закружилась.       Рита судорожно схватилась за шершавую стену, пальцы впились в холодную поверхность, но ноги уже предательски пошатнулись, теряя опору.       — Рита, что с тобой?! — донёсся откуда‑то издалека встревоженный голос Антоновой.       В глазах потемнело окончательно. Рита потеряла сознание.       В себя она пришла уже лёжа на жёсткой кушетке. Пахнуло холодом, антисептиком и формалином. Она приоткрыла глаза и увидела над собой встревоженное лицо Вали.       — Что случилось? — голос Риты прозвучал непривычно слабым.       — Ты сознание потеряла, — коротко, без лишних слов ответила Валя.       Рита попыталась приподняться, упереться локтями.       — Куда?! Лежи! — Антонова резко, почти грубо надавила ей на плечо, возвращая на место. — Сейчас давление померяю. Не вздумай вставать!       Власова послушно опустила голову, чувствуя, как в виска все ещё стучит. Тонкие пальцы Вали ловко обхватывали манжету тонометра, щёлкали кнопки, отсчитывали цифры.       — Низкое, — наконец произнесла Валя, хмурясь и глядя на экран. — Ты сегодня ела что‑нибудь?       — Не помню, — тихо призналась Рита, отводя взгляд.       — Ты вообще с годами не меняешься. Может, пора уже о здоровье подумать?       — Нормально у меня всё со здоровьем. Это нервы.       Антонова цокнула.       — Нервы… — судмедэксперт замерла, задумалась, а потом перевела взгляд на Власову, — А ты не беременна?       Рита замерла. Слова Вали ударили негромко, но точно в цель. В груди будто что-то оборвалось.       Беременна? Нет. Это невозможно.       Она даже не думала об этом. В голове тут же замелькали обрывки дней: усталость, которая накатывала волнами, утренняя тошнота, которую она списывала на кофе натощак, пропущенный цикл, на который не обратила внимания из‑за последних событий…       Она смотрела на Валю, а перед глазами всё плыло, и цифры тонометра, и хмурое лицо подруги сливались в одно размытое пятно. Сердце забилось где‑то в горле, а в ушах снова зазвенело.       — Не говори ерунды, — голос Риты прозвучал резче, чем она хотела, но сдержать эту дрожь не вышло. — У меня просто переутомление.       Валя чуть приподняла брови, будто оценивая, насколько Рита сама верит в то, что говорит.       — Да не волнуйся ты так. Я пошутила, — спокойно произнесла она, но в голосе всё равно сквозила забота, а не насмешка. — Хотя ХГЧ всё‑таки сдай. На всякий случай.       Рита сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Когда Валя отошла к шкафу, чтобы убрать тонометр, Рита медленно села, опираясь на локти. Мысли путались. Но одна из них, самая пугающая, отчетливо встала перед глазами: она действительно может быть беременна. И ребёнок может быть от Стёпы.       С этой мыслью, тяжёлой и неповоротливой, Рита встала. Ноги ещё немного дрожали, но она упрямо выпрямилась, расправила плечи.       — Спасибо, — тихо бросила она Вале, уже направляясь к двери.       — Эй, не торопись, — окликнула её Валя. — Давай я тебя хоть до лифта провожу.       — Нет, я сама, — Рита не обернулась, — Спасибо.       Дверь тихо хлопнула за её спиной, отрезая запах формалина и тревожный взгляд Вали.       Неужели действительно беременна?..       Происходящее никак не укладывалось в сознании. Только этого ей не хватало. Ребенок от Данилова совершенно точно не поможет забыть этого самого Данилова. Рита даже примерно понимала, когда это могло произойти. Ещё там, в лесу. Скорее всего в ту самую ночь, когда они сорвались и впервые переспали. Тогда о контрацепции никто не думал.       И что теперь делать? Сказать ему?       Рита дошла до лифта. Нажала кнопку. Двери разъехались с мягким, почти извиняющимся шорохом, и она вошла внутрь — одна. Двери закрылись. Кабина дёрнулась и поползла вниз.       Она прислонилась к стене, ощущая её холод через ткань рубашки. На несколько секунд Рита закрыла глаза.       Она думала о Стёпе.       Не о ребёнке — пока ещё нет, не о нём. А о Стёпе. О том, как они расстались. О его лице в тот момент. О том, как он слушал. Молча. Неподвижно.       Рита открыла глаза. В зеркале на стене лифта она едва узнавала собственное отражение.       Кабина остановилась. Двери открылись. Рита вышла на улицу, ветер ударил в лицо, и она на секунду зажмурилась, будто пытаясь стряхнуть с себя всё, что накопилось за день. Не получилось.       Она пошла к машине. Села за руль, но не завела двигатель. Сидела, положив руки на руль, глядя сквозь лобовое стекло на фасад здания. В мыслях снова появился Стёпа.       Она завела машину и поехала. В аптеку.       Идея пришла в ту секунду, как Валя произнесла это слово. «А ты не беременна?» Рита припарковалась у тротуара, заглушила двигатель. Сидела ещё минуту, может, две, глядя на светящуюся вывеску аптеки через дорогу.       Рита вышла из машины. Перешла дорогу. Толкнула дверь. Колокольчик звякнул. За стойкой стояла девушка в белом халате, молодая, с аккуратной чёлкой и усталыми глазами.       — Мне тест на беременность, — сказала Рита. Голос прозвучал ровно, буднично, будто она просила аспирин или пластырь. Но внутри всё сжалось от того, как легко, как просто звучат эти слова.       Девушка кивнула, не поднимая глаз, достала с полки плоский картонный прямоугольник, протянула через стойку. Рита расплатилась, сунула тест в карман куртки и вышла.

***

      Квартира встретила тишиной. Рита вошла, скинула туфли у двери, прошла по коридору, не включая свет. Пальцы привычно нащупали выключатель в кухне, но она отдёрнула руку. Нет. Не сейчас.       Она дошла до ванной. Включила свет. Рита достала тест из кармана. Повертела в руках: плоский картонный прямоугольник, невозмутимая надпись, схематичный рисунок, инструкции на трёх языках. Пальцы не дрожали.       Она вскрыла упаковку. Извлекла тест. Инструкцию не стала читать. И так знала.       Сделала то, что нужно. Положила тест на край раковины. Выпрямилась.       И стала ждать.       Три минуты. В инструкциях обычно пишут три минуты. Всего три минуты.       Рита отвернулась от раковины, упёрлась ладонями в холодный кафель стены. Закрыла глаза.       И тут же, в темноте за сомкнутыми веками, встал Стёпа.       Не таким, каким он был сегодня в коридоре. А таким, каким она видела его в ту ночь. Мокрого на сквозь. Он смотрел на неё тогда, и она до сих пор помнила этот взгляд. Полный желания. И когда он коснулся её губ жадным поцелуем, когда рука скользнула под одежду, обжигая кожу, когда он, наконец, перестал сдерживать свои желания. Тогда Рита поняла, что пропала.       Рита открыла глаза. Повернулась к раковине, чувствуя приятную тяжесть внизу живота.       Она взяла тест в руки.       Две полоски.       Вторая чуть бледнее первой, розоватая, но её было видно. Ясно, отчётливо, безжалостно.       Две.       Рита не шелохнулась. Она стояла и смотрела на эти две полоски, и мир вокруг будто замедлился, остановился, затих. Руки задрожали.       Что теперь?       Она медленно провела ладонью по лицу, убирая волосы. Посмотрела на тест ещё раз. Будто надеялась, что вторая полоска исчезнет, побледнеет, растворится. Но она никуда не делась.       Рита прислонилась к стене спиной и медленно сползла вниз, пока не села на холодный кафель. И наконец позволила себе подумать не о ситуации, не о тесте, не о том, что делать.       А о нём. О Стёпе. О них.       Страшно захотелось сейчас прижаться к нему. Почувствовать тепло кожи. Вдохнуть уже родной запах.       Она рассталась с ним, потому что быть с ним казалось чем-то неправильным. Устала от того, что между ними всё сложно. Или, быть может, она сама всё усложняла?..       Устала от того, что любит. Да, любит, и это слово до сих пор казалось ей неуместным, слишком большим, слишком уязвимым для человека, который не умеет быть рядом.       Рита медленно опустила взгляд. Живот — плоский, обычный, ничем не примечательный. Ничего ещё не было видно, ничего не ощутимо, и всё же она смотрела на своё тело так, будто видела его впервые. Будто оно перестало быть только её.       Теперь в ней росла частица его.       Его упрямство, может быть. Или его привычка молчать. Она даже улыбнулась, представив, как он, этот маленький, ещё не существующий человек, будет молчать, поджимать губы, сжимать челюсть, точь-в-точь как отец.       Его карие глаза. И вот в этих глазах, в этих карих, глубоких, невыносимо тёплых глазах хотелось утонуть. Сейчас, прямо здесь, на холодном кафельном полу. Утонуть и не выныривать.       Рита положила ладонь на живот. Медленно, осторожно. Пальцы легли на ткань рубашки, прощупали тепло кожи под ней, замерли.       Как будто она всё ещё не верила, что всё по-настоящему.       Она не могла почувствовать ничего от этого прикосновения: ни движения, ни присутствия, ни намёка. Но в эту самую секунду, как ладонь легла на живот, что-то изменилось.       Она поняла, что скажет ему.

***

      На следующий день Рита проснулась рано, ещё до рассвета.       Вчера она думала, что знает, как поступит. Вчера она была почти уверена: скажет. Но ночью уверенность рассыпалась.       Рита встала, прошла на кухню, налила стакан воды, но не выпила. Просто держала его в руках, чувствуя холод стекла. Пальцы слегка дрожали.       Она посмотрела на телефон, лежащий на столе. Потом взяла его. Экран вспыхнул, высветил время, пропущенные уведомления, сообщения по работе. Смахнула всё лишнее.       Нашла его номер. Палец замер над кнопкой вызова. Секунда. Вторая. Третья.       И она нажала.       Гудки шли невыносимо медленно. Рита закрыла глаза, прижала телефон к уху и вдруг почувствовала, как в груди всё сжалось       — Рита? Что-то случилось?       Его голос был слегка сонным. Она его разбудила.       В горле встал ком. Рита открыла глаза, посмотрела в окно, на город, который уже просыпался, на первые лучи, скользнувшие по подоконнику, и вдруг поняла, что не может сказать прямо. Не сейчас. Не по телефону.       — Глеб соскучился, — тихо, но ровно произнесла она, и сама удивилась, насколько спокойно прозвучали эти слова. — Ты, кажется, хотел заехать. Приезжай сегодня. Мы дома.       Пауза на том конце провода была короткой, но Рите она показалась бесконечной. В этой паузе она успела услышать всё: как он делает вдох, как в нём борются облегчение от того, что ничего страшного не случилось, и тревога от того, что она сама не своя. Как он пытается понять, что стоит за этими будничными словами.       — Да… конечно. Я приеду.       — До встречи, — коротко произнесла Рита и сбросила.       Рита подошла к окну и лёгким движением коснулась живота. И улыбнулась. Впервые за последние несколько дней.

***

      Когда раздался звонок в дверь, Рита стояла у зеркала в прихожей, пытаясь пригладить волосы, которые никак не хотели лежать ровно. Она на секунду замерла, потом глубоко вдохнула и пошла открывать.       Дверь открылась, и на пороге стоял Стёпа. В куртке, с пакетом в руке. Он чуть наклонил голову, будто пытался прочесть её лицо, угадать, что скрывается за этим спокойным «приезжай».       — Привет, — сказал он тихо, не переступая порог, словно ждал разрешения войти.       — Привет, — ответила Рита, и голос не дрогнул. — Проходи. Глеб в комнате, он тебя ждёт.       Из комнаты донёсся радостный крик Глеба, и через секунду мальчик уже висел на Стёпе, смеясь и тараторя что-то. Стёпа обнял его, прижал к себе, и на его лице появилась улыбка.       Вечер потихоньку опускался на город. Стёпа присел на корточки перед Глебом и достал из пакета небольшую коробку.       — Это тебе, — сказал он чуть хрипловато и протянул коробку.       Глеб замер, глаза распахнулись, в них вспыхнуло то самое детское предвкушение. Он потянулся к коробке, сорвал бумагу одним резким движением и замер над раскрытой крышкой.       Внутри лежала модель полицейской машины. Почти как настоящая: с подвижными деталями, с проработанными колёсами, с крошечной эмблемой на боку.       — Стёпа! Она такая крутая! — выкрикнул Глеб, уже кружась на месте.       Данилов улыбнулся. А уже через минуту они сидели на полу, расставляли «дороги» из книг и подушек, запускали машинку по импровизированной трассе. Глеб хохотал, командовал, требовал «ещё быстрее», а Стёпа кивал, делал вид, что строго следит за «правилами дорожного движения».       Рита стояла в дверном проёме и наблюдала за ними. В этот миг ей показалось, что всё правильно, что всё на своих местах.       Поздний вечер мягко обволакивал квартиру. Глеб, утомившись от игры и расслабившись от чашки тёплого какао, начал тереть глаза кулачками, зевать, прижимаясь к Стёпе.       — Всё, герой, пора баиньки, — тихо сказал Стёпа, поднимая мальчишку на руки.       Он уложил Глеба, подоткнул одеяло, посидел рядом, пока дыхание мальчика не стало ровным и глубоким. Рита стояла в коридоре, смотрела, как Стёпа на секунду задержался у кровати, провёл ладонью по волосам Глеба и вышел, прикрыв дверь.       — Он сразу уснул, — шёпотом произнёс Стёпа.       Она кивнула, не находя слов, и прошла к балкону. Открыла дверь, впустила внутрь прохладу ночи, встала у перил, глядя на огни города.       Стёпа вышел следом. Не сразу. Сначала постоял в комнате, будто решая, имеет ли право последовать за ней. Потом захватил плед и шагнул на балкон, прикрыв за собой дверь.       Он подошёл ближе, остановился за её спиной, на расстоянии вытянутой руки. Накинул плед ей на плечи, осторожно, почти невесомо. И отступил. Шаг назад, в сторону.       — Спасибо, — тихо сказала Рита.       Не обернулась. Не повернула головы. Смотрела прямо перед собой. От его присутствия внутри что-то болезненно сжалось, но она не шевельнулась, не поправила плед, не подтянула его ближе. Просто стояла.       Молчание повисло между ними. Стёпа не нарушал его. Он стоял у стены, засунув руки в карманы джинсов, и ждал.       — Вы с Глебом хорошо смотритесь, — вдруг сказала Рита. Голос прозвучал ровно, буднично, будто она продолжала разговор, который не начинала. — Я рада, что ты у него есть.       Пауза. Стёпа молчал.       — Тебе бы пошло, — она чуть шевельнула губами, почти без выражения, — стать отцом.       Слова прозвучали странно. И как благодарность, и как упрёк. Стёпа за её спиной не шелохнулся. Ни слова, ни вздоха.       Рита сжала перила. Металл был ледяным, и этот холод отрезвлял, возвращал к себе, к тому, ради чего она всё это затеяла. Она сделала вдох — медленный, глубокий, будто набирала воздух перед нырком, и начала.       — Я никогда не умела говорить о том, что чувствую, — произнесла она тихо, и голос её чуть дрогнул на последнем слове, но она продолжила, глядя прямо перед собой, на огни, на город, на всё что угодно, только не на него. — Никогда. Мне проще… Мне проще сделать, чем сказать. Проще решить, чем объяснить, почему решила. Проще просто уйти, чем остаться и говорить о чувствах.       Она замолчала, и в этой паузе было слышно, как она дышит. Неровно, будто каждое слово давалось с трудом.       — А сейчас… — Рита сглотнула. — Сейчас я чувствую, что должна. Потому что если не сейчас, то я снова всё потеряю. И в этот раз это будет не потому, что так сложилось. А потому что я струсила. Опять.       Стёпа за её спиной дышал ровно, но Рита чувствовала, что он слушает так, как умеет только он: не пропуская ни вздоха, ни паузы, ни дрожи в голосе.       — Я рассталась с тобой, — продолжила она, и слова шли теперь легче, будто плотину прорвало и поток уже не остановить, — потому что думала, что так правильно. Что так будет легче. — она запнулась, — Думала, так будет лучше.       Голос стал тише, превратился в шёпот.       — А оказалось… лучше не стало. Только хуже. Без тебя. — она снова запнулась, — Я всю жизнь училась ни от кого не зависеть, а ты… ты пришёл и всё сломал. И я испугалась.       Рита замолчала. Пальцы, сжимавшие перила, побелели. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как каждый удар отдаётся в висках, в кончиках пальцев, в животе — везде.       — Я не умею это говорить, — прошептала она, и в голосе появилась хрупкость, которой Рита Власова никогда бы себе не позволила — ни на работе, ни в жизни, ни перед кем. — И я не говорила этого тебе не потому, что не чувствую. А потому, что не говорила этого вообще никому.       Она сделала глубокий вдох, окончательно собираясь с мыслями и произнесла на выдохе:       — Я люблю тебя.       Тихо. Почти беззвучно. Три слова, которые она произнесла впервые в жизни. Не в мыслях, не в темноте за сомкнутыми веками, не про себя, а вслух, другому человеку, мужчине, с которым только что рассталась, который стоял за её спиной и молчал, и от этого молчания ей хотелось кричать, потому что она не знала, что оно значит.       Она всё ещё не поворачивалась. Смотрела прямо перед собой, а руки предательски дрожали.       Рита ждала. Ждала, что он скажет «я знаю». Или «поздно». Или ничего. И ничего было бы хуже всего, потому что ничего означало бы, что она сказала это зря, что точка всё-таки точка, что слова ничего не меняют, что она опоздала со своим «люблю».       А потом Рита услышала, как он делает шаг.       Один. Тихий. Почти неслышный на холодном полу балкона. И ещё один. Ближе. И ещё.       И замер. Совсем рядом, за её спиной. Так близко, что она почувствовала тепло его тела сквозь плед, сквозь всю эту броню, которую они оба на себя надели. Но не прикоснулся. Не обнял. Не сказал ни слова.       Она резко повернулась к нему и заглянула в глаза. Её глаза блестели, но она не плакала. В этом блеске не было слабости, только обнажённая правда, которую она наконец-то позволила себе показать ему.       Стёпа смотрел на неё, и на его лице по-прежнему не дрогнул ни один мускул. Ни тени улыбки, ни намёка на облегчение, будто он нарочно держал маску, чтобы не выдать того, что творилось внутри.       Дрожащим голосом, глядя ему прямо в глаза, она произнесла:       — Я хочу, чтобы ты остался. С нами.       На этих словах воздух между ними будто сгустился, стал тяжёлым. Стёпа чуть заметно оживился. В плечах что-то дрогнуло, будто он наконец позволил себе дышать. И всё равно голос его прозвучал ровно, холодно, отстранённо:       — А как же работа?       Рита чуть усмехнулась.       — Дурак, — тихо сказала она, и в этом слове не было ни злости, ни упрёка, только нежность. — Я ещё утром отказалась от предложения Рогозиной. Отказалась и выбрала тебя.       В тот же миг Стёпа резко шагнул вперёд и прижал её к себе. Так крепко, будто боялся, что она передумает. Он обнимал её так, словно они не виделись годами, и вот случилась долгожданная встреча.       Плед сполз с плеч, но Рита не заметила. Она уткнулась лбом ему в плечо, в знакомое тепло, которого ей так не хватало.       — Рита, ты сумасшедшая, — прошептал он, — Зачем только мучала меня всё это время?       — Прости, — едва слышно произнесла она.       Они стояли на балконе, прижавшись друг к другу. Всё напряжение последних дней куда-то ушло, растворилось в тепле Стёпиных рук, в его ровном, чуть тяжёлом дыхании, которое она чувствовала у себя на виске.       Рита чуть отстранилась. Совсем немного, ровно настолько, чтобы поймать его взгляд.       — Я тут вспомнила, что забыла сказать самое важное. — Рита замолчала, — Боюсь, спокойствие на этом вечере заканчивается. У Глеба скоро появится долгожданный брат или сестра, и тебе придется развлекать сразу двух детей.       Стёпа чуть отстранился, посмотрел на неё так, словно пытался прочесть между строк. В его взгляде мелькнула растерянность. Не испуг, а именно растерянность человека, который услышал что-то настолько важное, что не сразу понял, как с этим обращаться.       — Ты это сейчас серьёзно? — спросил он тихо, не отводя взгляда, будто боялся, что если моргнёт, то всё исчезнет.       Рита на секунду замерла, а потом кивнула.       — Ну конечно, да.       Плечи его опустились, лицо, до этого напряжённое, будто расслабилось, и он вдруг тихо, но очень искренне произнёс:       — Я люблю тебя, Рита.       — Ну вот, — тихо сказала она, чуть наклонив голову, — а я всё думала, когда же ты это скажешь.       Он снова притянул её к себе, крепко, но бережно.       — Чего ты стоишь здесь на холоде? — прошептал он, уткнувшись ей в волосы. — Ну‑ка быстро заходи.       Они шагнули в тёплую квартиру, и дверь балкона тихо щёлкнула, отрезая ночной ветер. Стёпа на секунду задержался, не отпуская Риту, будто хотел убедиться, что она действительно здесь, рядом, что это не сон и не случайность. Потом посмотрел на неё.       Он притянул её ещё ближе и поцеловал. Нежно. С любовью. Без спешки. С осознанием, что игра подошла к концу, и наступило нечто настоящее.