Часть 1

Дверь в кабинет отца закрылась за спиной с тихим, но неумолимым щелчком. Казахстан стоял у порога, чувствуя, как золотые крылья за спиной мелко дрожат — то ли от холода, то ли от страха. На его плече, вцепившись когтями в тонкую ткань рубашки, сидел Ахан. Беркут, огромный, с янтарными глазами, сейчас не был похож на грозного хищника. Он был напряжен, как струна, и внимательно сканировал комнату, но Казахстан знал: птица не защитит его. Ахан и слушаться-то его не желал, что уж говорить о защите. — «Ты...» — голос Советского Союза, сидящего в массивном кресле, прозвучал как раскат грома. Мужчина поднялся, и даже медведь Михаил, лениво развалившийся у камина, навострил уши. СССР приближался медленно, и с каждым его шагом Казахстан чувствовал, как воздух в комнате становится плотнее, пропитанный тяжелым, давящим запахом феромонов доминантного альфы. — «Чертов омега!» — прошипел мужчина, резко выбрасывая руку вперед. Казахстан не успел даже вздрогнуть, как сильные пальцы вцепились в основание его крыльев, туда, где перья были самыми чувствительными. От резкой боли потемнело в глазах. Ахан, почуяв опасность, с громким клекотом сорвался с плеча и взмыл под потолок, оставляя хозяина одного. — «Омега, — цедил сквозь зубы СССР, сжимая золотистые перья так, что Казахстан вскрикнул, — так еще и со своим фамильяром управлять не может! Ничтожество!» Сзади послышался тяжелый топот. Михаил, бурый медведь размером с небольшой грузовик, вышел из тени кресла и встал рядом с хозяином. Его маленькие глазки смотрели на Казахстана без злости, но с холодным, хозяйским интересом, как на сломанную игрушку. Ахан на шкафу угрожающе расправил крылья, но медведь даже не удостоил его взглядом. — «Я тебя приютил, одел, накормил, — голос СССР сорвался на крик, — а ты отвечаешь мне так!? Ты такой же, как и Казахское ханство!» Мужчина замер. Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Даже Михаил отвел голову, словно ему стало неловко. А Казахстан... Казахстан забыл, как дышать. Боль в крыльях отошла на второй план. Казахское ханство. Его настоящий отец. Тот, о ком в этом доме было запрещено говорить. Тот, чье имя было стерто из памяти, как грязное пятно. — «Что?.. — выдохнул Казахстан, поднимая на приемного отца удивленные, блестящие от непролитых слез глаза. — Что вы сказали? Про моего... про отца?» СССР опешил лишь на секунду. Его лицо исказила гримаса отвращения и сожаления о сказанном. Он разжал пальцы, отталкивая юношу от себя так, что тот ударился спиной о дверной косяк. — «Вон! — рявкнул он. — В свою комнату, быстро! Чтобы я тебя до утра не видел! И чтобы ни звука!» Казахстан хотел возразить, хотел спросить еще, но острый взгляд отца и тихое рычание медведя заставили его проглотить все вопросы. Спотыкаясь, прижимая к себе ноющие крылья, он выскользнул за дверь и побежал по длинному коридору. В своей комнате он рухнул на кровать лицом в подушку. Грудь сдавило от обиды и жгучего, незнакомого доселе любопытства. «Казахское ханство... Кем он был? Почему отец так разозлился? Может, он тоже был омегой? Может, поэтому от меня все отвернулись?» Ахан бесшумно приземлился на спинку кровати. Он не издавал ни звука, но его немигающий взгляд буравил спину хозяина. В этом взгляде не было сочувствия — лишь холодное наблюдение. Дверь распахнулась без стука. — «Ну что, мелкий, как тебя там папаша?» — развязно ухмыляясь, в комнату ввалился Украина. Следом за ним, заложив руки в карманы, вошел Россия. Его лицо было непроницаемо, но взгляд сразу же упал на съежившегося на кровати Казахстана. Украина подошел ближе, разглядывая беркута. С его плеча на Ахана с любопытством косилась кукушка — маленькая, серая, она тихо посмеивалась: «Ку-ку, ку-ку», словно дразнила нового соседа. — «Хах, — толкнул он Казахстана в плечо, отчего тот завалился набок, — так и знал, что ты будешь слабой омежкой. Эй, Россия, — окликнул он брата, — какой у него запашок? Не бойсь, как у какой-то шлюшки?» Россия, альфа, чей медведь глухо рыкнул из коридора, недовольный поведением Украины, приблизился. Он остановился у кровати и глубоко вдохнул. В комнате тут же разлился тяжелый, терпкий аромат альфы, смешиваясь с нежным, едва уловимым запахом самого Казахстана. — «Сладкий, — голос России стал ниже, хриплее, — малиновый...» Он наклонился, уткнувшись носом в шею младшего брата, прямо туда, где билась тонкая жилка. Казахстан вздрогнул всем телом, по коже побежали мурашки ужаса. Он попытался оттолкнуть старшего, упершись ладонями ему в грудь, но Россия даже не шелохнулся. Его рука сама собой легла на талию Казахстана, притягивая ближе. — «Реально шлюшка! — засмеялся Украина. — Вон как привлекаешь альф. Вон! Даже Россию приворожил!» — «Перестань... — прошептал Казахстан, чувствуя, как чужие губы касаются его шеи, как горячее дыхание обжигает кожу. — Пожалуйста, Россия, прекрати...» Но Россия будто не слышал. Запах становился сильнее, пьянил, будил инстинкты. Его рука скользнула ниже, под край рубашки, грубо сжимая кожу. Казахстан дернулся, пытаясь вырваться, но хватка стальных пальцев только усилилась. Он был в ловушке. Украина стоял рядом и скалился, наблюдая за этим спектаклем. Еще секунда, и... — КЬЯ-А-А-А! Яростный клекот разорвал тишину. Ахан, сорвавшись с места, камнем упал на голову России. Когти вцепились в волосы, клюв больно впился в ухо. Россия взревел от неожиданности и боли, отпуская жертву и хватаясь за голову, пытаясь сбросить озверевшую птицу. — «Ах ты тварь! — заорал он, отмахиваясь. — Убью!» Медведь России, ломясь в комнату, угрожающе зарычал, готовый разорвать наглую птицу. Ахан, ловко увернувшись от тяжелой лапы зверя, расправил крылья, заслоняя собой кровать, где сидел дрожащий Казахстан. — «Только посмейте к нему подойти! — крикнул беркут, и в его голосе звенела такая сталь, что даже медведь на миг замер. — Я вам глаза вырву! Обоим!» Украина, утративший весь свой гонор, попятился к двери. Россия, вытирая с расцарапанной головы кровь, злобно смотрел на птицу, но приближаться не рискнул. Медведь, повинуясь мысленной команде хозяина, нехотя отступил. — «Еще пожалеешь, — прошипел Россия, выходя из комнаты. — И ты, и твой пернатый выродок». Дверь с грохотом захлопнулась. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Казахстана. — «Спасибо...» — прошептал он, глядя на Ахана. Впервые птица его защитила. Но беркут, опустившись на спинку стула, лишь холодно сверкнул на него янтарным глазом. — «Хватит быть мямлей, — фыркнул он, чистя перья на крыле. — Если ничего не сделаешь, они от тебя не отстанут. Будут приходить снова и снова». Казахстан понимал это. Он сжался в комочек на кровати, чувствуя себя бесконечно одиноким и слабым. Но что он мог сделать против альф? Против целого дома, где его никто не хотел? С этой мыслью он и провалился в тяжелый, тревожный сон. Утро встретило его серым, пасмурным небом за окном и ноющей болью в крыльях — он так и уснул в неудобной позе. Спустившись на кухню, он застал всю семью в сборе. За большим столом ели суп. СССР даже не поднял головы, когда Казахстан робко вошел. — «Почему так поздно встал?» — голос отца был ледяным, не предвещающим ничего хорошего. Казахстан виновато отвел взгляд, присаживаясь на свободный стул. Беларусь метнула в него быстрый взгляд и снова уткнулась в тарелку. Россия демонстративно смотрел в сторону, на его виске красовалась глубокая царапина. — «Я... я просто поздно уснул», — тихо ответил Казахстан, наливая себе суп. СССР ничего не сказал, но от его молчания стало еще страшнее. Тишину разорвал голос Украины, полный праведного гнева: — «Отец! Казахстан совсем не следит за своим фамильяром! Вчера этот его беркут ни с того ни с сего налетел на Россию! Вон, поцарапал всего!» — «Ты, — СССР наконец поднял на младшего сына тяжелый взгляд, от которого захотелось провалиться сквозь землю. — Научись следить за своим фамильяром, иначе я тебе крылья оторву. Собственноручно. И привяжу их над камином». Казахстан побледнел. Он знал — отец не шутит. Его золотые крылья, его единственное наследие от настоящего отца, были для него одновременно даром и проклятием. — «Но они сами ко мне лезли, а Ахан...» — попытался оправдаться он. — «Заткнись! — СССР грохнул кулаком по столу так, что тарелки подпрыгнули. — Мы тебя поим и кормим, а ты клевещешь на старших братьев! Еще одно слово, и ты узнаешь, что такое настоящая порка!» Казахстан прикусил губу. В глазах защипало, но он сдержал слезы. Быстро, почти не чувствуя вкуса, он проглотил суп и, не дожидаясь разрешения, вскочил из-за стола. Не обращая внимания на окрик отца: «Куда?! Стоять!», он выбежал на улицу. Свежий воздух ударил в лицо. Не думая, куда бежит, Казахстан расправил крылья и сильно взмахнул ими. Ветер подхватил его, вырывая из рутины серого дня, унося прочь от ненавистного дома. Рядом, с громким клекотом, в небо взмыл Ахан. Две птицы летели над городом — одна свободная, а вторая, юноша с золотыми крыльями, впервые за долгое время почувствовала себя почти счастливой. Вечер застал его врасплох. Солнце садилось, окрашивая небо в багряные тона. Казахстан приземлился в безлюдном переулке и вышел на центральную улицу города. Он шел медленно, разглядывая вывески, витрины, спешащих куда-то людей. Он чувствовал себя невесомым после долгого полета. Замечтавшись, он врезался во что-то большое и твердое. — «Ой, извините...» — поднял он голову и замер. Перед ним стоял высокий мужчина с добрыми, чуть усталыми глазами и рыжеватыми волосами. А у его ног сидел огромный пес — английский мастиф, ростом едва ли не по грудь Казахстану. Пес смотрел на него с вежливым любопытством. — «Простите, я не хотел в вас врезаться, — заговорил мужчина на чистом, но с акцентом, английском. — Я впервые на землях Советского Союза и никого здесь не знаю». Казахстан удивился, но обрадовался. Иностранец, страна, как и он сам. Ему отчаянно хотелось с кем-то поговорить, просто поговорить. — «Всё в порядке, — ответил он по-английски, чувствуя, как от волнения немного заплетается язык. — Я могу вам помочь? Я здесь живу». Мужчина представился Канадой. Они разговорились. Канада оказался удивительно приятным собеседником — спокойным, внимательным, вежливым. Он пригласил Казахстана в маленькое уютное кафе. За чашкой горячего шоколада Казахстан впервые в жизни говорил с кем-то, кто не смотрел на него свысока, не оскорблял и не пытался использовать. Он рассказал (немного, уклончиво), что у него большая семья, но ему в ней одиноко. Канада слушал, кивал, и в его глазах не было насмешки. — «Может, обменяемся контактами? — предложил Канада, когда они уже собрались уходить. — Здесь у меня никого нет. Было бы здорово иметь друга». Казахстан просиял. Друг. У него будет друг! Он уже открыл рот, чтобы ответить, как дверь кафе с грохотом распахнулась. На пороге стоял Россия. Злой, взлохмаченный, с бешеным взглядом. Он не обратил внимания на испуганные взгляды посетителей, быстрым шагом пересек зал и грубо схватил Казахстана за запястье. — «Ах ты мелкий засранец! — прошипел он, больно сжимая руку. — Отец обыскался, все на ушах стоят, а он тут прохлаждается! Да еще и с этим... — он с презрением глянул на поднявшегося Канаду, чей мастиф глухо заворчал. — С этим англичанином! Домой! Живо! И смотри у меня, если пикнешь!» Россия потащил упирающегося Казахстана к выходу, наградив Канаду напоследок многообещающим взглядом, полным угрозы. Казахстан оглянулся, увидел растерянное лицо нового знакомого и почувствовал, как надежда рушится, рассыпается в прах. Дома его, не отпуская ни на секунду, Россия втолкнул прямо в кабинет отца. СССР стоял у окна, спиной к двери. Он медленно повернулся. Его лицо было спокойным, но от этого спокойствия кровь стыла в жилах. — «Где ты был?» — тихо спросил он. — «Я... я гулял...» — еле выдавил из себя Казахстан. — «Гулял, — эхом повторил СССР. — Россия, где ты его нашел?» — «В кафе, отец. С Канадой. Сидел, мило беседовал», — доложил Россия, все еще сжимая руку брата. — «С Канадой? — бровь СССР поползла вверх. — С чужим альфой? С чужой страной?» В комнате запахло опасностью. Запах феромонов разгневанного альфы стал невыносимым. — «Так ты значит, уже бегаешь по мужикам? — голос СССР сорвался на крик. — Мало тебе дома альф, ты решил на стороне поискать? Бесстыжая тварь! Решил, раз омега, можно ноги раздвигать перед каждым встречным?» — «Нет! — вскрикнул Казахстан, пытаясь вырваться. — Мы просто разговаривали! Он мой друг!» — «Заткнись!» — рявкнул СССР, приближаясь. В одно мгновение Казахстан оказался прижатым спиной к мягкому ковру. Россия навалился сверху, прижимая его запястья к полу и фиксируя крылья своим весом. Золотые перья жалобно хрустнули. — «Держи его крепче», — приказал СССР. Раздался треск ткани. Рубашка Казахстана была разорвана от ворота до пояса, обнажая бледную грудь. Холодный воздух коснулся кожи, но тут же его сменило горячее, грубое прикосновение чужих рук. СССР не гладил, он мял, сжимал, оставляя синяки, словно проверяя товар на прочность. Казахстан дергался, пытался вырваться, кричал, но рот ему тут же зажали ладонью. Россия, тяжело дыша, наклонился к его уху. — «Тише, маленький. Ты же сам этого хотел, разбегался по кафе с чужими альфами. Получишь теперь от своих». Слезы текли по щекам Казахстана, заливая ладонь, зажимающую рот. Он не мог пошевелиться. Вес двух альф придавил его к полу, лишая воли. Он чувствовал, как грубые пальцы расстегивают его брюки, стягивают их вниз вместе с бельем, оставляя совершенно беззащитным. — «Смотри, какой нежный, — голос СССР звучал глухо, отстраненно, словно он комментировал рабочий процесс. — Весь дрожит. И пахнет... малиной. Прямо так и тянет вгрызться». Он раздвинул ноги Казахстана, вставая между ними коленями. Казахстан зажмурился, чувствуя, как крупная дрожь сотрясает все тело. Сзади послышался звук расстегиваемого ремня, шорох снимаемой ткани. А потом пришла боль. Резкая, разрывающая, чудовищная. Казахстан закричал в ладонь, выгибаясь дугой, но хватка России только усилилась. СССР вошел в него одним грубым, глубоким толчком, не давая времени привыкнуть или подготовиться. Сухо, жестко, как наказание. Каждое движение отдавалось вспышкой агонии во всем теле. Мир сузился до этой боли, до тяжелого дыхания мужчины сверху, до мерзкого звука тела о тело. Казахстан смотрел в одну точку — на узор ковра под своей щекой — и пытался улететь отсюда мыслями, стать бесплотным духом. Но боль возвращала его снова и снова. СССР кончил быстро, с глубоким, удовлетворенным рыком, и вышел из него, даже не взглянув на жалкое, дрожащее тело под собой. — «Теперь ты», — бросил он России, отходя в сторону и приводя себя в порядок. Россия тут же сменил отца, занимая его место. Он не был таким грубым, как СССР, но от этого было не легче. Его движения были медленнее, глубже, и он сжимал бока Казахстана так, словно пытался оставить на них отпечатки своих пальцев навсегда. Он дышал ему в затылок, шептал что-то грязное, от чего уши начинали гореть стыдом сильнее, чем саднящее, разорванное тело. Казахстан уже не кричал. Слезы кончились. Он просто лежал, позволяя делать с собой всё, что угодно, пока старший брат утолял свою похоть. Когда всё закончилось, его оставили на полу. Бросили, как сломанную куклу, даже не удосужившись прикрыть. Где-то на периферии сознания Казахстан услышал удаляющиеся шаги и голос отца: — «Запри его. И предупреди Канаду, чтобы держался подальше от моего сына, если ему дорога его страна». Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. А он так и остался лежать на холодном ковре, глядя невидящими глазами в потолок. По ногам медленно стекала теплая липкая жидкость. В комнате было темно и тихо. Только из-за шторы, с высокого карниза, на него смотрели два янтарных глаза. Ахан сидел неподвижно, как статуя. В его взгляде больше не было холода. Была какая-то странная, тяжелая задумчивость. Казахстан не знал, сколько прошло времени. Может, минута, может, час. Он просто лежал, чувствуя, как боль становится тупой и далекой. А потом раздался тихий шорох крыльев. Ахан бесшумно спланировал вниз и сел рядом с его головой на пол. Беркут осторожно, кончиком клюва, коснулся его влажной щеки. — «Тш-ш-ш, — вдруг тихо произнес фамильяр, и впервые в его голосе не было насмешки. — Тш-ш-ш, маленький». Большим крылом он накрыл разбитое тело Казахстана, укрывая его от холода и чужого мира. И в этом неожиданном, теплом полумраке под крылом беркута, Казахстан наконец позволил себе разрыдаться — беззвучно, сотрясаясь всем телом, уткнувшись лицом в пушистые перья на груди птицы. Ахан сидел неподвижно, позволяя хозяину выплакать всё горе, и в его птичьих глазах впервые загорелся не просто холодный огонь, а обещание будущей мести.