Часть 2

Месяц. Всего один месяц, а казалось — прошла целая вечность. Казахстан сидел на подоконнике в своей комнате и смотрел, как за окном падают жёлтые листья. Осень вступала в свои права, и вместе с ней что-то неуловимо менялось в нём самом. Всё началось три недели назад. Тогда он проснулся среди ночи от резкого спазма в животе. Комната поплыла перед глазами, к горлу подступила тошнота. Казахстан едва успел добежать до раковины в ванной, как его вывернуло наизнанку. Пустой желудок сжимался в судорогах, из глаз текли слёзы, а тело била мелкая дрожь. — «Что со мной?» — прошептал он, глядя на своё бледное отражение в зеркале. Ахан сидел на двери душевой кабины и молча наблюдал. Его янтарные глаза казались почти чёрными в тусклом свете ночника. На следующее утро тошнота вернулась. Казахстан едва дополз до столовой, но от одного запаха яичницы его снова вывернуло. Пришлось сказать отцу, что он отравился. СССР только хмыкнул и велел не портить воздух в доме. Но тошнота не проходила. Она приходила каждое утро, как проклятие. Иногда днём, если Казахстан чувствовал резкий запах. Особенно тяжёлым был запах Россия — этот терпкий, тяжёлый аромат альфы теперь вызывал не просто страх, а физическое отвращение, от которого темнело в глазах. Он похудел. Ещё больше, чем раньше. Крылья, которые и так были лёгкими, теперь казались неподъёмными. Есть почти не мог — всё возвращалось обратно. Только сухари, которые тайком приносила Беларусь, и вода помогали держаться. — «Ты как призрак стал», — сказала она однажды, сунув ему в руки свёрток с хлебцами. — «Ешь. И не смейся, что невкусно». Она ушла, не дожидаясь благодарности. Казахстан тогда разрыдался. Просто от того, что кто-то проявил к нему каплю доброты. А потом наступило утро, когда он понял всё. Он сидел на полу в ванной, обхватив голову руками, когда в сознание вдруг пришла мысль — чёткая, страшная, неотвратимая. Он считал дни. Три недели тошноты. Перепады настроения. Отвращение к запахам. И главное — отсутствие того, что должно было приходить каждый месяц, даже у омег. Казахстан замер. Холод пробежал по спине, хотя в ванной было тепло. — «Нет», — прошептал он. — «Нет, нет, нет...» Он прижал ладони к низу живота. Там, под кожей, под мышцами, ещё ничего не чувствовалось. Но тело, его предательское тело омеги, уже знало. Уже готовилось. Уже принимало чужеродное семя, посаженное насилием. — «Ахан...» — позвал он хрипло. Беркут бесшумно влетел в ванную и сел на край раковины. — «Я здесь». — «Что со мной? — Казахстан поднял на него глаза, полные слёз. — Скажи мне. Ты же чувствуешь. Ты знаешь». Ахан молчал долго. Потом склонил голову и тихо ответил: — «Ты носишь. Внутри. То, что они в тебя посадили». Казахстан всхлипнул. Руки сами собой обхватили живот, будто пытаясь защитить — но от кого? От себя? От того, что внутри? — «Я не хочу, — прошептал он. — Я не хочу этого. Это... это от них. Это монстр внутри меня». — «Это ребёнок, — возразил Ахан. — Не монстр. Ребёнок. Часть тебя». — «Часть их! — выкрикнул Казахстан и тут же зажал рот рукой, испугавшись, что кто-то услышит. — Они убили бы меня, если б узнали. Отец сказал бы, что я шлюха. Россия... он бы...» — «Поэтому они не узнают, — твёрдо сказал Ахан. — Пока ты сам не будешь готов». — «Я никогда не буду готов». Беркут спрыгнул с раковины и подошёл ближе. Впервые в жизни он ткнулся головой в плечо хозяина — почти ласково. — «Я с тобой, — тихо сказал он. — Что бы ни случилось. Я не дам им тебя тронуть. Никогда больше». Казахстан разрыдался, уткнувшись в тёплые перья. И впервые за долгое время почувствовал, что он не совсем один. Следующие дни превратились в пытку. Скрывать тошноту становилось всё труднее. Казахстан научился вставать раньше всех, чтобы успеть добежать до ванной, пока дом спит. На завтраках почти не ел, ссылаясь на отсутствие аппетита. Украина посмеивался: «Омежки вообще мало едят, чтоб фигуру сохранить, да?» Россия смотрел на него тяжёлым взглядом, но молчал. СССР вообще перестал замечать приёмного сына. Казахстан был благодарен за это равнодушие. Лучше быть пустым местом, чем объектом внимания. Но однажды вечером, когда Казахстан мыл посуду на кухне, к нему подошла Беларусь. Встала рядом, взяла полотенце и начала вытирать тарелки. Молча. Долго. — «Ты в порядке?» — спросила она вдруг. Казахстан вздрогнул. — «Д-да. А что?» — «Ты бледный. И похудел. И тебя тошнит по утрам. Я слышу через стенку». У Казахстана оборвалось сердце. Тарелка выскользнула из рук и разбилась о пол. Звон разнёсся по кухне. — «Чёрт, — он бросился собирать осколки, порезал палец, не заметил боли. — Я сейчас уберу...» — «Стой», — Беларусь остановила его, взяв за руку. Посмотрела на порез. Потом в глаза. — «Ты боишься не того, что я скажу отцу. Ты боишься чего-то другого». Казахстан молчал, боясь дышать. Беларусь вздохнула. — «Я не скажу, — тихо произнесла она. — Что бы это ни было. Но если тебе понадобится помощь... ты знаешь, где моя комната». Она ушла, оставив его стоять над осколками с трясущимися руками. В ту ночь Казахстан долго не мог уснуть. Он лежал, прижимая ладони к животу, и смотрел в потолок. Живот оставался плоским, но внутри уже зарождалась жизнь. Маленькая, чужая, ненавистная. И вместе с тем — его. Единственное, что принадлежало только ему в этом доме. — «Что мне делать? — спросил он у темноты. — Ахан, что мне делать?» Беркут, сидевший на спинке кровати, молчал. Он и сам не знал ответа.

***

В Канаде шёл дождь. Он сидел на подоконнике в своей гостиной, крутил в руках пустую кружку и смотрел на мокрые улицы Оттавы. Рядом на ковре развалился мастиф, положив огромную голову на лапы и периодически вздыхая, словно разделял тоску хозяина. — «Джеймс, — позвал Канада пса, — как думаешь, он в порядке?» Пес только вильнул хвостом. — «Я тоже так думаю. Что он не в порядке. Тот русский... у него были такие глаза. Хищные». Дверь распахнулась без стука. В гостиную влетел ураган по имени Америка — шумный, яркий, уверенный в себе до зубовного скрежета. Его белоголовый орлан, Спайк, спикировал следом и сходу вцепился в штору, раскачиваясь на ней как на качелях. — «Бро, ты чего тут киснешь? — Америка плюхнулся на диван, закинул ноги на журнальный столик. — Дождь идёт, ну и что? В дождь тоже можно веселиться! Пошли в торговый центр, или в кино, или...» — «Я не в настроении», — перебил Канада мягко, но твёрдо. Америка присмотрелся к брату внимательнее. Он был альфой, причём альфой до мозга костей — доминантным, вспыльчивым, но брата любил искренне. И сейчас нюх подсказывал ему: дело не просто в плохой погоде. — «Рассказывай», — потребовал он, убирая ноги со стола и подаваясь вперёд. — «Что случилось? Ты сам не свой уже месяц. Это из-за той поездки в СССР?» Канада молчал долго. Потом, сдаваясь под пристальным взглядом брата, кивнул. — «Я встретил там кое-кого. Одну страну. Молодую. Ему... ему всего пятнадцать. У него золотые крылья, как у ангела. И глаза такие... грустные. Будто весь мир его бросил». Америка присвистнул. — «Золотые крылья? Это тот... как его... Казахстан, что ли? Слышал краем уха. Он вроде приёмный сын СССР-а. Омега, говорят. Слабый совсем». — «Он не слабый! — неожиданно резко возразил Канада. — Он просто... затравленный. Мы говорили всего час, но я никогда не чувствовал такой... такой тоски. И знаешь, — он посмотрел брату прямо в глаза, — мне кажется, ему нужна помощь». Америка задумался. Почесал подбородок. — «СССР, значит. Старый медведь. Слышал о нём всякое. Говорят, своих не жалеет, а приёмных тем более. И Россия этот... альфа-мажор с комплексом бога. Не лучшая компания». — «Того русского я видел, — Канада поёжился. — Он ворвался в кафе и утащил Казахстана, как какую-то вещь. Мой Джеймс хотел вмешаться, но я не позволил. Я не знал, что делать. Это их семья, их территория...» — «Их территория, — хмыкнул Америка, вставая и начиная расхаживать по комнате. — Слушай, братан. Если тебе этот парень правда запал... Если он там страдает, а ты ничего не делаешь — ты потом себе этого не простишь. Я знаю, что говорю». Канада поднял на него глаза. — «Но что я могу сделать? Я чужой там. СССР меня на порог не пустит». — «А ты не напрашивайся в гости, — Америка хитро прищурился. — У меня есть план. Через пару недель в Москве открывается международный молодёжный форум. Что-то там про культуру, спорт, объединение наций — вся эта фигня, но для политиков звучит красиво. СССР будет обязан послать кого-то из своих. Скорее всего, пошлёт Россию, как старшего. Но если мы сделаем так, чтобы приглашение пришло лично Казахстану...» — «Как?» — «Официально. Через культурные обмены. У меня есть пара знакомых в комитете. Если Казахстана пригласят как молодого таланта, как представителя новой волны... СССР не сможет отказаться, не потеряв лицо. А на форуме — нейтральная территория. Там ты с ним снова встретишься. Поговоришь. Узнаешь, как он на самом деле». Канада смотрел на брата с надеждой и восхищением. — «Брат... ты правда это сделаешь?» — «Конечно! — Америка осклабился. — А ещё я сам туда приеду. Давно хочу глянуть на этого Россию вблизи. Говорят, они там себя альфами всех альф считают. Посмотрим, кто кого». В глазах Америки загорелся азартный огонёк.

***

Через неделю в дом пришло письмо. Международный молодёжный форум в Москве. Приглашение Казахстану — лично, как представителю молодого поколения. СССР был в ярости. Россия — в бешенстве. Казахстан — в ужасе. — «Я не могу, — шептал он ночью Ахану. — Там будут все. Там будут чужие альфы. Они почувствуют... они узнают...» — «Никто ничего не узнает, — возразил Ахан. — Если ты будешь молчать и держаться. Это всего два дня». — «А если меня вырвет при всех? Если кто-то заметит?» — «Будем надеяться, что этого не случится. Или что рядом окажется друг». Казахстан горько усмехнулся. Друг. У него не было друзей. Но судьба распорядилась иначе.

***

Форум оказался огромным, шумным, многолюдным. Казахстан шёл по коридору, стараясь держаться за спиной России. От мельтешения людей кружилась голова, запахи били в нос — сотни разных стран, альф, бет, омег... Его желудок сжался, но тошноту удалось подавить усилием воли. Ахан сидел у него на плече, нахохлившись, и зыркал по сторонам. Беркут чувствовал опасность раньше хозяина. Она появилась внезапно. Россия резко остановился, и Казахстан чуть не врезался ему в спину. Впереди стояла группа делегатов, и один из них... Казахстан узнал его сразу. Канада. Тот самый канадец из кафе. Рядом с ним стоял другой — высокий, широкоплечий, с хищной улыбкой и орланом на плече. Америка. Казахстан слышал о нём. Говорили, он был альфой до мозга костей — самоуверенным, дерзким, опасным. — «Ну привет, Россия», — Америка растянул губы в улыбке, не предвещавшей ничего хорошего. — «Давно не виделись. Всё такой же... суровый?» — «Америка, — процедил Россия, игнорируя протянутую руку. — Что тебе нужно?» — «Мне? Лично мне — ничего. А вот моему брату, — он кивнул на Канаду, — есть дело до твоего спутника». Взгляды скрестились на Казахстане. Тот вжал голову в плечи, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Канада шагнул вперёд, осторожно, будто приближаясь к дикой птице. — «Привет, — тихо сказал он. — Помнишь меня?» Казахстан кивнул, не в силах вымолвить ни слова. В горле пересохло, сердце колотилось где-то в ушах. — «Не смей к нему приближаться! — рявкнул Россия, загораживая младшего брата. — Он мой!» — «Он сам себе принадлежит», — спокойно ответил Америка, вставая рядом с братом. Ситуация накалялась. Прохожие начинали оборачиваться. Казахстан смотрел на Канаду и видел в его глазах только тепло. Ни капли агрессии, ни капли того собственнического блеска, который он привык видеть в глазах альф. Просто... забота. — «Я...» — начал он, но Россия грубо схватил его за локоть. — «Пусти! Больно!» Внезапно Ахан сорвался с плеча. Он не напал, но расправил крылья и грозно заклекотал, вставая между хозяином и обидчиком. — «Отойди от него, — прошипел беркут, глядя России в глаза. — Или я вырву тебе глаза». Америка присвистнул. — «Ничего себе птичка. С характером». — «Это мой фамильяр, — выдохнул Казахстан, потирая локоть. — Его зовут Ахан». Канада смотрел на беркута с искренним восхищением. — «Красивый. И смелый. Прямо как ты», — добавил он тихо. Щёки Казахстана вспыхнули. Никто никогда не называл его смелым. Никогда. Америка хлопнул в ладоши, привлекая внимание. — «Так, джентльмены. Предлагаю перемирие. Россия, пойдём кофе выпьем, обсудим дела. А молодёжь пусть поболтает. Под присмотром, конечно, — он подмигнул Ахану. — Я своему брату доверяю». Россия зарычал, но публичный скандал был ему не нужен. Пришлось согласиться. Оставшись вдвоём в тихом уголке фойе, Казахстан и Канада смотрели друг на друга. Ахан сидел на спинке дивана, мастиф Канады, Джеймс, развалился у ног, положив тяжёлую голову на лапы. — «Ты похудел, — сказал Канада с беспокойством. — Ты вообще ешь?» Казахстан покачал головой. — «Не очень. Меня... тошнит». Сказал и замер. Зачем он это сказал? Дурак. Но Канада не отшатнулся, не скривился. Только нахмурился сильнее. — «Что случилось? Расскажи мне. Пожалуйста». И Казахстан рассказал. Не всё. Не про ту ночь. Но про то, как к нему относятся дома, про унижения, про то, что его никто не слушает, про запреты, про постоянный страх, про тошноту по утрам, про слабость, про то, что он боится даже дышать лишний раз. Слова лились рекой, будто прорвало плотину. Канада слушал молча. Когда Казахстан замолчал, тяжело дыша, канадец осторожно взял его за руку. — «Тебе нельзя туда возвращаться, — тихо, но твёрдо сказал он. — Это не семья. Это тюрьма». — «Куда же мне идти? — горько усмехнулся Казахстан. — Я никому не нужен. Я омега. С непослушным фамильяром. И...» Он осекся. Едва не сказал лишнего. Но Канада почувствовал. — «И что? Там что-то ещё?» Молчание затянулось. Казахстан смотрел в пол, вцепившись свободной рукой в край дивана. Ахан вдруг спрыгнул со спинки и ткнулся клювом в руку хозяина. — «Скажи ему, — прошептал беркут. — Он хороший. Он поможет». Казахстан поднял глаза на Канаду. В них стояли слёзы. — «Я... я беременна, — прошептал он. — То есть беременен. Я не знаю, как правильно. Во мне... растёт ребёнок». Канада замер. Сначала не понял. А потом до него дошло. Его лицо побледнело, руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки. — «Кто? — спросил он глухо. Голос его дрожал от сдерживаемой ярости. — Кто это сделал с тобой?» — «Не спрашивай, — Казахстан зажмурился, по щекам потекли слёзы. — Пожалуйста. Я не могу. Если я скажу, они убьют меня. Или заберут ребёнка. Или... я не знаю. Я ничего не знаю. Я только знаю, что боюсь. Каждую секунду. Каждую минуту. Я боюсь заснуть и проснуться. Я боюсь, что они узнают. Я боюсь, что ребёнок будет похож на...» Он не договорил — разрыдался. Плечи тряслись, руки дрожали, он закрыл лицо ладонями, пытаясь спрятаться от всего мира. Канада молча притянул его к себе. Обнял крепко, но бережно, будто боясь раздавить. Одной рукой гладил по спине, другой придерживал за затылок, прижимая к своей груди. — «Тише-тише, — шептал он. — Ты не один. Слышишь? Что бы ни случилось, ты не один. Я рядом. Я никому тебя не отдам. Ни им, никому. Мы что-нибудь придумаем. Я обещаю». Ахан смотрел на них, и в его птичьих глазах впервые появилось что-то похожее на одобрение. Он тихо склонил голову и прикрыл глаза. Джеймс, мастиф, подполз ближе и ткнулся мокрым носом в колено Казахстана, словно тоже предлагая поддержку. Казахстан плакал долго. Впервые за многие недели он плакал не от страха, а от облегчения. Кто-то знал. Кто-то держал его и не отпускал. Кто-то обещал защиту. Когда слёзы кончились, он отстранился и посмотрел на Канаду покрасневшими глазами. — «Прости, — прошептал он. — Я намочил твою рубашку». Канада улыбнулся — тепло, ласково. — «Рубашка высохнет. А ты — нет. Ты останешься. Ты справишься. Мы справимся».

***

Вечером, в гостиничном номере, Америка выслушивал сбивчивый рассказ брата. Его лицо мрачнело с каждым словом. — «Беременный, — переспросил он, когда Канада закончил. —... Чёрт. Это серьёзно. Это очень серьёзно». — «Я знаю. Мы должны ему помочь. Его там убьют, если узнают. Или сделают ещё хуже. СССР не простит такого позора. Россия... — Канада сжал кулаки. — Я не знаю точно, но чувствую, что Россия замешан. И, возможно, не только он». Америка долго молчал, глядя в окно на ночную Москву. Орлан сидел на спинке кресла и чистил перья, делая вид, что не слушает, но уши у него были на макушке. — «Хорошо, — наконец сказал Америка. — Я в деле. Но действовать надо осторожно. Если мы просто заберём его — начнётся международный скандал. Дипломатический, а может, и не только. СССР — старый медведь, но зубы у него ещё острые. Нужно, чтобы он сам захотел уйти. И чтобы у него было куда идти». — «Ко мне, — твёрдо сказал Канада. — Я его заберу. У нас тихо, спокойно. Никто не тронет. Я спрячу его, если надо. Буду растить ребёнка как своего, если он захочет оставить». — «А если не захочет?» — «Тогда помогу с чем смогу. Главное — чтобы он был в безопасности». Америка посмотрел на брата долгим взглядом. Потом усмехнулся. — «Ты правда втрескался в этого парня. По уши, да?» Канада покраснел до корней волос, но не отвёл взгляда. — «Правда». — «Ну что ж, — Америка потянулся, хрустнув суставами. — Тогда у нас есть цель. Вытащить прекрасного принца из башни с драконами. А драконов тут, судя по всему, целое логово. И главный дракон, — он кивнул в сторону коридора, где располагались номера российской делегации, — спит в соседнем крыле». — «Что будем делать?» — «Для начала — подружимся с птичкой, — Америка посмотрел на Ахана, который сидел на подоконнике (Казахстан попросил фамильяра присутствовать при разговоре). — Эй, пернатый. Ты своего хозяина защищать готов?» Ахан гордо вскинул голову, расправляя могучие крылья. — «До последнего вздоха. Я пожалел, что не вмешался тогда, в первую ночь. Больше я такой ошибки не допущу». — «Отлично. Тогда слушай план. Завтра последний день форума. Будет гала-ужин. Все делегации, все важные шишки. Россия будет занят — ему придется общаться с кучей народа. СССР, скорее всего, не приедет — он терпеть не может такие сборища. Значит, у нас будет окно». — «Какое окно?» — «Окно, чтобы поговорить с Казахстаном наедине. Без свидетелей. И предложить ему уйти. Прямо сейчас, сегодня. Не завтра, не через месяц. Сейчас. Пока они не увезли его обратно в этот... дом». Канада побледнел. — «Так быстро?» — «Брат, если мы будем тянуть, случится беда. Я нюхом чую. Этот Россия... он не отстанет. И если узнает про беременность... — Америка помрачнел. — Я не хочу думать, что он сделает. Ни с Казахстаном, ни с ребёнком». Ахан резко поднял голову. — «Я не дам». — «Поэтому нам нужно действовать. Завтра. Ты готов?» Канада глубоко вздохнул и кивнул. — «Готов».