Часть 3

      За полтора месяца Джисон привык к многому. К тому, что Минхо спит на его плече по утрам, разметавшись по кровати звездой. К тому, что в холодильнике теперь всегда есть персиковый йогурт и сок манго. К тому, что от его любимой толстовки теперь пахнет не только им, но и карамелью.       Но к сообщениям Минхо во время пар он так и не привык.       Особенно он не был готов сегодня.       Лекция по маркетингу тянулась бесконечно. Профессор Ким бубнил что-то про сегментацию рынка, Хёнджин рядом рисовал в тетради котиков, а Джисон пытался делать заметки, но телефон в кармане вибрировал с завидной периодичностью.       Он достал его под партой, покосившись на соседей. Хёнджин был занят своим художеством, остальные — кто спал, кто смотрел в потолок.       М: Джисооооооон       М: Мне скучно       М: Ёнбок ушёл на тренировку, а я один дома       М: Совсем один       М: И голый       М: Ну почти голый       М: Носки оставил       Джисон закатил глаза и набрал: «Я на паре. Не отвлекай».       М: А я не отвлекаю. Я просто делюсь информацией. А ты сам себя отвлекаешь, потому что не можешь удержаться и не посмотреть телефон       Д: Ты меня знаешь       М: Слишком хорошо       Джисон убрал телефон обратно в карман и попытался сосредоточиться на лекции. Профессор Ким рисовал на доске какую-то схему, и это было почти интересно. Почти.       Телефон снова завибрировал.       М: Ты ничего не написал про носки       М: Какие тебе больше нравятся? Белые или чёрные?       Джисон замер. Потом медленно, очень медленно опустил глаза вниз и открыл чат.       На фото были ноги Минхо. Длинные, бледные, вытянутые на кровати. На одной ноге — белый носок до щиколотки. На другой — чёрный, повыше. Но самое интересное было не в носках. Самое интересное было выше — бёдра, голые, с розовыми следами от пальцев, и край чёрной простыни, прикрывающий пах, который хотелось разглядеть поподробнее.       — Пиздец, — еле слышно выдохнул Джисон. — Полный, блять, пиздец.       — Чё там? — шёпотом спросил Хёнджин.       — Мой парень — охуевший извращенец, вот что, — так же шёпотом ответил Джисон.       Хёнджин вытянул шею, пытаясь заглянуть в телефон Джисона. Тот быстро прижал экран к груди, покосившись на профессора Кима, который всё ещё увлечённо рисовал схему.       — Не подглядывай, — прошипел Джисон.       — А что такого он тебе прислал, что ты покраснел? — Хёнджин усмехнулся, возвращаясь к своим котикам. — Опять нюдсы?       — Не твоё дело.       — Твоё лицо — моё дело. А у тебя очень тупое выражение уже десять минут. Профессор Ким заметит, если ты не перестанешь пялиться в телефон.       Джисон вздохнул, спрятал телефон в карман и попытался сделать вид, что внимательно слушает лекцию. В голове всё ещё стояло изображение — бледные ноги, разноцветные носки и этот край простыни, который дразнил сильнее, чем если бы Минхо прислал откровенное фото.       Телефон завибрировал снова.       М: Ты не ответил. Белые или чёрные?       Д: Я на паре, Минхо       М: Я знаю. Но вопрос про носки не требует глубоких знаний. Белые или чёрные?       Джисон сдался.       Д: Чёрные       М: Правильный ответ. А теперь второй вопрос: какие трусы мне надеть? У меня тут боксеры, стринги и одни очень интересные с завязками по бокам       Д: Минхо       М: Что? Я собираюсь в магазин, надо же во что-то одеться       Д: Ты сказал, что ты голый       М: Ну почти голый. Носки — это уже одежда. А теперь я хочу добавить трусы. Помоги своей детке с выбором, папочка       Джисон закрыл глаза и мысленно досчитал до десяти. Профессор Ким что-то спрашивал у студентов, но Джисон не слышал ни слова. Весь его мир сузился до экрана телефона и парня, который, судя по всему, решил свести его с ума прямо посреди лекции.       «Стринги», — написал он, сам не зная зачем.       М: Ооо, смелый выбор. А цвет?       Д: Чёрный       М: Предсказуемо. Но я люблю, когда ты предсказуемый. Значит, чёрные стринги. И чёрные носки. И белая футболка. И больше ничего. Хорошо выглядит?       Д: Минхо, я не могу это обсуждать, у меня лекция...       М: Ты уже обсуждаешь       Д: Всё, я тебя игнорирую, Минхо. У меня очень ОЧЕНЬ важная пара. Если продолжишь доставать, я тебя накажу.       М: Уууууу папочка злится.       М: ладно, как хороший мальчик, я отстану.       М: придётся опробовать новый стол самостоятельно:(       Джисон вспомнил. Тот самый кухонный стол, который Минхо поменял ещё два месяца назад, и они собирались опробовать его. Только потом Джисон уехал к родителям, а секс на столе совсем забылся после всех присланных Минхо нюдсов.       Джисон посмотрел на экран.       В голове мгновенно нарисовалась картинка — Минхо на том самом столе, голый, с раздвинутыми ногами, в этих блядских чёрных носках и стрингах, которые он ещё даже не надел. И пальцы Минхо внутри. И его собственные, Джисона, пальцы, сжимающие край столешницы.       Джисон сглотнул и написал:       Д: Ничего не делай без меня. Я приеду вечером       М: Ты будешь только вечером. А я хочу сейчас       Д: Терпи, детка. Хорошие мальчики терпят       М: А если я не хочу быть хорошим мальчиком?       Д: Тогда я приеду и сделаю так, что ты пожалеешь       М: звучит как угроза.       М: мне нравится       Джисон убрал телефон в карман и попытался сосредоточиться на лекции. Профессор Ким уже закончил со схемой и теперь рассказывал что-то про брендинг, но слова долетали до Джисона сквозь вату. Он сидел, уставившись в конспект, и видел перед собой только Минхо — на том самом столе, с тем самым выражением лица, когда он просит «ещё».       — Ты какой-то дёрганый, — заметил Хёнджин, когда лекция наконец закончилась. — Опять Минхо?       — Опять.       — И что на этот раз? Фото члена прислал? Или видео, как он дрочит?       — Хёнджин!       — Что? Я просто спрашиваю. У вас, похоже, это уже традиция. Утренняя порнография.       Джисон закрыл лицо руками и застонал.       — Он написал про стол. Помнишь, он новый кухонный стол купил? Два месяца назад? Мы так и не опробовали его.       — И теперь он хочет опробовать его один? — Хёнджин присвистнул. — Жестоко.       — Он не опробует, я запретил.       — И он послушался?       Джисон задумался. Минхо слушался редко. Точнее, почти никогда. Он делал вид, что слушается, а потом делал по-своему, и это «по-своему» всегда оказывалось чем-то, от чего у Джисона плавились мозги.       — Нихрена подобного, — закатил глаза Джисон. — Он всегда по-своему всё делает.       — Вангую, он там сейчас уже обдрочился на тебя на этом столе.       — Я не поеду домой сейчас. Пусть помучается сам.       — О, — Хёнджин ухмыльнулся, собирая тетради. — Суровый папочка сегодня. А если он тебе что-нибудь ещё пришлёт? У тебя же ещё две пары.       — Не пришлёт, — соврал Джисон, хотя сам в это не верил.       Они вышли из аудитории, и телефон тут же завибрировал. Джисон сделал вид, что не заметил. Хёнджин покосился на него, но промолчал.       В коридоре было людно — студенты перемещались между парами, кто-то пил кофе из автомата, кто-то обсуждал домашние задания. Джисон старательно смотрел прямо перед собой, не прикасаясь к карману, где телефон вибрировал снова и снова.       — Может, посмотришь? — не выдержал Хёнджин. — Он же взорвётся там от нетерпения.       — Пусть взрывается.       — Ты же потом пожалеешь. Приедешь, а он на столе уже не один, а с кем-нибудь.       Джисон резко остановился и посмотрел на Хёнджина.       — Ты совсем идиот?       — Шучу! — Хёнджин поднял руки в примирительном жесте. — Твой Минхо без тебя и шагу не ступит. Он же на тебе помешан. Все уже заметили.       — Кто все?       — Ну, все. Чан говорит, что вы невыносимы. Ёнбок говорит, что вы милые. А я говорю, что вы просто два долбоёба, которые нашли друг друга.       — Спасибо за поддержку, — буркнул Джисон и зашёл в следующую аудиторию.       Вторая пара была по статистике — такой же унылый предмет, как и маркетинг, но с другим профессором. Джисон сел на задний ряд, подальше от преподавателя, и всё-таки достал телефон.       Четырнадцать сообщений.       М: Хан Джисон       М: Ты меня игнорируешь?       М: Жестоко       М: Я обижусь       М: Променяю тебя на игрушки       М: Хочешь, чтобы я променял тебя на дилдо?       «Нет, не хочу», — написал Джисон, чувствуя, как у него дёргается глаз. — «И ты не променяешь».       М: А вот и променяю. Смотри, какой красивый. И вибрирует. А ты даже не отвечаешь на сообщения       К сообщению прилагалось фото. На нём была новая игрушка — силиконовая, изогнутая, внушительных размеров — которая лежала на пресловутом кухонном столе. Рядом — пульт управления.       Джисон стиснул телефон так, что экран жалобно скрипнул.       Д: Минхо       М: Что?       Д: Убери это со стола       М: Не хочу. Мне скучно. А ты не развлекаешь меня своими сообщениями. Приходится развлекать себя самому       Джисон закрыл глаза. В голове пульсировало. Статистика, профессор, одногруппники — всё исчезло, остался только Минхо с этим тупым столом, с этой игрушкой, и его пальцы, нажимающие на пульт.       «Я на паре», — написал он в который раз.       М: Я знаю. Ты уже говорил. Но это не мешает мне скучать и хотеть тебя. Кстати, игрушка почти такая же большая, как ты. Почти. Но ты лучше. Ты тёплый. И умеешь целоваться       Д: Минхо, пожалуйста       М: Пожалуйста — что? Пожалуйста, продолжай? Пожалуйста, остановись? Пожалуйста, приезжай сейчас и трахни меня на этом столе, пока я не испробовал на нём всё, что купил в секс-шопе на прошлой неделе?       Джисон выругался сквозь зубы. Профессор что-то вещал у доски, но Джисон не слышал ни слова. Он смотрел на экран, на это фото, на игрушку, на стол, и чувствовал, как кровь приливает к щекам и ещё кое-куда.       Д: Минхо, хватит писать мне. Пожалуйста. Потерпи ещё три часа, я приеду, и мы опробуем стол, как я обещал       М: Обещаешь, папочка?       Д: Да, детка. Обещаю       М: Тогда я буду ждать. Но игрушку всё равно проверю. На всякий случай. Качество, знаешь ли, надо тестировать       Д: Минхо!       М: Шучу       М: Или нет?       М: Не узнаешь, пока не приедешь       Джисон сунул телефон в карман и уставился в конспект, который отказывался фокусироваться. Рядом Хёнджин что-то рисовал — на этот раз не котиков, а, кажется, дракона. Джисон завидовал его способности отключаться от реальности.       Оставшиеся пары превратились в пытку. Телефон молчал — непривычно, тревожно. Джисон то и дело проверял экран, ожидая очередного провокационного сообщения, но Минхо, словно издеваясь, замолчал.       — Он умер? — спросил Хёнджин, когда они выходили из последней аудитории.       — В смысле?       — Минхо. Ты на телефон смотрел каждые пять минут. А он молчал. Это ненормально.       Джисон достал телефон. Последнее сообщение — то самое, про игрушку и качество. Минхо прочитал его, но не ответил.       «Я еду», — написал Джисон, выходя на парковку.       Прочитано. Без ответа.       — Он меня игнорирует, — сказал Джисон, садясь в машину. — Специально.       — Или уснул, — предположил Хёнджин, пристёгиваясь на пассажирском сиденье. — Ты же его знаешь: днём спит, ночью… ну, ты знаешь.       — Он не спит. Он издевается надо мной.       — Тогда гони быстрее. Разберёшься на месте.       Джисон нажал на газ. До квартиры Минхо было двадцать минут при нормальном скоростном режиме. Он доехал за пятнадцать, пару раз рискнув не глядя перестроиться в соседний ряд. Хёнджин всю дорогу крепко держался за поручень и молился всем известным богам.       — Я выхожу, — сказал Хёнджин, как только машина остановилась у подъезда. — Дальше сам. И не убей его, ладно? Он хоть и придурок, но ты его любишь.       — Я не буду его убивать.       — Я знаю этот тон. Дыши, Джисон. Он просто хочет твоего внимания.       Джисон выдохнул, кивнул и вышел из машины.       Ключ от квартиры Минхо лежал у него в кармане уже пару недель — подарок на «месяц отношений», как сказал Минхо, вручая его в красивой коробочке с бантиком. Джисон тогда чуть не расплакался, хотя ни за что бы в этом не признался.       Он открыл дверь.       В прихожей пахло карамелью и ещё чем-то сладким — может быть, Минхо пёк? Джисон снял обувь, повесил куртку и прошёл на кухню.       Минхо стоял у плиты и готовил. На нём была футболка Джисона и домашние шорты.       — Я думал, ты собираешься опробовать стол, — сказал Джисон, прислоняясь к косяку.       Минхо обернулся. На его лице не было привычной игривой улыбки — только лёгкое удивление, смешанное с чем-то тёплым.       — Передумал. Решил, что стол подождёт. А вот ужин — нет. Ты голодный?       — После твоих сообщений аппетит пропал.       — Врёшь. — Минхо повернулся обратно к плите, помешивая что-то в сковороде. — Ты возбуждён, а не голоден. Но поесть всё равно надо.       Джисон подошёл ближе, заглядывая через плечо. Минхо готовил рамен — простой, но пахло так, что у Джисона потекли слюнки.       — Ты умеешь готовить?       — А ты думал, я только красиво глазками хлопаю? — Минхо усмехнулся, но в голосе не было обиды. — Я много чего умею. Просто ты никогда не спрашивал.       Джисон почувствовал укол совести. Снова. Минхо был прав — он никогда не спрашивал. Ни про готовку, ни про книги, ни про то, что Минхо делает, когда Джисона нет рядом. Он просто приходил, трахал, засыпал и уходил. Удобно. Комфортно. По-свински.       — Прости, — сказал он.       — Не извиняйся, Джисон. Мы с тобой оба идиоты, знаешь? Ты не видишь намёков, я вообще какой-то конченый нимфоман походу.       — Эй! Не обзывай себя!       — Я к тому, что над отношениями надо работать. Учиться быть вместе и узнавать, что нужно партнёру.       — И тебе нужно, что я был твоим папочкой? — неуверенно спросил Джисон.       — Да. Не всегда, конечно. Но иногда… — Минхо хитро улыбнулся и придвинулся к Джисону, — иногда мне хочется просто побыть твоей очень-очень непослушной деткой.       Джисон смотрел на эту улыбку — знакомую, дьявольскую, от которой у него внутри всё переворачивалось, — и чувствовал, как напряжение последних часов тает, уступая место чему-то большему. Не только возбуждению. Чему-то тёплому, что разливалось по груди и заставляло сердце биться чаще.       — Непослушной, говоришь? — переспросил он, делая шаг ближе.       — Очень, — кивнул Минхо, замирая с половником в руке. — Самой непослушной. Которая не слушается, делает всё, что хочет, и вообще — ужас-ужас.       — И что с такой деткой делают?       — Ну, — Минхо прикусил губу, опуская ресницы, и Джисон физически увидел, как он переключается в режим «примерного мальчика», который вот-вот сделает что-то непримерное. — Наказывают, наверное. Если папочка, конечно, не слишком добрый.       — А я добрый?       — Ты — самый добрый. — Минхо отложил половник, выключил плиту и повернулся к Джисону лицом. — Поэтому мне иногда приходится тебя провоцировать. Чтобы ты вспомнил, что добрым быть не обязательно.       — То есть ты меня бесишь специально?       — Конечно специально, — Минхо улыбнулся так довольно, будто признался в чём-то очевидном. — Я же не просто так прикидывался дурачком целую неделю. Мне нужно было понять, как ты реагируешь, что тебя заводит, что бесит. Теперь я знаю. И пользуюсь.       — Детка…       — Да, папочка?       — Ты был очень непослушным мальчиком с самого утра. Что мне с тобой сделать?       — Что угодно, — Минхо поднял на него глаза — тёмные, блестящие, с этим особенным выражением, которое означало: «Я твой. Делай что хочешь». — Я заслужил наказание. Я был плохим.       — Очень плохим, — согласился Джисон, проводя пальцами по его щеке, спускаясь ниже, к шее, к ключице, выглядывающей из ворота футболки. — Ты отправил мне фото в носках. Потом фото с игрушкой. Ты писал мне весь день, хотя знал, что у меня пары. Ты сказал, что променяешь меня на дилдо.       — Неправда, — возмутился Минхо, но в голосе не было ни капли искренности. — Я сказал, что променяю тебя на игрушки. Во множественном числе.       — Это ещё хуже.       — Я пошутил.       — А я не шучу. — Джисон взял его за подбородок, приподнимая лицо. — Ты сегодня перешёл все границы, Минхо. И теперь получишь наказание.       Минхо сглотнул. Его зрачки расширились, дыхание участилось, но он не отводил взгляд — смотрел прямо, вызывающе, с той самой искоркой, которая сводила Джисона с ума.       — И что ты сделаешь? — спросил он тихо.       — А ты хочешь знать?       — Да. — Минхо облизнул губы. — Хочу.       Джисон наклонился и поцеловал его — не нежно, не мягко, а требовательно, вкладывая в этот поцелуй всё раздражение и желание, которые накопились за день. Минхо ответил сразу — вцепился в его плечи, приоткрыл рот, впуская язык, и застонал, когда Джисон прикусил его нижнюю губу.       — Иди в спальню, — сказал Джисон, отстраняясь. — Надевай те чёрные носки, которые были на тебе утром, и возвращайся сюда.       Минхо моргнул, явно не ожидая такого приказа. В его глазах на секунду мелькнуло что-то — растерянность? смущение? — но почти сразу же сменилось привычным огоньком.       — Только носки? — уточнил он, отступая к выходу с кухни. — А трусы? А футболка?       — Носки, — повторил Джисон, скрещивая руки на груди. — И больше ничего.       — Жестоко, — прошептал Минхо, но улыбка уже расползалась на его лице. — А если я не послушаюсь?       — Тогда я сделаю тебе больно.       — Обещаешь? — Минхо уже пятился в коридор, не сводя с Джисона блестящих глаз. — Потому что звучит как награда, а не наказание.       — Минхо.       — Ухожу-ухожу!       Он скрылся в спальне, и Джисон услышал, как открылась дверца шкафа, как зашуршали вещи. Он прислонился к кухонному гарнитуру, переводя дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, член уже стоял, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: «Этот человек меня угробит».       Но, чёрт возьми, какая же это будет сладкая смерть.       — Я вернулся! — раздалось из коридора, и через секунду в дверях кухни появился Минхо.       На нём были те самые чёрные носки, доходящие до середины голени, и футболка. Минхо хитро улыбался, точно зная, что сейчас происходило в голове Джисона.       — Ну как тебе, папочка?       Джисон медленно обвёл его взглядом. Носки — чёрные, высокие, сидят идеально. Футболка — его собственная, серая, с длинным рукавом, которую Минхо стащил пару недель назад и теперь носил чаще, чем свою. А под футболкой, судя по тому, как ткань облегает бёдра, не было ничего. Совсем ничего.       — Я сказал — только носки, — голос Джисона сел до хрипоты.       — А я сказал, что я непослушный мальчик, — Минхо сделал шаг вперёд, покачивая бёдрами, и футболка взлетела, открывая голую кожу. — Ты же хотел меня наказать? Вот и накажи. За непослушание.       — Ты специально провоцируешь.       — Всегда, — Минхо остановился в шаге от него, запрокинул голову, глядя снизу вверх. В его глазах плясали чертики — те самые, родные, от которых у Джисона плавились мозги. — И ты это любишь. Признайся.       — Не признаюсь.       — Тогда я буду продолжать, пока не признаешься.       Минхо сел на стол. Тот самый. Новый. Дубовый, тёмный, с гладкой столешницей, которая холодила голые бёдра. Минхо откинулся на руки, запрокинул голову, и его кадык дёрнулся — красиво, призывно, невыносимо.       — Я жду, папочка, — прошептал он, чуть раздвигая ноги. Футболка задралась ещё выше, открывая впадину между бёдер, край чёрных трусов — тех самых, кружевных, которые Минхо всё-таки надел, хотя Джисон запретил. — Ты хотел меня наказать. А я всё ещё не наказан.       Джисон стоял, вцепившись в край кухонной стойки, и чувствовал, как внутри закипает что-то первобытное. Минхо на его столе — в его футболке, в его носках, в кружевных трусах, которые он купил специально для Джисона — был прекрасен. Прекрасен и опасен. Как нож, которым можно порезаться, но который так хочется взять в руки.       — Ты не слушаешься, — сказал Джисон, делая шаг вперёд. — Я сказал — только носки.       — А я сказал — я непослушный. — Минхо улыбнулся, медленно, дразняще, и провёл ладонью по своему бедру, от колена до самой паховой складки. — Накажи меня за это.       — Я накажу.       Джисон подошёл вплотную, встал между его раздвинутых ног, и Минхо сразу обхватил его бёдрами, притягивая ближе. Сквозь джинсы Джисон чувствовал жар его тела — даже через кружево, даже через ткань футболки, которая сползла с одного плеча.       — Что ты сделаешь? — выдохнул Минхо, заглядывая ему в глаза. — Отшлёпаешь? Свяжешь? Заставишь просить?       — Узнаешь скоро.       Джисон отошёл назад, смотря на Минхо. Тот смотрел на него самым невинным взглядом, какой только умел выдать.       — Детка, сиди здесь и не двигайся. Я сейчас вернусь.       — А если я пошевелюсь? — спросил Минхо, провокационно изгибая бровь. — Что тогда, папочка? Убьёшь меня на месте?       Джисон не ответил. Он развернулся и вышел из кухни, оставляя Минхо одного на столе. В коридоре он услышал, как тот тихо хмыкнул — то ли удивлённо, то ли разочарованно. Джисон улыбнулся уголками губ и зашёл в спальню.       Он знал, что искал. В нижнем ящике комода, под стопкой свитеров, которые Минхо никогда не носил, лежала крепкая верёвка, использование которой они обсуждали уже почти две недели, с того самого дня, когда Минхо принёс её и положил на стол перед Джисоном.       Джисон взял верёвку в руки — мягкую, шелковистую, чёрную, как носки Минхо, как кружево его трусов, как простыни на их кровати. Она скользила между пальцев, обещая послушание, но Джисон знал: послушным сегодня будет не только этот шнур.       Он вышел из спальни и вернулся на кухню. Минхо сидел на столе точь-в-точь как он его оставил — ступни в чёрных носках касались пола, колени чуть разведены, руки в упоре на столешнице, футболка сползла с плеча, открывая ключицу и родинку, которую Джисон любил целовать по утрам.       Увидев верёвку, Минхо замер. Зрачки его расширились, дыхание перехватило, но он не проронил ни звука — только смотрел на чёрный шнур в руках Джисона, и в этом взгляде читалось всё: и предвкушение, и лёгкий страх, и безоговорочное доверие.       — Ты хотел наказания, детка, — сказал Джисон, останавливаясь перед ним. — Ты его получишь.       Минхо сглотнул. Кадык дёрнулся под тонкой кожей.       — Я… я думал, ты пошутил про верёвку.       — А я думал, ты знаешь, что я никогда не шучу про такие вещи, — Джисон провёл концом верёвки по его щеке, и Минхо вздрогнул, но не отстранился. — Ты хочешь остановиться?       — Нет, — выдохнул Минхо. — Не хочу.       — Тогда слушай. И делай, что я скажу.       Минхо глубоко вдохнул и кивнул.       — Ляг на спину и подними руки вверх.       — Футболку снять?       — Оставь.       Минхо послушно откинулся на столешницу, затылком касаясь холодного дерева. Футболка задралась, открывая живот — бледный, с дорожкой тёмных волос, уходящей за резинку кружевных трусов. Он поднял руки над головой, запястья вместе, и замер, глядя на Джисона снизу вверх. В его глазах не было привычной игривости — только ожидание, только доверие, только желание, которое он не пытался скрыть.       Джисон наклонился, обматывая верёвку вокруг его запястий — не туго, не больно, а так, чтобы Минхо чувствовал: контроль ушёл. Чёрный шнур лёг на бледную кожу красиво, контрастно, почти эстетично. Джисон завязал узел, проверил, не жмёт ли, и потянул руки Минхо вверх, крепя верёвку к ножке стола.       — Охренеть… — выдохнул Минхо       Джисон затянул узел, проверил — надёжно, но не больно. Минхо дёрнул руками, проверяя, и верёвка даже не дрогнула. Его глаза расширились — в них смешалось возбуждение, удивление и что-то ещё, очень похожее на восторг.       — Охренеть, — повторил он тише, облизывая губы. — Ты серьёзно.       — Я всегда серьёзен, когда речь идёт о наказании, — Джисон провёл пальцами по его запястьям, проверяя пульс — частый, взволнованный, идеальный. — Ты этого и добивался весь день, да, детка? Присылал фотографиии, писал, провоцировал меня.       — Да, папочка. Я специально тебе вывожу.       — Нравится быть непослушным мальчиком?       — Очень, папочка, — выдохнул Минхо, и в этом выдохе было столько желания, что у Джисона перехватило дыхание. — Я хочу, чтобы ты сделал со мной что-нибудь плохое. Даже, ну, очень плохое.       Джисон провёл кончиками пальцев по его щеке, спустился ниже, к шее, к ключице, торчащей из ворота футболки. Минхо вздрагивал под его прикосновениями, выгибался навстречу, но ничего не мог сделать — руки были надёжно зафиксированы над головой, ноги свисали со стола, касаясь пола носками.       — Ты даже не представляешь, насколько плохое, — прошептал Джисон, наклоняясь к его уху. — Ты будешь меня ненавидеть.       — Не буду, — Минхо мотнул головой, и его дыхание обожгло щеку Джисона. — Я не умею тебя ненавидеть.       — Научишься.       — Не научусь.       Джисон отстранился, разглядывая его. Минхо лежал на столе — руки над головой, футболка задралась почти до груди, кружевные трусы поблёскивали в свете кухонной лампы, а на бледной коже уже проступали мурашки. Он был прекрасен — уязвимый, раскрасневшийся, с расширенными зрачками и приоткрытыми губами.       — Знаешь, в чём твоя проблема, детка? — спросил Джисон, проводя ладонью по его животу, чувствуя, как напрягаются мышцы под пальцами.       — В чём, папочка?       — Ты слишком много говоришь.       — Я…       — Молчать, — перебил Джисон, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. Минхо замер, прикусил губу и замолчал — послушно, покладисто, даже не пытаясь спорить. В его глазах загорелся тот самый огонёк, который означал: «Я твой. Делай что хочешь».       Джисон провёл пальцами по резинке его трусов, не снимая, просто дразня. Минхо выдохнул — громко, сбивчиво — и дёрнул бёдрами навстречу.       — Я сказал — молчать, — повторил Джисон, убирая руку. — Это значит — не стонать, не вздыхать, не выдыхать слишком громко. Понял?       Минхо кивнул, закусывая губу так сильно, что она побелела.       — Ты был очень непослушным сегодня. Ты отвлёк меня на учёбе. Знаешь, что за это будет?       Минхо помотал головой, сжав верёвку между пальцев.       — Перевернись на живот, детка.       Минхо замер на секунду, переваривая приказ. Его глаза расширились — в них мелькнуло что-то дикое, от чего у Джисона внутри всё перевернулось.       — На живот, — повторил он тихо, но весомо. — Я жду.       Минхо послушно начал переворачиваться — медленно, грациозно, как кошка, которая знает, что на неё смотрят. Руки, связанные над головой, мешали, и ему пришлось выгибаться, подворачивать плечи, чтобы лечь грудью на холодную столешницу. Футболка окончательно задралась к лопаткам, открывая всю спину — бледную, с выступающими позвонками, с родинками, которые Джисон знал наизусть.       — Так? — прошептал Минхо, утыкаясь щекой в дерево.       — Так, — кивнул Джисон, поправляя верёвку, чтобы она не врезалась в запястья. — Теперь раздвинь ноги шире.       Минхо послушался. Ноги в чёрных носках скользнули по полу, разъезжаясь в стороны, и Джисон замер, глядя на открывшееся зрелище. Кружевные трусы Минхо сидели на бёдрах так, что ткань натянулась, обрисовывая ягодицы.       — Тебе идёт кружево, детка. — Джисон подцепил край трусов пальцем. — Красивый непослушный мальчик для своего папочки.       — Красивый, — эхом отозвался Минхо, утыкаясь носом в столешницу. Голос его дрожал — от возбуждения, от напряжения, от того, что он не видел Джисона, только чувствовал его пальцы на своём теле. — Для папочки. Только для папочки.       — Только для меня, — согласился Джисон, проводя ладонью по ягодице, сжимая, разминая, оставляя розовые следы на бледной коже. — Ты же никому больше не позволяешь к себе прикасаться, да, детка?       — Никому, — выдохнул Минхо, и в его голосе не было игры. — Только ты. Всегда только ты.       — Вот и славно.       Джисон отодвинул кружево в сторону, открывая то, что было под ним. Минхо всхлипнул — от холода, от прикосновения воздуха к чувствительной коже, от того, что Джисон наконец-то его коснулся там, где он ждал весь день.       — Такой влажный, — констатировал Джисон, проводя пальцем по сжавшемуся входу. — Ты весь день ходил таким?       Минхо кивнул, вспомнив, что обещал молчать. Джисон легко похлопал его по ягодице пару раз.       — За это сейчас я тебя накажу. Ты не можешь ходить так весь день. Знаешь почему?       Минхо помотал головой.       — Потому что хороший мальчик дождался бы, когда папочка лично подготовит его под свой член.       Минхо всхлипнул — тихо, сдавленно, утыкаясь лбом в столешницу. Его пальцы сжали верёвку, костяшки побелели, но он не проронил ни слова. Послушный. Хороший мальчик, который обещал молчать и молчал, даже когда внутри всё кричало.       — Ты понял, детка? — Джисон провёл пальцем по влажной коже, не проникая, просто дразня, напоминая о себе. — Хорошие мальчики не трогают себя без спроса. Хорошие мальчики ждут, когда папочка вернётся домой.       Минхо кивнул — резко, отчаянно, и в этом кивке было всё: и согласие, и раскаяние, и мольба, которую он не мог произнести вслух.       — Но ты не был хорошим мальчиком сегодня, правда? — Джисон наклонился, проводя губами по позвоночнику Минхо, от шеи до поясницы, чувствуя, как тот дрожит под ним. — Ты был очень плохим. Ты писал мне весь день. Ты отправил фото в носках. Ты сказал, что променяешь меня на игрушки. Ты надел трусы, хотя я запретил.       Минхо дёрнулся, когда Джисон щипнул его за ягодицу — не сильно, но ощутимо.       — А теперь ты лежишь здесь, мокрый, и ждёшь наказания. Так?       Минхо кивнул. Его дыхание сбилось, плечи ходили ходуном, но он молчал — до скрежета зубов, до дрожи в коленях.       — Я хочу, чтобы ты считал, — сказал Джисон, поглаживая его спину успокаивающими движениями. — Вслух. Каждый удар. Если собьёшься — начнём заново.       Минхо замер. Потом медленно, очень медленно повернул голову, насколько позволяла поза, и посмотрел на Джисона через плечо. В его глазах стояли слёзы — не от страха, не от боли, а от нахлынувших чувств, от того, что это происходит на самом деле, что Джисон наконец-то играет по его правилам.       — Ты серьёзно? — прошептал он, забыв о запрете на слова.       — Абсолютно. — Джисон погладил его по затылку, запуская пальцы в волосы. — Раз, — сказал он, и ладонь опустилась на правую ягодицу — звонко, но не больно, скорее обозначая начало.       — Раз, — послушно повторил Минхо, утыкаясь лицом обратно в столешницу. Голос его дрожал, но звучал отчётливо.       — Два, — Джисон ударил левую ягодицу, чуть сильнее.       — Два, — выдохнул Минхо, вцепляясь в верёвку.       — Три.       — Три…       Каждый удар был чуть сильнее предыдущего, но не настолько, чтобы причинять боль — только чтобы оставлять розовые отпечатки на бледной коже, только чтобы Минхо чувствовал, только чтобы помнил. Минхо считал сбивчиво, иногда срываясь на шёпот, иногда выкрикивая цифры громче, чем следовало.       — …десять, — выдохнул он, когда Джисон остановился, и замер, тяжело дыша.       Джисон провёл ладонями по горящим ягодицам, массируя, успокаивая. Минхо вздрагивал под его пальцами, но не отстранялся — наоборот, подавался назад, ища контакта, ища продолжения.       — Хороший мальчик, — сказал Джисон, наклоняясь и целуя его между лопаток. — Ты хорошо считал. Даже не сбился.       Минхо всхлипнул. Он хотел нормальных прикосновений к себе, хотел почувствовать Джисона внутри.       Он хотел быть хорошим мальчиком для своего папочки.       — Детка, слезь со стола и встань на пол.       Минхо замер, переваривая приказ. Его тело дрожало — от напряжения, от возбуждения, от того, что он не видел Джисона, только чувствовал его руки на своей спине, на горящих ягодицах.       — На пол? — переспросил он тихо, утыкаясь лбом в столешницу.       — На пол, — подтвердил Джисон, убирая руки. — Медленно. Осторожно. Чтобы не упасть.       Минхо начал сползать со стола — неуклюже, потому что руки были связаны над головой, и ему приходилось выгибаться, балансировать, искать опору ногами в скользких носках. Джисон не помогал — стоял рядом, наблюдал, готовый подхватить, если Минхо действительно упадёт, но не вмешиваясь.       — Ты издеваешься, — прошептал Минхо, когда его ноги наконец коснулись пола, и он оказался стоящим на прямых, грудью прижатый к столешнице — Джисон поставил его в такую позу. — Это унизительно.       — Это наказание, детка. — Джисон провёл рукой по его волосам, откидывая их с лица. — Ты хотел наказания — ты его получишь.       Минхо поднял на него глаза. Красные, блестящие, с расширенными зрачками. Он смотрел снизу вверх — связанный, в чужой футболке и кружевных трусах, которые сползли набок, открывая больше, чем скрывали.       Джисон опустился на колени. Пальцы осторожно коснулись кружева трусов. Минхо затаил дыхание, когда ткань опустилась по коже бёдер ниже к лодыжкам.       Губы Джисона коснулись поясницы, и Минхо еле сдержал стон. Он закусил губу так сильно, что выступила кровь, но не издал ни звука. Только дрожал под языком Джисона, когда тот спускался всё ниже, облизывая ягодицы, раздвигая их, добираясь до входа.       — Такой чувствительный, — пробормотал Джисон, проводя языком, и Минхо задрожал крупной дрожью, вцепившись в верёвку так, что побелели костяшки. — Тебе нравится, когда тебя лижут?       Минхо кивнул, не в силах говорить.       — Нравится, когда папочка вылизывает твою маленькую дырочку? — Джисон надавил языком сильнее, проникая внутрь, и Минхо застонал — громко, отчаянно, не в силах сдержаться.       — Тише, — Джисон отстранился ровно настолько, чтобы выдохнуть эти слова прямо в чувствительную кожу, и Минхо вздрогнул, закусывая губу до боли. — Ты забыл правила, детка. Я разрешал тебе стонать?       Минхо мотнул головой, утыкаясь лбом в столешницу. Его пальцы судорожно сжимали верёвку, плечи ходили ходуном, но он молчал — даже когда Джисон снова наклонился и провёл языком по влажному входу, дразня, не проникая, сводя с ума.       — Такой послушный, когда хочешь, — пробормотал Джисон, чувствуя, как Минхо дрожит под ним. — А мог бы быть таким всегда. Но нет — тебе обязательно нужно меня бесить, провоцировать, доводить до ручки.       Минхо всхлипнул — тихо, сдавленно, почти беззвучно. Спина его взмокла, футболка прилипла к лопаткам, и в свете кухонной лампы Джисон видел, как перекатываются мышцы под кожей при каждом движении.       — Ты знаешь, что я с тобой сделаю, если ты ещё раз отправишь мне нюдсы во время пары? — спросил Джисон, проводя кончиками пальцев по позвоночнику, от шеи до копчика.       Минхо помотал головой.       — Я приеду домой, — Джисон наклонился, прикусывая его ягодицу — не больно, скорее обозначая, — и Минхо вздрогнул, но промолчал. — Я приеду домой, заставлю тебя раздеться и встать на колени прямо снаружи входной двери. И ты будешь ждать меня так, сколько я скажу. Даже если соседи будут выходить в подъезд. Даже если кто-то увидит.       Минхо судорожно выдохнул. Его член пульсировал, упираясь в бедро, оставляя влажные следы на коже, но он не смел пошевелиться — только стоял на коленях, прижавшись грудью к столешнице, и слушал.       — Ты понял меня, детка?       — Да, папочка, — прошептал Минхо, и голос его сорвался.       — Что «да»?       — Я понял, папочка. Я буду хорошим мальчиком. Честно. Больше никаких нюдсов на парах. Только когда ты разрешишь.       — И когда я разрешу?       — Когда ты будешь дома, — выдохнул Минхо, и в его голосе прозвучала такая отчаянная надежда, что Джисон не выдержал.       Он наклонился и поцеловал его между лопаток — мягко, почти нежно, в противовес всему, что было до этого.       — Умница, — прошептал Джисон, проводя губами по позвонкам. — Хороший мальчик. Ты можешь быть очень хорошим, когда захочешь.       Минхо всхлипнул — облегчённо, благодарно, и расслабился под его губами, позволяя себе наконец-то выдохнуть. Напряжение уходило из плеч, из спины, из сведённых пальцев, которыми он так крепко сжимал верёвку.       — Папочка, — прошептал он, утыкаясь лбом в столешницу. — Папочка, можно мне… можно я…       — Что, детка?       — Можно я кончу? Пожалуйста. Я больше не могу терпеть.       Джисон провёл рукой по его бедру, чувствуя, как дрожит кожа под пальцами, как напряжены мышцы, как Минхо буквально вибрирует от сдерживаемого желания.       — А ты заслужил? — спросил он тихо.       — Да, — выдохнул Минхо. — Я был хорошим. Я молчал. Я считал. Я всё делал, что ты сказал. Пожалуйста, папочка.       — Ложись на стол.       Минхо не заставил себя ждать. Он развернулся так резко, что чуть не поскользнулся носками на полу, и снова забрался на столешницу — на этот раз спиной вниз, глядя на Джисона снизу вверх. Руки всё ещё были связаны над головой, притянуты к ножке стола, и эта поза делала его беззащитным, открытым, полностью подчинившимся.       — Так, папочка? — спросил он, облизывая пересохшие губы.       — Так, — Джисон навис над ним, проводя ладонями по внутренней стороне бёдер, раздвигая их шире. — Хороший мальчик. Ты заслужил награду.       Минхо всхлипнул — облегчённо, благодарно — и откинул голову назад, открывая длинную шею. Джисон наклонился, поцеловал его кадык, спустился ниже, к ключице, к груди, к соску, который напрягся от холода и возбуждения.       — Пожалуйста, — прошептал Минхо, выгибаясь навстречу. — Пожалуйста, папочка. Я больше не могу.       — Терпи, — Джисон лизнул сосок, прикусил, услышал сдавленный стон и отстранился. — Ты хотел наказания. Получи наказание.       — Пожалуйста… Мне нужно. Я хочу тебя внутри. Хочу, чтобы папочка кончил в меня. Папочка, ты же дашь своей детке свою сперму?       Джисон замер, нависая над Минхо, чувствуя, как каждое слово врезается в него, как удар хлыста. Минхо смотрел снизу вверх — связанный, раскрасневшийся, с мокрыми дорожками слёз на висках, с приоткрытыми губами, с глазами, в которых не осталось ничего, кроме желания и мольбы.       — Ты просишь сперму, детка? — голос Джисона сел до хрипоты.       — Да, папочка, — выдохнул Минхо, выгибаясь на столешнице, подавая бёдра навстречу. — Всю. Всю, что у тебя есть. Я хочу чувствовать тебя внутри. Хочу, чтобы ты наполнил меня.       Джисон провёл рукой по его животу — влажному, горячему, с дорожкой тёмных волос, уходящей вниз, туда, где член Минхо стоял твёрдый, пульсирующий, с прозрачной каплей на головке.       — Ты такой грязный, — прошептал Джисон, обводя большим пальцем головку, собирая смазку, и Минхо застонал — громко, не сдерживаясь, забыв о правилах. — Такой грязный мальчик для своего папочки.       — Только для тебя, — Минхо дёрнул бёдрами, пытаясь потереться о его руку, но Джисон убрал ладонь, оставляя его ни с чем. — Папочка, пожалуйста…       — Пожалуйста — что?       — Пожалуйста, трахни меня. Сейчас. Я больше не могу ждать.       Джисон выпрямился, расстегнул джинсы, стянул их вместе с боксерами. Член давно стоял, твёрдый, налившийся, с влажной головкой. Минхо смотрел на него голодными глазами, облизывая губы, и его зрачки были такими расширенными, что радужки почти не было видно.       — Ты хочешь этого? — спросил Джисон, проводя рукой по своему члену, медленно, дразняще, глядя Минхо в глаза. — Хочешь, чтобы я вошёл в тебя?       — Да, — выдохнул Минхо, дёргаясь в верёвках. — Да-да-да. Пожалуйста.       — А ты точно заслужил?       — Я был хорошим, — Минхо заговорил быстро, сбивчиво, почти истерично. — Я молчал, я считал, я делал всё, что ты сказал. Я был очень хорошим мальчиком, папочка. Самым хорошим. Пожалуйста, поверь мне.       — Я верю, — тихо сказал Джисон, наклоняясь и целуя его в лоб. — Ты был очень хорошим мальчиком, детка. Ты заслужил награду.       Он выпрямился, взял Минхо за бёдра, приподнимая, заставляя согнуть ноги в коленях и упереться ступнями в край столешницы. Чёрные носки скользили по дереву, и Минхо пришлось напрячь мышцы, чтобы удержаться.       — Не двигайся, — приказал Джисон, нанося смазку на пальцы, потом на свой член. — И не закрывай глаза. Я хочу видеть, как ты смотришь на меня, когда я вхожу в тебя.       Минхо кивнул, широко распахнув глаза. Он смотрел на Джисона — на его лицо, на его руки, на его член, который приближался к нему, и дышал часто-часто, как загнанный зверь.       — Смотри на меня, — повторил Джисон, приставляя головку ко входу. — Смотри.       Он вошёл медленно — мучительно медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как горячие стенки сжимаются вокруг него, как Минхо дрожит под ним, как его дыхание сбивается, как глаза наполняются слезами — не от боли, от переизбытка ощущений.       — Папочка, — прошептал Минхо, когда Джисон вошёл до конца и замер, давая им обоим привыкнуть. — Папочка, я чувствую тебя. Ты внутри меня. Так глубоко.       — Всё ещё недостаточно глубоко, — Джисон наклонился, почти ложась на Минхо, чувствуя, как тот выгибается под ним, ища большего контакта. — Я хочу быть ещё глубже. Я хочу, чтобы ты чувствовал меня внутри даже после того, как я выйду.       — Буду, — выдохнул Минхо. — Я всегда тебя чувствую. Даже когда тебя нет рядом. Ты внутри меня. Всегда.       Джисон начал двигаться — медленно, глубоко, чувствуя, как Минхо под ним превращается в сплошной комок нервов, как его пальцы сжимают верёвку, как губы шевелятся, беззвучно выкрикивая что-то, похожее на молитву.       — Так хорошо? — спросил Джисон, чувствуя, как Минхо сжимается вокруг него в такт каждому толчку.       — Да, — выдохнул Минхо, запрокидывая голову, открывая длинную шею. — Да, папочка, так хорошо… не останавливайся… пожалуйста…       — Не остановлюсь, — пообещал Джисон, ускоряясь. — Ты хотел наказания? Ты его получишь. Я буду трахать тебя, пока ты не забудешь, как тебя зовут. Пока не забудешь, как отправлять мне нюдсы во время пар. Пока не останется ничего, кроме меня.       — Уже, — всхлипнул Минхо, выгибаясь навстречу каждому толчку. — Уже ничего, кроме тебя. Только ты. Всегда только ты.       Джисон наклонился и поцеловал его — жадно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Минхо ответил, насколько позволяли ему связанные руки — выгибаясь, кусая губы, втягивая язык, и стонал в рот Джисона так отчаянно, так сладко, что у Джисона темнело в глазах.       — Я близко, — прошептал Минхо, когда они оторвались друг от друга. — Папочка, я сейчас…       — Кончай, — разрешил Джисон, чувствуя, что сам уже на пределе. — Кончай для меня, детка. Хочу видеть, как ты кончаешь от моего члена.       Минхо кончил с криком — громко, отчаянно, содрогаясь всем телом. Его член пульсировал, оставляя белую полосу на футболке Джисона, на собственном животе, на столешнице. Внутренние мышцы сжимались вокруг Джисона с такой силой, что он не выдержал и последовал за Минхо, кончая глубоко внутри, чувствуя, как мир взрывается миллионом осколков.       Он рухнул на Минхо, тяжело дыша, и какое-то время они просто лежали — мокрые, обессиленные, счастливые. Минхо гладил его по спине слабой рукой — насколько позволяла верёвка — и довольно улыбался.       — Джисон, развяжи меня. Руки затекли, и верёвка натёрла.       Джисон приподнялся на локтях, моргнул, возвращаясь из послеоргазменного тумана в реальность. Минхо под ним выглядел растрёпанным, мокрым, невероятно довольным — но запястья и правда покраснели, и верёвка впилась в кожу сильнее, чем следовало.       — Чёрт, — выдохнул Джисон, отстраняясь и начиная возиться с узлом. — Почему ты сразу не сказал?       — А когда мне было говорить? — Минхо усмехнулся, но в голосе слышалась усталость. — Ты меня трахал, я кончал, потом ты кончал, потом ты на меня рухнул. График плотный, папочка.       — Заткнись.       — Сам заткнись и развязывай быстрее, у меня руки сейчас отвалятся.       Джисон наконец справился с узлом, стянул верёвку с покрасневших запястий и сразу принялся массировать их — осторожно, круговыми движениями, возвращая кровообращение. Минхо шипел, но не отстранялся, только смотрел на Джисона из-под полуопущенных ресниц.       — Больно? — спросил Джисон.       — Немного, — признался Минхо. — Но оно того стоило.       — Ты идиот.       — Твой идиот, — Минхо потянулся и чмокнул его в подбородок. — И вообще, это ты меня связал, так что не жалуйся.       Джисон вздохнул, помог Минхо сесть, стянул с него футболку — мокрую, в пятнах спермы — и вытер ею живот Минхо, потом свой. Минхо смотрел на это с ленивым интересом, болтая ногами в чёрных носках.       — Футболку жалко, — сказал он, когда Джисон бросил её в угол. — Твоя была. Любимая.       — Куплю новую.       — Такую же?       — Лучше.       — Папочка сегодня щедрый, — Минхо улыбнулся и обвил руками его шею, притягивая к себе. — Сначала наказал, теперь обещает футболку. Может, ещё и массаж сделаешь? А то спина затекла на этом столе.       — Ты издеваешься?       — Немного. Но массаж бы не помешал. А футболку так-то постирать можно, дурак.       Джисон закатил глаза, но всё же помог Минхо слезть со стола, подхватил под локоть, когда тот пошатнулся — ноги затекли от долгого стояния на коленях. Минхо прижался к нему, утыкаясь носом в плечо, и глубоко вздохнул.       — Спасибо, — сказал он тихо, совсем не тем тоном, которым только что просил массаж.       — За что?       — За то, что согласился. За то, что не испугался. За то, что… ну, за всё.       Джисон поцеловал его в макушку и повёл в душ.       Под горячей водой Минхо быстро пришёл в себя. Он стоял, прижавшись спиной к груди Джисона, пока тот намыливал его плечи, и довольно жмурился, как кот на солнце.       — Надо поесть сейчас. И спать ляжем. Я устал. Ты из меня всю душу вытрахал.       Джисон улыбнулся и выдавил на голову Минхо шампунь.       — Рамен уже остыл.       — Разогреем.       Через двадцать минут они сидели на диване и ели разогретый рамен, к которому Джисон быстро пожарил фарш и овощи.       Минхо сидел, поджав ноги, и дул на горячую лапшу, свесившись почти до самого пола. Джисон смотрел на него и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё несколько часов назад он сидел на лекции, пытался делать заметки и ругался про себя на Минхо за откровенные фото. А теперь они вместе едят рамен на диване, и Минхо трётся носом о его плечо, как кот.       — Вкусно, — сказал Минхо, отправляя в рот очередную порцию лапши. — Ты хорошо готовишь. Для парня, который ест только доставку.       — Я умею готовить, просто ленюсь.       — А для меня не ленишься?       Джисон посмотрел на него. Минхо смотрел в ответ — усталый, сонный, но довольный, с капелькой соуса в уголке губ.       — Для тебя — нет, — признал Джисон, вытирая эту капельку большим пальцем. — Для тебя я готов даже рамен в час ночи.       — Сейчас десять, — заметил Минхо.       — Для тебя я готов даже рамен в десять вечера.              Минхо улыбнулся — тепло, по-настоящему, не наигранно — и снова уткнулся в тарелку.       Они доели молча. Минхо первым отставил пустую миску и потянулся, разминая затёкшие плечи. На запястьях всё ещё виднелись красные полосы от верёвки, и Джисон, заметив это, помрачнел.       — Надо было мягче, — сказал он, беря Минхо за руку и рассматривая следы.       — Нормально, — Минхо пожал плечами и попытался выдернуть руку, но Джисон не отпустил. — Джисон, правда, нормально. Не больно. Даже приятно было.       — Приятно, когда верёвка натирает?       — Приятно, когда ты меня связываешь, — поправил Минхо, и в его голосе снова появилась привычная игривость. — А следы — это так, детали. Главное, чтобы ты был рядом.       Джисон поднёс его запястье к губам и поцеловал — сначала одно, потом другое. Минхо замер, перестал дышать, глядя на него широко раскрытыми глазами.       — Ты чего? — прошептал он.       — Целую, — ответил Джисон, не поднимая головы. — Это разрешено?       — Разрешено, — выдохнул Минхо. — Даже очень.       Джисон поцеловал ещё раз — в ладонь, потом в каждый палец, чувствуя, как Минхо вздрагивает от этих прикосновений, таких нежных в сравнении с тем, что было на кухне.       — Стол, кстати, хороший.       — Очень, — усмехнулся Джисон. — Крепкий, надёжный.       — И главное — не скрипит, — добавил Минхо, довольно потягиваясь на диване. — В отличие от кровати.       — Кровать тоже пора поменять.       — Поменяем. А сейчас пошли спать.       Джисон кивнул, забирая у Минхо пустую тарелку и ставя её на журнальный столик. Минхо уже потянулся к нему, обхватывая за шею и прижимаясь всем телом — усталым, расслабленным, пахнущим карамелью и их общим гелем для душа.       — Ты ленивый, — сказал Джисон, подхватывая его под ягодицы и заставляя обхватить ногами талию. — Не мог сам дойти?       — Мог, — Минхо уткнулся носом ему в шею, — но не хочу. Ты тёплый. И пахнешь вкусно.       — Я пахну раменом.       — И мной, — добавил Минхо, потираясь щекой о его плечо. — Ты всегда пахнешь мной после того, как мы… ну, ты понял.       — Ты пахнешь мной, — возразил Джисон, внося его в спальню и аккуратно опуская на кровать. — Потому что я внутри тебя был. Глубже, чем рамен.       — Фу, как пошло, — фыркнул Минхо, но улыбнулся, откидываясь на подушки и глядя на Джисона сонными глазами. — Раздевайся и ложись. Мне холодно без тебя.       Джисон стянул футболку, домашние шорты, боксеры и забрался под одеяло. Минхо сразу придвинулся к нему, прижимаясь спиной к груди, и Джисон обнял его, чувствуя, как расслабляется тело под его руками.       — Так хорошо, — прошептал Минхо, накрывая ладонь Джисона своей и переплетая пальцы. — Надо так чаще делать.       — Надо. — Джисон поцеловал Минхо в макушку. — Спокойной ночи, Минхо.       — Спокойной ночи, Джисон.       Минхо уже не ответил — он спал, расслабившись в руках Джисона, и его дыхание было ровным, спокойным, безмятежным. Джисон смотрел на его лицо — расслабленное, умиротворённое, без привычной маски игривости или вызова. В свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь неплотно зашторенное окно, Минхо выглядел почти нереальным — красивым, хрупким, чужим и одновременно самым родным человеком на свете.       «Как ты это делаешь?» — подумал Джисон, проводя пальцами по его волосам. — «Как ты умудряешься быть всем для меня? И бесить, и смешить, и заставлять сердце биться быстрее. Как?»       Минхо что-то пробормотал во сне, прижимаясь ближе, и Джисон улыбнулся, утыкаясь носом в его макушку. Карамель. Даже после душа от него пахло карамелью — или это уже Джисону казалось, что этот запах въелся в его рецепторы навсегда?       Он закрыл глаза, чувствуя, как сон накрывает его тёплой волной. Руки Минхо всё ещё лежали поверх его ладони, пальцы были переплетены, и это ощущение — соединения, близости, «мы вместе даже во сне» — было таким правильным, что Джисону захотелось запомнить его навсегда.       — Я люблю тебя, — прошептал он в темноту, зная, что Минхо не слышит. — Очень сильно люблю. Даже когда ты меня бесишь. Даже когда присылаешь нюдсы на парах. Даже когда сводишь с ума.       Минхо вздохнул во сне и улыбнулся — чуть заметно, уголками губ, будто услышал. Джисон поцеловал его в висок и провалился в сон.       Утро началось с того, что Минхо ткнулся носом ему в щёку и громко выдохнул.       — Ты храпел, — сказал он, когда Джисон открыл глаза.       — Я не храплю.       — Храпел. Минут десять назад. Я проснулся, потому что ты издавал звуки, похожие на работу старого трактора.       — Врёшь.       — Вру, — Минхо улыбнулся — сонно, довольно, и потянулся, разминая затёкшие плечи. — Но ты всё равно храпишь. Просто не так громко.       Джисон хотел возразить, но Минхо уже вскочил с кровати и босиком потопал на кухню, на ходу натягивая его футболку — ту самую, которую вчера измазал, но, видимо, успел закинуть в стирку, потому что от неё пахло кондиционером и утром.       — Минхо, давай сегодня будем просто отдыхать.       Минхо обернулся к нему. Во взгляде промелькнуло что-то непривычное — нежность? любовь?       — Просто отдыхать? — Минхо прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Футболка Джисона висела на нём мешком, открывая ключицы и длинную шею, на которой Джисон заметил свежий след от поцелуя — свой, вчерашний. — Ты умеешь просто отдыхать, Хан Джисон?       — Умею, когда есть с кем.       — О-о-о, — Минхо приподнял бровь, и в его глазах заплясали привычные чертики. — Папочка сегодня романтичный. Это из-за того, что он вчера хорошо вытрахал свою детку?       — Это из-за того, что я люблю тебя, идиот ты невыносимый.       Минхо рассмеялся — звонко, искренне, запрокидывая голову, и в этом смехе было столько счастья, что Джисон невольно улыбнулся в ответ. Он откинулся на подушку, наблюдая, как Минхо возвращается к кровати, осторожно ложится рядом.       — Доброе утро, Джисон.       Голос Минхо прозвучал так мягко, в нем было столько любви и той самой нежности, что Джисон чуть не заплакал.       — Доброе утро, Минхо. Расскажи, как прошла твоя неделя.       Минхо на пару секунд задумался, приоткрыв рот. А потом улыбнулся, робко, как умел только он, когда прекращал притворяться, и тихо начал:       — Я видел бездомную белую кошку…       Джисон посмотрел на него, красивого, взъерошенного, похожего на кота, и понял, что никогда не сможет его оставить. И улыбнулся.