Часть 1. Дикарь.

      Ночью лил дождь. Я понял это, когда проснулся от ощущения, как влажная подстилка холодила ногу. Хоть я и обустроил спальное место в нише, под каменным навесом, все-таки в постель прилично натекло. Просыпаться во влажных штанах и брэ та еще радость. Огласив окрестности парочкой проклятий в адрес этого утра и своего положения, я нехотя поднялся, оттащил подстилку сушиться на солнечную прогалину, взял ведро и поплелся к роднику за свежей водой — необходимость умыться и приготовить себе примитивную похлебку никто не отменял. От того, что мокрая штанина противно и холодно липла к ноге, сильнее хотелось отлить.       Не дойдя до ручья метров двадцать, я отставил ведро в сторону и встал у ближайшего дерева справить нужду. Опять в уме начал подсчитывать, сколько у меня грошей и сколько осталось накопить. От поденщика мясника Иржика я узнал, что свадьба пройдет через неделю. Хорошо, что с приглашением уже всё улажено. Хвост сказал, что надо лишь представиться Альбертом из Ронова, троюродным кузеном невесты, и меня пропустят, как и моего сопровождающего. Надеюсь, что он не врет. Интересно, я уже рассчитался с ними за лук, тесак, снаряжение обловщика и приглашение, или еще нет? Надо бы пойти проверить условленное место и шкуры. Я подхватил ведро и продолжил путь к ручью. По моим прикидкам, на более-менее достойный наряд уже должно набраться с лихвой, но остается еще Индро. Ему тоже надо что-нибудь купить. А еще найти этого непутевого, неблагодарного, неотесанного деревенщину. При мысли об Индро я снова разозлился и пнул с досады попавшуюся на пути ветку.       Дойдя до родника, я первым делом опустился на камни, зачерпнул прохладную чистую воду и плеснул себе в лицо несколько раз. На свои руки старался не смотреть. Это было печальное зрелище. Как только это все закончится, придется оттирать щетками эту въевшуюся черноту, смягчать мозоли, порезы и царапины маслами и мазями. В тех условиях, в которых жил я, исправить это было невозможно. При том, что я ненавижу ковыряться в кишках, желудках и прочем ливере животных, стараясь брать только самые ценные внутренности, все равно грязной работы не избежать. Сейчас я был один, как перст, и некому было перепоручить тошнотворную работу по разделке туши и снятию шкуры, оставив себе только приятное — охоту.       Наполнив ведро, я потащился обратно в лагерь. В который раз за последние две недели мне пришли на ум эти проклятые мешки с мукой? Два-три мешка, пан Птачек! Неужто это было так сложно? Перетащить пусть даже три мешка от телеги до кладовки корчмы? Нет, не сложно. Но на кону стояла честь. Честь нищего пана в разбойничьих обносках. Смешно. А сколько весил тот олень, которого я забил два дня назад и тащил до своей стоянки по ощущениям больше часа, выбиваясь из сил и обливаясь потом? Как четыре мешка с мукой, не меньше. А потом пришлось его потрошить и обдирать, валясь от усталости. А потом еще упаковать мясо и отнести к дубу с дуплом на краю Копанинского леса, а еще растянуть шкуру на просушку, потому что очень нужны деньги, и приходится платить долг шкурами Хвосту с Пиявкой, а оленья шкура идет дороже всего. Как мог, отгонял от себя мысль о том, что Индржих, возможно, был прав, что я сам себя загнал в эту яму. Нет уж, я должен доказать ему, доказать себе… Он столько мне наговорил тогда. Но я не никчемный, мной можно гордиться! И я сам буду гордиться тем, как всё провернул, и тебя заставлю, наглец неблагодарный! Надо успокоиться, надо прийти в себя.       Нет, решил я, больше оленей бить не буду. Они очень тяжелые, к черту это всё. Денег хватит, надеялся я, должно хватить.       Наскоро перекусив сомнительным варевом из грибов, кореньев и засоленных на ночь заячьих потрохов, я начал обдумывать планы на день. Чем заняться сегодня — охотиться или отправиться в Тросковице к портному, наконец-то выбрать наряд на свадьбу. Настроение было мрачное. Из приятного только одно — мокрая штанина высохла прямо на теле и уже не раздражала так сильно, как раньше. Но зуд по всей коже это никак не успокаивало. Хотя я старался как-то обмываться из ведра по вечерам, обтираться намоченными в воде повязками, все же отсутствие купален угнетало меня с каждым днем всё больше. Я знал, что купальни были в Желееве, но топать туда и обратно от моего временного места жительства заняло бы, наверняка, целый день. А также лишние траты только вредили в осуществлении моих планов. Как же не хватало коня! Я был натурально привязан к этому чертову лесу, оторван от мира, от людей, порой хотелось выть от одиночества. Вечерами мне было особенно худо. Пару раз я ловил себя на том, что бормотал: «Индро, друг мой, сходи за вином в корчму». И тут же пугался сам себя, напоминая, что я здесь один, что нет никакого Индро. И никого нет, кроме бессловесных тварей, да и те шугались моего становища, провонявшего кровью, смертью и дерьмом.       Я даже готов был бы общаться с Пиявкой, и с Иржи, но мы почти не пересекались. Сдал товар в условленном месте — получил монеты на следующее утро. Или ничего не получил — в случае с людьми Хвоста. Я уже взял всё своё авансом. Раз в три-четыре дня я дожидался Иржика, чтобы попросить его принести из «города», как я уже начинал называть Тросковице в виду своего стремительного одичания, полезные мелочи и нормальную человеческую еду — мыло, гребень, соль, перец, хлеб, овощи, фрукты и вино. Но не мясо. От запаха свежины меня уже подташнивало, но все равно приходилось есть мясное, оставляя себе что похуже — кости, хрящики, иногда подчеревок, чтобы потушить или отварить. Всё лучшее необходимо пускать в продажу, быстрее выберусь из своего незавидного положения. В лесу кроме дичи и лепиоты разжиться было особенно нечем. Да я и не пытался пробовать разнообразить свой рацион, боясь случайно отравиться неизвестными растениями и грибами.       От вина, заказанного лишь раз, настолько отвык, что пара глотков опьянила меня. Но я все равно выдул всё, что принес Иржик, а наутро раскалывалась голова, расплывалось в глазах, и дичи я добыл меньше всего. Отставить вино, напьюсь на свадьбе, так я решил. Сначала дело, потом развлечение. И в купальню схожу потом, отмою многодневную грязь и перетрахаю всех девок, которые там имеются. Может даже всех вместе. Эх, пан Птачек, ну что за мысли у тебя? «Все, что тебя волнует — шлюхи и бухло!» Проклятый Индржих, опять ты залез мне в голову и долбишь в висок! К черту тебя, к черту купальни.       Если прекратить охоту на оленей, что в итоге остается? Зайцы, косули и лани. Увы, это приносит меньше денег, но зато и таскать в лагерь такую дичь легче, и разделывать быстрее. От охоты на кабанов пришлось отказаться в самом начале, когда подстреленный мною вепрь внезапно вскочил и ринулся на меня. Наверное, чудо спасло меня тогда, я инстинктивно отскочил в сторону и бросился бежать. Пока раненый зверь разворачивался на второй заход, чтобы убить меня, я обнаружил старое ветвистое дерево, на которое взлетел в мгновение ока от страха смерти, придавшего мне сил и ускорения. Пока я сидел на дереве и трясся, пока кабан бродил под ним, толкаясь в ствол загривком, злобно похрюкивая, опять вспоминался несносный Индржих с его «на кабанов ходят с копьями, пане». Ловчий, курва, недоделанный. А впрочем, он что-то там говорил, дескать Дивиш его взял ловчим в Тальмберг, аккурат перед захватом крепости. Правду говорил или солгал, кто теперь разберет? Только у Дивиша спрашивать. Индржиху соврать, как два пальца обоссать, не верю я его словам, не хочу верить. Всё ложь, наглая неприкрытая ложь, из зависти и попыток оправдать свои ошибки и свою бесполезность. Я заставлял себя злиться на Индро, ненавидеть его и проклинать. Ибо только это придавало мне сил хоть что-то делать. Каждое утро, отрывая себя от жесткой подстилки одной мыслью: «Давай, Яне, поднимай ленивую задницу, ты должен ему доказать. Он должен увидеть, он должен узнать. Он должен быть посрамлен. Только ты сможешь выполнить задачу, только ты его проведешь на свадьбу и достучишься до Бергова».       С тем кабаном в итоге вышло удачно. Стрела пробила какую-то жилу, и он постепенно истек кровью, даже далеко уйти не успел из-под дерева, на котором я сидел. С трудом дотащив тушу до лагеря, разделав на мясо и растянув шкуру на пялках, я успокоил колотящееся сердце, но решил на будущее с кабанами в одиночку не связываться. Без коня, без собак, без помощи даже такого непутевого оруженосца, как Индржих, еще одна встреча может закончиться очень плачевно.       После завтрака я проинспектировал свой тайник, пересчитал свое имущество, которое составляло уже 437 грошей, решил, имеет смысл сделать вылазку к портному в Тросковице. По моим подсчетам должно хватить на двойной комплект — пару пурпуэнов или дублетов, две пары штанов, кожаных туфель, пояса и, возможно, капюшоны для пущей красоты, если хватит денег. В конце концов, если мне будет недоставать какой-нибудь суммы, я буду примерно представлять, сколько еще предстоит набить дичи, зато большая часть готовой одежды будет лежать в коробе и ждать своего часа.       Кое-как вымыв котелок и глиняную тарелку с ложкой остатками воды в ведре, я как можно тщательнее обтер себя, скинул охотничий пурпуэн со следами крови и грязи и переоделся в потрепанный, но довольно презентабельный жупан, чтобы портной не выставил меня за дверь, как только я ее открою. Постарался даже очистить то разваливающееся недоразумение, что я называю башмаками. В лесу главное, чтобы дырок в подметках не было, но в селе могут снова принять за оборванца, и что еще хуже — вспомнить, как я в колодках стоял, представляя собой посмешище для деревенщин. Расчесываться наощупь было сложно, а всю воду из ведра я уже израсходовал — даже в отражение посмотреться не получилось, так что понадеявшись, что теперь-то выгляжу прилично, пусть всё ещё не как пан, но как добропорядочный горожанин, я решил отправиться на вылазку. Кроме кошеля и тесака захватил с собой мешок, в котором еще не носил дичь — надо же в чем-то донести одежду и не испачкать в какой-нибудь мерзости.       По пути я решил сделать небольшой крюк и наведаться на условленное место, куда приходили мои приятели забирать шкуры. К моему удивлению, в небольшом земляном углублении, замаскированном дерном и ветками, на месте были все шкуры, которые я относил сюда вчера утром — десяток заячьих, шесть шкур косули и одна оленья. Рога тоже лежали здесь же, под шкурами. Очень странно, по моим расчетам ребята Хвоста должны были забрать «товар» вчера. Они всегда наведывались на нашу полянку каждые три дня. Может быть, я долг уже выплатил? Но даже если так, глупо было не забрать шкуры, которые уже приготовлены для отправки. Сам, конечно, я к ним это всё не понесу, их лагерь где-то в Нижнем Семине, да еще за Небаковским прудом, с ума сойти, как далеко топать на своих двоих. Наверняка они извозчика нанимают, а может у них лошади есть. Нет, я точно не потащусь туда. Хотя, Пиявка говорил, что где-то на Видлакском пруду живет некий кожевенник, который не спрашивает, откуда взялись шкуры да рога, сами-то они не могут продавать это местным. Но ладно, со шкурами разберемся позже, на обратном пути загляну.       Если будут лежать на месте, заберу обратно. Пускай сами приходят, я добром разбрасываться не намерен.       Дорога до Тросковице заняла у меня немало времени, приходилось огибать холм с титанической крепостью на вершине, обходить большие дороги, стараясь не попадаться лишний раз на глаза местным жителям. Хвост сразу объяснил мне, что работа наша опасная, если поймают — убьют на месте или повесят, как пить дать. Но я же пан, кто меня повесит? Пану Бергову я всё объясню, когда встречусь с ним, извинюсь за битую без спроса дичь, да предложу компенсацию. Шляхтич шляхтича завсегда поймет. Но до той поры лучше мне поберечься. Вот и деревня показалась. Лавку мясника я обошел стороной, ни к чему нам с ним лишний раз встречаться. Если надо что, через поденщика передаст. А вот и мастерская портного.       Я зашел внутрь с некоторой неуверенностью. Вдруг я все равно выгляжу, как оборванец? Я ведь даже не мог никого попросить оглядеть меня со стороны. Но портной на удивление был приветлив.       — Слава Господу нашему Иисусу Христу! — с улыбкой поприветствовал он.       — Слава вовеки, — отозвался я.       — Чем могу быть полезен, пане? Бартошек, к вашим услугам.       — Альберт из Ронова, к вашим, — по возможности неразборчиво проговорил я, — третьего дня приехал к кузине на свадьбу. Да вот обоз наш подвергся по дороге нападению, кое-какие вещи пострадали. Вот зашел к вам подобрать новый наряд.       — С удовольствием, пане, с большим удовольствием. Какие цвета предпочитает пан? Сейчас мы всё подберем, — засуетился Бартошек. К счастью, либо он не помнил мое позорное выступление в колодках, либо вовсе не видел.       — Предпочитаю золотой и зеленый. Но если таких нет, могу довольствоваться и другими, к примеру, черным. Покажите, что есть.       Бартошек выкладывал на прилавке дублеты, пурпуэны, жупаны разных цветов, демонстрировал пояса и штаны, тараторил без умолку о тканях и красителях. После нескольких примерок, я выбрал симпатичный желтый пурпуэн, мягкие кожаные башмаки и штаны с подвязками пурпурного цвета. За штаны пришлось прилично переплатить, ведь Бартошек все уши мне прожужжал, какой это редкий цвет, и какие дорогие красители его дают, и как восхитительно я во всём этом наряде выгляжу. Для вящей убедительности он предъявил мне мутноватое медное зеркало, в которое я с жадностью начал разглядывать сам себя.       Наряд сидел на мне неплохо, весьма неплохо, а вот с лица я как-то сильно осунулся, обзавелся тенями под глазами, щетиной зарос, хоть и пытался кое-как через день-два скрестись ножом по утрам, но выходило это неряшливо, клочками. Перед свадьбой обязательно надо зайти к цирюльнику, подстричься и выбриться, как следует. В этом золотистом пурпуэне и пурпурных штанах… я должен выглядеть лучше всех! Хотя сам не понимал, для чего мне это. Неужто я в черных или красных штанах буду выглядеть хуже? И мысль пришла сама: «Индро». Я хочу, чтобы он меня увидел. Хочу, чтобы оценил, как я выгляжу. Хочу, чтобы восхищался, завидовал, досадовал, ощущал свою вину… Да, черт возьми, я хочу, чтобы он меня увидел и почувствовал хоть что-нибудь! И в сердце нехорошо кольнуло. Почему мне так хочется произвести на него впечатление? Какое мне есть до этого дело? Почему я беспокоюсь о том, что подумает обо мне этот один-единственный человек? Я должен заботиться скорее о том, как меня воспримет Бергов и этот напыщенный индюк камергер Ульрих, который настолько немыслимо обошелся со шляхтичем!       Да, в первую очередь я наряжаюсь для Бергова, и для тех панночек, которых встречу на свадьбе. Может быть даже посчастливится улучить момент и уединиться с одной из них. А что касается Индро… О нем я тоже позабочусь. Придется позаботиться, ведь сам он вряд ли способен, балбес.       — А что, пан Бартошек, скажите, не заходил ли к вам в лавку на днях юноша примерно моего возраста, русый, статный такой, крепкий, но одетый как оборванец или разбойник?       — Что вы, пане. Ко мне только приличные люди ходят! Оборванцев я сразу выставляю вон. Хотя, они бы не посмели зайти. У них и денег-то таких нет, чтобы купить что-то приличное. А это кто, приятель ваш? Вы разве не говорили, что на свадьбу приехали?       — Нет-нет, вовсе не приятель, — поспешно поправился я. Вот, действительно, чуть не испортил всю свою легенду. — Один из тех разбойников, что напали на наш обоз, так выглядел. Вот я и решил спросить, вдруг его видели в Тросковице.       — Упаси Бог, — Бартошек перекрестился. — Разбойники нас стороной обходят. Вы, пане, если что на мельнице в Семине спросите, такой сброд там околачивается. Или в цыганском таборе у Вежицкого пруда. Да ещё половцы, с которыми наши местные драку затеяли неделю назад. Но тех мы быстро отвадили к нам ходить. Парнишка соседский из Тахова помог с ними сладить, дай Бог ему здоровья.       Я кивнул и изобразил заинтересованность, хотя цыгане и половцы меня заботили мало. Разве что только в том смысле, чтобы случайно не встретить их на пустой дороге. Я отобрал дополнительно к своим вещам еще один набор из пояса, штанов и башмаков, надеясь, что правильно представляю себе параметры Индржиха. Как будто это должно подойти. Но вот дублеты и пурпуэны, разложенные на прилавке, меня не устраивали. Одни казались слишком узкими, другие слишком широкими, третьи не нравились цветом или грубой тканью, я мысленно представлял их на Индржихе и морщился. Точно такой же пурпуэн, но другого цвета отмёл сразу, не хочу, чтобы мы с Индро выглядели, как близнецы.       — Сколько с меня за это, мастер? — спросил я, указывая на кучу вещей, сложенных на лавке.       — 380 грошей за всё, только для вас, — тут же отчеканил Бартошек.       Плохо дело. Для покупки чего-то приличного оставалось всего 57 грошей.       — Может быть, за 350 сторгуемся?       — 370, и ни грошем меньше.       — С радостью куплю за 360.       — 365, мое последнее слово, и на сей раз окончательно, пане. Либо берешь за 365, либо расходимся.       — Беру, — выдохнул я. 72 гроша — не самый плохой остаток. Если что, пара «мясных» дней, и заработаю ещё на наряд для Индро. — Скажи, пан Бартошек, это всё, что у тебя есть? Неужели больше никакой одежды на праздничный выход?       — Есть одна вещица, — заговорщически подмигнул Бартошек, и даже понизил голос, будто собирался продать мне что-то незаконное или ворованное. — Совершенно изумительная. Но боюсь, у пана не хватит на нее грошей. Она по карману только панам с горы, из Троски. Для них и держу, вдруг кто-то выкупит. А так, давно вернул бы в Кутна-Гору. Заказывали для молодого пана Семина, жениха, пару дублетов на выбор. Я не сомневался, что выбрали тот, что дешевле.       — Показывай давай, — нетерпеливо сказал я, поскольку Бартошек только тараторил и ничего не доставал. — Я сам решу, по карману мне или нет.       Бартошек достал из шкатулки ключ и полез в шкаф, бубня уже оттуда:       — Семинские паны не самые зажиточные. Я бы сказал, что денег у них кот наплакал, а тут эта разорительная свадьба. Дрозд больше оплачивает, но даже он не захотел раскошелиться на этот дублет для Ольдржиха.       С этими словами портной встряхнул свернутый дублет и разложил на прилавке. От неожиданности я замер. По правде говоря, думал, он просто хвастает и набивает цену. Но это на самом деле было нечто: узорчатая парча с искусной вышивкой золотой нитью по подолу и манжетам, какого-то изумительно глубокого синего оттенка, немедленно вызвавшая из памяти глаза Индржиха. Он предстал передо мной будто наяву в этом дублете и почему-то в венке из васильков и ромашек. От этой картины у меня в голове помутилось и сердце подпрыгнуло к горлу, забившись, как сумасшедшее. «Да, в этом наряде Индржих затмит не только жениха, но и невесту», — решил я и тут же одернул себя, что за глупости я выдумываю? Дублет как дублет, и Индро в нем будет выглядеть сносно.       — Сколько? — хрипло выдохнул я, сглатывая густую слюну.       — Четыреста, пане.       Я мысленно взвыл. Будь я в Ратае, взял бы не торгуясь, но сейчас… Откуда у меня такие деньги? Осталось всего 72 несчастных гроша, собрать еще более трехсот монет до свадьбы? Это вообще реально? И ту сумму-то я копил более двух недель. «Разве что… разве что…» — судорожно размышлял я, — «за шкурами так и не придут. И если я буду бить оленей… хотя бы по паре в день… Мясо и шкуры, и рога…»       — Почему так дорого?       — Дорогая парча, пане. И очень дорогой краситель. Смесь вайды с ультрамарином. Поэтому получился такой неповторимый цвет. Это очень-очень дорого. Для Кутна-Горы может быть и не очень, но для наших мест… Мало кто может себе это позволить. Ну, так что, хотите примерить?       Я прокашлялся и сказал как можно спокойнее:       — Это не для меня, примерять не буду. Прямо сейчас у меня нет таких денег. Можете придержать пока эту вещь, мастер?       — Только если три дня, ну четыре, не больше. Но если из Тросок пришлют за нарядом, не обессудьте, пан, я отдам тем, кто платит. Остальным, так и быть, показывать не буду. Идет?       — Уговорились.       Я вышел из лавки с мешком вещей, пришибленный и растерянный. Не могло быть и речи сейчас покупать что-то из еды, каждый грош был за счету. Похоже, мне предстоят очень тяжелые дни.