Часть 4. Постоялец.

      Не знаю, на что я надеялся. На его упрямство, на присущее ему своеволие? На то, что будет гневаться на меня и из вредности сделает наоборот? Но он, как послушный слуга, выполнил мой приказ. Как раз тогда, когда выполнять его не следовало. Я готов был поклясться, что если бы Индро всё ещё стоял за моей спиной, я бросил бы всё и ушёл с ним, жить в Тахове или там, где он скажет. Спать хоть на сеновале в сарае, но чтобы он был поблизости, одним своим присутствием охраняя мой сон. Как обычно, я сам всё испортил, но злился на Индржиха. На его недостаточную проницательность, ведь он не умел читать мои мысли, зато хорошо понимал слова. На его чрезмерную идеальность, ведь он нашел сразу два способа попасть на свадьбу, и ни один из них не связан с риском для жизни. На его вызывающее благополучие, ведь он выглядел, как человек, не испытывающий затруднения в деньгах, хотя из колодок вышел почти нагим, таким же, как и я. Сам не знаю, какая чертовщина мешала мне просто порадоваться тому, что он жив, здоров и ни в чем не нуждается. Давно ли я обмирал от ужаса, найдя его почти безжизненное тело под скалой у Вежицкого пруда? Давно ли до тошноты, до потери рассудка боялся остаться в этом мире без него?       Но если бы я перестал злиться на него, обвиняя во всех моих бедах, будто это он бросил меня одного в колодках, впору было бы лечь прямо тут и ждать смерти, настолько я казался себе жалким и ни к чему не пригодным по сравнению с Индро. Настолько он был во всём, кроме наследия крови, лучше меня. В нём было всё дело, всегда было в нём, как только он появился в моей жизни. Я сам себе не мог объяснить, почему так происходит. Почему меня так мало заботит, как мои провалы будут выглядеть в глазах дяди Гануша, и так много — как выглядят в глазах Индро? Ведь он мой слуга, телохранитель, сопровождающий, он обязан мне подчиняться и делать то, что мне нравится. Разве не всё равно, как он к этому относится? Даже если в мыслях проклинает, какое мне дело до того, нравлюсь я моим подчиненным или нет? Главное, чтобы демонстрировали лояльность и относились так, как подобает вести себя с панством людям низшего сословия.       Пытаясь думать так, я не мог не осознавать, что обманываю сам себя. Да, я могу смириться с тем, что меня не любят подданные, может быть и довольно того, чтобы уважали и боялись перечить. Но не Индро. Почему-то мне хотелось ему нравиться, мне хотелось, чтобы ему было хорошо со мной. Чтобы ему было со мной лучше, чем без меня. И я даже пытался подкупить его вином, дорогими подарками, увеселительными историями, проявлением особого расположения. Наверное, я просто привык любовь к себе покупать. У банщиц, у разных девиц, у ближайших слуг, у стражников. Но это была фальшивая любовь. Которая заканчивалась так же быстро, как вино на дне кружки или гроши в кошеле попрошайки. Но от Индро мне нужно было нечто настоящее, что не купишь деньгами и подарками, а я всё равно пытался. Я пытался купить то, что он отдавал мне даром.       Внезапно нахлынуло воспоминание о сегодняшнем сне. Глаза Индро так близко, его дыхание на шее, его доходящий до сердца зов: «Ян!». Меня объял жгучий стыд от осознания того, как это во мне отзывается. Я решил, что если сейчас же не займусь работой, окончательно провалюсь в безумие.       Разделав вторую косулю, я сдержал слово, данное Индржиху. Кое-как пообедав наспех сваренной похлебкой из обрезков мяса косули и оставшихся в лагере грибов и овощей, сложил в один мешок вещи, приготовленные для свадьбы, а в другой — мясо, предназначенное к продаже. К огромному моему сожалению, лук со стрелами и охотничий пурпуэн пришлось спрятать в трещине между скал. Имея это снаряжение при себе, я мог бы вызвать подозрение в поселениях, но с тесаком я расстаться не мог — предстояла ещё долгая дорога в Желеев, а затем в Семин, на которой я должен иметь хоть минимальные шансы защитить себя. Зачистив напоследок все следы моего пребывания в теперь уже бывшем временном жилище, подхватил свой скарб и, в который раз выругавшись на корчму, Индро и пресловутые мешки с мукой, придерживаясь края леса, отправился в сторону Тросковице. Я решил последнее мясо отнести лично, потому что возвращаться в эти места не планировал, по крайней мере до встречи с Берговым, ждать появления Иржи я не мог, а деньги на корчму, цирюльника и купальни всё ещё были необходимы.       До желеевского постоялого двора я добрался вечером, почти без приключений, обойдя по большой дуге пару сомнительных придорожных лагеря. Путешествие прошло в целом хорошо, если не считать тот небольшой казус в мясной лавке, где я столкнулся нос к носу с портным Бартошеком. Он пробормотал «добрый день, пан Альберт», окинул меня и мою поклажу ещё более подозрительным взглядом, нежели вчера, и, схватив свой свёрток со свиным окороком, поспешно ретировался из лавки. Мясник выказал мне неудовольствие в связи с этой ситуацией и моим явлением во плоти в его доме, но я заверил, что это первый и последний раз, я собираюсь уходить, и это наша последняя сделка. Получив за мясо тридцать пять грошей, я подсчитал, что сейчас моя казна составляет чуть больше сотни, а значит мне должно хватить на двухдневное проживание с питанием на постоялом дворе и относительное приведение себя в порядок перед свадьбой.       Торгуясь о комнате на втором этаже с корчмарем Лаврентием, я неожиданно узнал, что её иногда снимает некий Индржих, недавно появившийся в этих краях, который встрял в многолетние разборки относительно пастбища между соседними деревнями, и к удивлению Лаврентия умудрился даже помирить враждующие стороны. Кроме того, я узнал, что Индро еще и местный чемпион в кулачных боях, а также оказался бессовестно щедр к двум ленивым прощелыгам с лютней, которые напрасно изводят запасы пива и терпения Лаврентия. За подробностями он отослал меня к прохлаждающимся во дворе Стасу и Михайло, сообщив, что за пару грошей они мне еще и оду собственного сочинения о «Герое Генри» исполнить могут. С одой я решил повременить, сосредоточившись на более насущных задачах. Desideria carnis сначала, а ars poetica потом.       Лаврентий выразил беспокойство, как отнесется Индржих к тому, что его комната может оказаться занята, если он захочет в ней переночевать. Но я его успокоил признанием, что Индржих мне знаком, и уж о комнате мы с ним как-нибудь договоримся, если такой вопрос встанет. Распихав по полкам свои вещи, я взглянул на кровать и покрылся мурашками от одной мысли, что ночью буду спать в его кровати, что может негативно отразиться на моих будущих снах, будто бы и без этого мне было мало переживаний и стыда. В досаде на себя я хлопнул дверью комнаты и направился в купальни, пока они еще не закрылись.             Хозяйка, которую звали Доротой, встретила меня любезно, от чего я порядком отвык в своем отшельничестве, да и видел в каждом тросковицком жителе потенциального гонителя, который кидал в меня гнилыми овощами в тот злополучный день. Однако, желеевские меня встречали второй раз в жизни, если вообще помнили мою встречу с Хвостом несколько недель назад, и относились если не как к пану, то как к путешественнику при деньгах точно. Прикинув свои возможности, узнав о стоимости услуг цирюльника, сторговавшись о мытье, стирке, целебной мази для рук и нескольких повязках, я вдруг услышал:       - А что ж, столь юный и привлекательный пан не захочет ли свести знакомство с одной из моих девочек поближе? - ласково-медовым голосом промурлыкала Дорота.       Предложение звучало заманчиво и, прикинув в голове насчет оплаты, я чуть было не согласился. Утехи с девушкой после всех моих злоключений представлялись довольно желанными — забыться, расслабиться и получать удовольствие. Но тотчас в голове возникла картина, как я в теле девицы в алом парчовом платье с протяжным стоном раздвигаю под Индржихом ноги, сгорая от его ласк и поцелуев, и оцепенел в ужасе. Вдруг мне это придет в голову в самый неподходящий момент? Вдруг я не смогу? Вдруг моё тело подведёт меня? А потом позора не оберешься. Будут друг с другом шептаться и смотреть на меня, как на прокаженного? Нет уж, пока эта зараза не уйдет у меня из головы, пока не забудется тот проклятый сон, лучше поберечься.       - Спасибо, добрая хозяйка, но я всё же откажусь. Меня невеста дома ждет, любовь моя... Каролина. Она вряд ли простит меня за «знакомство» с другими девушками.       - Похвальная верность, пане, - как мне показалось разочарованно протянула Дорота. - Как вам будет угодно. Заходите, раздевайтесь. Одежду, которую постирать надобно - сложите в таз. Чистое бельё и смену, коли имеется — на полку. Выстиранное девушки занесут завтра, как высохнет. Если желаете вина хлебнуть, милости просим, входит в стоимость.       Я облегченно вздохнул и улыбнулся. Какое же это было блаженство, впервые за долгое время лежать в горячей воде, цедить вино и ощущать, как тебе намыливают голову! Мои волосы не были такими чистыми, наверное, с самого отъезда из Ратае. Как я не пытался ополаскиваться в ведре с подогретой водой, не говоря уже о холодной из ручья, добиться чистоты не получалось, тем более отрастающие пряди сложнее было отмыть. После мерзких привратников Троски и многочасового стояния в колодках среди гнилья и навозных мух несколько дней чудилось, что от меня воняет испражнениями. Как ни чистился, не отскребался, этот дух долго не желал улетучиться. И вот, наконец, я начинаю походить на человека. Девица-банщица массировала мои натруженные гудящие плечи, а затем наносила мазь на многочисленные порезы, ссадины и мозоли на руках. И это было то самое «близкое знакомство с девушкой», которое мне сейчас на самом деле было необходимо. Под конец я даже немного задремал в купели, очнулся только, когда девушка несколько раз окликнула меня. Пришлось с сожалением вылезать, вытираться и идти в корчму. Здесь я не хозяин, чтобы часами отмокать в бадье, пока мне подливают горячую воду и всячески стараются угодить.       Ну что ж, я не против посидеть в тишине с кружкой шнапса перед сном. Мои планы на ближайшие сутки были предельно просты — есть, спать, отдыхать и свести знакомство с цирюльником, а также найти возницу в Семин. Но в конце концов оказалось, что заботиться о дороге мне уже не нужно. Выпить в тишине мне не позволили те самые «ленивые прощелыги» Стас и Михайло, тотчас зазвав к себе за столик прежде, чем я успел сделать первый глоток.       - Как тебя звать, пане? Мы два странствующих студента. Я Михайло, а это мой друг — Стас.       - Меня Яном зовут, - сдержанно улыбнулся я.       - А-а-а, ну «Ян» это ещё скучнее, чем «Индро», - разочарованно проговорил Михайло. - Буду звать тебя Гансом.       Я чуть было не поставил его на место, намереваясь прочитать лекцию о своей родословной, пана Яна Птачека из Пиркштейна, но вовремя одернул себя, решив не метать бисер перед свиньями. До сих пор мой титул в этом захолустье ни разу не произвел ни на кого должное впечатление.       - Ганс так Ганс, Бог с тобой. А вы Индро знаете?       - Еще бы не знать, — вмешался Стас. - Но меня удивляет, что ты его тоже знаешь, а вот мы тебя первый раз видим.       - Ничего удивительного, я тоже вас первый раз в жизни вижу. А с Индро знаком намного дольше, чем все в Желееве, Тахове и Тросковице. Дело в том, что я с ним приехал.       - Да ладно, хорош заливать! Если бы ты приехал с Генри, то и ездил бы с ним. Чего ж вы тогда порознь ходите? - оба музыканта недоверчиво уставились на меня.       - Поссорились. Так бывает.       Я не стал им врать. Всё равно мы с Индро через несколько дней уедем отсюда. Какая разница, что подумают какие-то трубадуры. Михайло посмотрел на меня укоризненными грустными глазами.       - Зря ты с ним так. Он очень добрый парень. Напрасно ты его обидел.       Я внезапно разозлился:       - То есть ты не знаешь всех обстоятельств, но уверен, что это я обидел Индро, а не наоборот?       - Да! - заявили одновременно оба прощелыги. А потом Стас продолжил: - Он нам подарил лютню. Просто так, отдал даром, у нас нет денег выкупить ее. А потом он ещё гонял к егерю делать струны взамен порванных, а потом ещё копал яму под нужник и перенёс мешки вместо нас, чтобы погасить наш долг перед Лаврентием...       Я нахмурился и выпалил:       - Так вы бессовестно воспользовались его добротой и хлестали пиво, пока он делал за вас самую отвратительную работу?       Михайло состроил бровки и заныл:       - Посмотри на нас, Ганс! Я в жизни своей ничего тяжелее лютни не держал! Какой из меня батрак, упаси Господи? Спину надорвал бы только, да в яму ту упал, извозившись в говне. Мне ужасно неловко, что мы ничем, кроме песни в его честь, не смогли отплатить за доброту. Но в конце концов, мы всего лишь поэты и музыканты, черная работа не про нас. Отблагодарили, как смогли. Извини, Ганзи, мы не знаем тебя, но знаем Генри. Я уверен, что он не стал бы обижать своего друга, если ты ему, конечно, друг.       Я с трудом проглотил «Ганзи», внутренне кипел от бешенства, еле сдерживая непреодолимое желание треснуть Михайло по загривку, чтоб знал своё место, разговаривая с паном, а вместе с тем почувствовал, как жар заливает мои щеки и уши. Как же мне знакомы подобные отмазки — я поэт, а не батрак; я bellator, я не имею права работать. Я вздохнул. В глубине души я понимал, что сам в ответе и за провал нашей миссии, и за разлад с Индро. Но ни за что не хотел признаваться в этом даже себе, пока совершенно посторонние люди не вынудили меня размышлять об этом. Видит Бог, мне это давалось с огромным трудом.       - Отчасти, вы правы. Моей вины в нашей ссоре больше, чем его, - через силу выдавил я. - Но давайте не будем больше продолжать эту тему. В конце концов, мы с Индро встретимся на свадьбе у пана Семина и наверняка примиримся.       - Так ты тоже приглашен на свадьбу? Ну дела! А мы там будем играть. И нам даже обещали заплатить! - перебивая друг друга затараторили музыканты, затем Михайло стукнул Стаса кулаком в плечо и добавил уже сам. - Конечно, «Индрову оду» нам там никто не разрешит исполнять, но для тебя — так и быть, можем изобразить хоть сейчас.       - Спасибо, друзья, возможно, в другой раз. Вы лучше подскажите, как добраться до Семина послезавтра?       Стас махнул рукой.       - А, вот это как раз пустяки. Мы едем со стариной Ольбрамом в его телеге. Думаю, можем замолвить за тебя словечко, Ганзи, если угостишь бедных музыкантов пивом и жареной курочкой.       Я кивнул и сделал знак рукой служанке, подозвав её к столику. Уж на пиво у меня денег точно хватит, а от курочки и сам не откажусь. Вскоре мы стукнулись кружками, воскликнув вразнобой: «За Индро! За Генри!», напряженность между нами испарилась и ночь обещала быть сносной. Я решил пока простить непутевых музыкантов и за «Ганзи», и за использование моего личного оруженосца в корыстных целях. Если напьюсь, как следует, то обойдусь без постыдных сновидений. Жизнь потихоньку налаживалась.