Часть 3. Рыцарь.

      К себе домой я вернулся под вечер. Очень странно, конечно, называть эту забытую Богом пещерку в Копанинских лесах домом, но человек умудряется привыкнуть ко всему. Даже к вынужденному переезду из панских покоев на соломенный тюфяк под открытым небом. Как бы то ни было, сегодня охотиться было уже поздно. За дичью отправлюсь завтра с утра. Меня радовали три обстоятельства. Первое: не нужно больше бить и таскать оленей, второе: не нужно усложнять себе жизнь выделкой шкур, тем более как оказалось, скорняк из меня тоже не самый выдающийся, и третье: боль в спине значительно утихла в связи с тем, что большую часть дня я отдыхал в дороге, не перетаскивая и свежуя осточертевшие туши. Даже ранки на пальцах слегка затянулись и мучили меньше, чем обычно. На оставшиеся дни перед свадьбой я решил ограничиться косулями и заниматься исключительно мясом, раз уж шкуры и рога у меня больше забирать и покупать некому.       Намерение охотиться на легальных зайцев после некоторых колебаний пришлось отмести, как невыгодное. Очень уж много энергии и стрел на них тратилось. Попасть в зайца — чертовски непростая задача, стрелы улетали в заросли, находил я из них дай Бог половину, и так расточительно расходовать боеприпасы позволить себе не мог. Кажется, около Тросок есть стрельбище, и можно было бы купить новые стрелы там, но это тоже требовало денег, которых у меня и так едва хватало на предстоящие нужды.       Памятуя об охотнике за дичекрадами, я решил остаток дня посвятить наведению порядка в лагере, избавлению от остатков требухи, костей и шкур. Что мог — закопал, что не мог — оттащил подальше от лагеря и выбросил в лесу. После разделки каждой туши решил тоже избавляться от всего, что могло бы красноречиво свидетельствовать, чем я тут занимаюсь. Я успокаивал себя тем, что при встрече (не дай Бог, конечно, чтобы такая встреча состоялась) попробую отбрехаться, что я просто отшельник, живу в лесу, питаюсь кореньями и грибами, и в уме уже начинал воспроизводить предстоящий диалог и правдоподобные объяснения.       Под конец своей работы я всё-таки порядком вымотался, так что даже не нашел в себе желания что-нибудь приготовить на ужин. Хорошо, что по пути из лавки зашел в корчму и подкрепился пивом, кашей, краюхой хлеба и парой яблок. До завтрашнего утра мне этого вполне достаточно. На моё счастье, обслужить меня подошла служанка, а не старая корчемница, эта девица не помнила меня. Возможно, прошло много времени, а быть может я выглядел и вел себя несколько иначе. Ну или она сделал вид, что меня не помнит. И я был рад этому, потому что сам хотел забыть тот злополучный день и мое позорное наказание, и тем более был бы совсем не в восторге выслушивать упреки хозяйки или того хуже — требования заплатить за ущерб.       Также на дорожку я захватил мехи с вином, долго раздумывая над дилеммой между тратой денег и хорошим вином. Пришлось довольствоваться «золотой серединой» — взять что попроще, но не самое дерьмовое, которое я просто не в состоянии был бы проглотить. Окинув взглядом напоследок свою стоянку и удовлетворившись относительным порядком, я сделал несколько больших глотков из мехов с вином и улегся на подстилку, прижав к себе свёрток с дублетом. Я не решил ещё, куда его лучше будет спрятать и очень боялся потерять. Кроме того, засыпать с ним в обнимку было спокойнее, мне казалось, что Индро где-то поблизости, и защитит меня от любых охотников за дичекрадами. Я даже не успел как следует погрузиться в очередные подсчеты грошей, сколько мне нужно на предстоящие расходы и сколько мне даст мясник, как неожиданно для себя уснул.       И снова очутился на свадьбе, под тем же деревом, в тени, и снова наблюдал, как Индро отплясывает с девушкой в парчовом красном платье, глядя на нее влюбленным взглядом. В душе моей вновь начала закипать ревность, но не успела она еще толком взрасти и оформиться в какое-нибудь желание, как я безо всякого перехода оказался той самой девицей, с которой танцевал Индро. Его лицо внезапно оказалось слишком близко, так что у меня зашлось сердце и остановилось дыхание.       Глубина его глаз притягивала и гипнотизировала, вытесняя из головы всякие мысли, кроме той, что я хочу быть здесь и сейчас, что я хочу танцевать с ним, пока не упаду от изнеможения. Жар охватил меня, когда его руки легли на бёдра, и он легко поднял меня. Взмывая вверх, я крепко схватилась за его плечи и звонко засмеялась от восторга. Индро улыбнулся мне в ответ, опустил на землю и снова подхватил сильными крепкими руками, подкинув к небу. Всё вокруг меня светилось синевой счастья: его глаза, его дублет, венок в его волосах, синева неба, а рукава моего платья так красиво алели на фоне ткани его дублета, контрастируя с ним и вызывая чистейший восторг. Когда же музыканты перестали играть, и танец к моему огромному огорчению окончился, Индро склонился ко мне так, что дыханием пощекотал ухо, вызывая мурашки по всему телу, и прошептал:       — Спасибо за танец, красавица! Не хотела бы ты немного отдохнуть от суеты и уединиться где-нибудь со мной?       Я кивнула молча, до того, как в моей опустошенной голове сочинился какой-нибудь ответ ему под стать. Это согласие тело дало раньше, чем душа что-то осознала. И он просто повел меня за руку, а я шла, как овечка за пастухом, ничего не спрашивая и ни о чем не думая. Я лишь таяла и дрожала от предвкушения того, что сейчас может произойти.       Индро завел меня в какой-то амбар, надежно затворив дверь на засов. Затем неторопливо расстегнул дублет, снял его и небрежно бросил на копну сена, жестом предложив мне устроиться поверх. Я послушно опустилась на его одежду, не чувствуя, как колется сквозь ткань сухая трава. Он присел рядом, придвинулся очень тесно и приблизил свое лицо к моему. Я, как завороженная, тонула в его глазах, терялась в близости его тела, боялась и хотела этого одновременно. Между ног росло горячее влажное желание, и я сама преодолела последнее разделяющее нас расстояние, коснувшись его губ своими. Он немедленно откликнулся, обнял меня одной рукой вокруг талии, а вторую положил на грудь, слегка сжимая сосок, от чего по всему телу расходились искрами волны наслаждения. Наши горячие губы сливались во все более жаркий и страстный поцелуй, сердце заходилось в бешеном ритме, а влага между ног ощущалась все сильней. Индро заскользил рукой от талии вдоль бедра, к щиколотке, взялся за подол платья и стал приподнимать его все выше, все откровеннее. Я откинулась на сено и притянула к себе его за шею, я вся горела и жаждала его. Будто сойдя с ума мечтала только о том, чтобы он скорее оказался внутри.       Индро оторвался от моих губ, приник к моей шее, лизнул за ухом, и глубоким голосом произнес:       — Ян, — и еще раз, уже мне в лицо, глядя прямо в глаза, — Ян!       И я снова стал самим собой. Я стоял под деревом и смотрел в пустоту на полянке во дворе, где уже не было ни Индро, ни девушки в красном, ни гостей, ни новобрачных. Внезапный порыв ветра принес с собой дождь, небо заволокло тучами, и под блеск молний и раскаты грома во дворе появился всадник на вороном коне. Не приехал, а возник, будто всегда был здесь. Весь в чёрном, в глухом шлеме с опущенным забралом, безликий и страшный. Он протянул вперед копье, указывая на меня и громким голосом, перекрывая раскаты грома, провозгласил:       — Ты дичекрад, ты будешь повешен!       Первобытный страх охватил меня, и я закричал что есть мочи:       — Индро! Индро! — но голоса своего не слышал.       А всадник тем временем медленно приближался. В его руке вместо копья появилась веревка с петлей, а конь его оказался скелетом под черным чепраком.       — Он не спасет тебя, — прогудел голос из-под шлема. — Тщетно звать, прими свою судьбу.       Но я не хотел принять такую судьбу, я бросился бежать от него, куда глаза глядят, путаясь в траве, которая нарочно цеплялась за сапоги и штаны, намереваясь свалить и удержать меня. Я почувствовал, как петля оказалась на моей шее и начала затягиваться, лишая возможности вздохнуть, но продолжал бежать не разбирая дороги, и вдруг земля разверзлась у меня под ногами, как распахнувшаяся крышка люка, и я начал падать в бездну, крича «Индро!» и…       …обнаружил себя на подстилке, в своей пещерке, вцепившегося мертвой хваткой в свёрток с дублетом. Мой лоб покрылся испариной, а сердце билось так, словно жаждало вырваться из плена грудной клетки, страх не хотел быстро покидать меня. Вокруг было еще темно, но после таких переживаний я вряд ли смог бы заснуть, а потому решил, что лучше я зажгу костер и остаток ночи проведу сидя в ожидании рассвета, который поможет изгнать мои страхи. Когда я поднялся с постели, то ощутил в брэ неприятную влагу. Как будто пережитого ужаса мне не хватало, еще и это! Неужто я во сне обмочился? С изрядным отвращением я развязал пояс и сунул руку в брэ, нащупав вязкое и липкое. Дело оказалось совсем в другом.       Я вспомнил то, что мне снилось до появления Рыцаря Смерти, это был Индро, я был девушкой и я был с ним. И это… Нет, невозможно! Со мной такого не случалось лет с тринадцати или четырнадцати, ночные излияния семени не беспокоили меня несколько лет. В чем же дело? Да, моё нынешнее положение не располагало ни к встречам с девицами, ни даже к самоудовлетворению в виду крайней утомленности и постоянных страданий от боли, но не до такой же степени! Но выходит так… моё тело откликнулось на то, что я увидел и почувствовал во сне. Это было весьма необычно и крайне странно. Я никогда не задумывался о том, каково это быть женщиной, что они чувствуют, и как ощущают близость с мужчиной. Но в этот момент я не сомневался в реальности происходящего, даже забыл о том, кем я являюсь на самом деле.       Не могу сказать, что сейчас мучило меня больше — воспоминание о близости с Индро или о страхе неминуемой смерти. И то, и другое было чем-то запредельным, иррациональным и постыдным. Особенно болезненным было осознание, что я кончил во сне от прикосновений Индржиха. Я отвергал даже мысль о том, что могу думать о нем так, он же мой оруженосец, друг, почти что брат. Я пытался понять, что так раздирало моё сердце — то, что Индро целовал меня, или то, что он не успел дойти до конца? Неужто в глубине души я могу мечтать о таком грязном, развратном, греховном?.. Жаждать этого и таять от ласк рук и губ своего оруженосца, хотеть принадлежать ему? Нет-нет! Лучше всего будет забыть об этом проклятом сне.       А чтобы забыть поскорее, я должен отвлечь чем-нибудь себя. Я занялся костром, разворошил и раздул тлеющие угольки, подбросил тонких веточек, потом хворосту побольше, и потом — дрова. Когда огонь разгорелся, и я смог в его свете разглядеть хоть что-нибудь, переоделся, сменив влажные брэ на чистые, перед этим обтер своё тело влажной тряпкой, сгорая со стыда. Хорошо, что меня сейчас никто не видит, наверняка, сейчас щеки и уши стали пунцовыми.       На моё счастье рассвета ждать долго не пришлось, а то неизвестно до каких краёв безумия я бы дошел, сидя в темноте и пялясь на огонь. Первым делом я проверил сохранность своего драгоценного свертка — не пострадал ли дублет от моих ночных метаний. Поверхностный осмотр показал, что пергамент остался в целости, а значит и содержимое — тоже. От греха подальше сунул свёрток в короб с одеждой, закопав его поглубже, и сверху на короб навалил пустые корзины, чтобы меньше привлекал внимание. Я ведь собирался сегодня добыть пару-тройку косуль, а значит, буду отлучаться от стоянки, и если вдруг какой-то залётный прохожий набредет на мой лагерь, чтобы дублет не привлек его внимания. Конечно, такое происшествие было крайне маловероятно, но теперь у меня в лагере была реликвия, которую я всеми силами намеревался охранять. Я тратил свое время, силы, здоровье, переступал через свою гордость, наконец, чтобы позволить кому-то теперь у меня эту вещь украсть? Ну уж нет!       После всех утренних рутинных занятий, в этот раз включающих ещё стирку пострадавших брэ, я экипировал лук и тесак, взял инструменты и отправился на лов на знакомую излюбленную косулями полянку в глубине леса. Уже миновав скалы и прилично углубившись в лес я вдруг вспомнил, что неподалеку от лагеря на скале, оставил временную точку с кое-какими инструментами, два дня назад мне пришлось на ходу править стрелы, извлеченные из убитой дичи и точить тесак, а еще я оставил там немного валежника на растопку костра. Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь набрел на это место, которое так или иначе могло бы выдать, что в лесу кто-то охотится. Вряд ли оттуда можно было бы найти мой лагерь, но поберечься не помешает, уж слишком близко к тропинке я в тот раз остановился. Я решил свернуть временную стоянку на обратном пути.       Однако, пришлось подкорректировать свои планы, потому что мне удалось добыть сразу двух косуль, и я не собирался лишаться приличной части мяса, наскоро разделывая туши прямо в лесу, решил тащить их до лагеря, а значит, вопрос о зачистке моих следов откладывался на неопределенный срок, возможно до вечера. В моей голове уже маячили благостные картины желеевских купален, мягкая постель на постоялом дворе и вкусная горячая еда. Еще я планировал начать поиск Индро, с завтрашнего дня и начну — расспрошу в Тросковице, Тахове и Желееве. Если никто не видел его в этих деревнях, дойду до Семина, уж где-нибудь он да должен был объявиться. Привычный распорядок дня и заботы о приготовлениях к свадьбе отодвинули на задний план ночные кошмары. Дойдя до лагеря я уже со значительной долей сноровки растянул тушу косули на раме и принялся ее свежевать, уже не обращая внимание на качество снимаемой шкуры.       Увлеченный своим делом, я не сразу услышал собачий лай. Когда он раздался громче, я прервался, воткнув нож в тушу, и начал вслушиваться в звуки леса. Интересно, это бродячий пёс? Или может быть чей-то? А вдруг и его хозяин где-то поблизости, а пёс приведет его ко мне, привлеченный запахами свежины? Я насторожился и затих в надежде, что это случайный пилигрим, которого тропинка за крепостью Троски привела в Копанинские леса, и что он пойдет себе дальше, если я не буду шуметь. Но мои надежды рухнули в тот миг, когда из-за скалы справа вынесся крупный пёс, белый в коричневых пятнах, и, заметив меня, залился звонким лаем.       Поначалу сердце мое ушло в пятки, я уже приготовился обороняться ножом, но через миг присмотрелся ближе к псу, и узнал.       — Барбос? — тихо позвал я.       Пёс неуверенно махнул хвостом раз, другой, принюхался, завилял хвостом сильнее, а затем со всех ног кинулся ко мне, начал тереться вокруг ног и лизать покрытые кровью косули пальцы.       — Барбос! — уже громче добавил я и почесал пса за ухом. — Где ж ты пропадал, негодник? Индро тебя потерял, рвался побыстрее найти, даже в ущерб нашей миссии, а ты, оказывается в этих лесах бегаешь? Я даже обещал ему тебя найти, знаешь? Получается, что нашел. А мы теперь вдвоем можем поискать твоего хозяина.       Я радовался Барбосу, как родному, как ещё одному островку безопасности, ведущему к Индро. Если он останется со мной, может меня хоть как-то защитить, пока мы не найдем Индржиха. Я гладил его, позволял ему лизать пальцы и не замечал ничего вокруг, но тут Барбос гавкнул оглушительно, вырвался из моих рук и кинулся к скале, из-за которой появился несколько минут назад. Тогда я выпрямился и поднял глаза.       И застыл на месте, узрев в тот же миг свой самый большой страх, от которого так отчаянно бежал, и к которому так исступленно тянулся. В его глазах, отражении моих, плескалось то же недоумение, тот же шок.       — Пан Птачек? Что ты здесь делаешь?       — Индро? То же самое я хочу спросить у тебя.       Быстро придя в себя, он подошел ближе, буравя меня решительным и суровым взглядом потемневших от гнева глаз.       — Помогаю ловчему из Небакова дичекрадов выслеживать. Он сказал, что здесь обосновался некий «Призрак», который доставляет большие неприятности и ему, и Войславу, и стало быть… этот таинственный «Призрак», это ты, пан Птачек!       — Как ты меня нашел?       — Ну, вообще-то тебя нашел Барбос. Я обнаружил неподалеку кое-какое снаряжение явно принадлежащее местному дичекраду, дал ему обнюхать, и он привел меня сюда.       Я смотрел на него и понимал, как я ошибался. Как фатально ошибался. Я думал, что Индро неспособен о себе позаботиться, что он будет барахтаться на дне, собирая нищенские медяки и соглашаясь на самую черную работу, чтобы выжить. И кого я видел перед собой? Вспомнив слова кожевенника Бенеша, я сопоставлял его описание с тем, что видел воочию. Передо мной стоял благородный шляхтич, рыцарь Роланд из песен в роскошных доспехах, одна бригантина по моим прикидкам стоила дороже всех моих вещей, включая парчовый дублет. Он был верхом, о чем красноречиво свидетельствовали шпоры, прикрепленные к сабатонам. Он самостоятельно нашел Барбоса, он был при оружии с мечом и щитом, и даже по рукояти было видно, что меч этот хорош. На его плечах красовался вышитый алый капюшон, а на бедрах — золотой с красной эмалью пояс. Его щегольски подстриженные волосы блестели чистотой, он был гладко выбрит и выглядел, как человек, который все эти недели прекрасно питается, не то что я — невкусными мясными объедками. Я сник и ощутил сам себя ничтожеством. Однако, как бы паршиво я себя сейчас не чувствовал, какой бы удар по самолюбию не получил, Индро не должен это заметить, ну уж нет. У меня все-таки еще есть гордость.       — А ты, выходит, тот самый шляхетный пан из Тросок, ближайший соратник сотника Томаша?       — Не понимаю, — Индро недоуменно сверкнул глазами. — Какой еще пан из Тросок? Я в замок пока не попал.       — Да так… — сказал я неопределенно. — Есть люди, которые принимают тебя за племянника пана Бергова или подручного сотника. Кстати, раз уж ты спросил об этом, не потрудишься объяснить, откуда у тебя щит с гербом Бергова?       — Наткнулся на место засады, в которую попал разъезд пана Томаша, там всё еще лежали трупы, оружие, я собрал кое-какие доспехи и мечи, кое-что продал, а щит решил оставить себе. Местные гораздо доброжелательнее относятся к незнакомцу, имеющему при себе знак принадлежности их пану.       Я недоверчиво прищурился.       — Однако, я не помню ни у одного воина сотника Томаша, которых мы встретили около Вежицкого пруда, доспехов, хотя бы отдаленно похожих на эти. Сдается мне, что они слишком роскошны даже для сотника. Где ты их взял?       — А, — махнул рукой Индро. — Это пана Ченека, предыдущего пана, который был до Бергова и строил Троски, а потом разорился. Но местные считают их доспехами легендарного героя Брунцвика, сражавшегося вместе со львом против дракона. Он их спрятал, чтобы не попали в чужие руки. Очень запутанная история, я тебе потом расскажу. — Он нахмурил брови и сурово посмотрел на меня. — Но ты мне зубы не заговаривай, переводя разговор с темы твоего ремесла. Сакра, неужели не мог другое занятие выбрать? Деньги как угодно можно зарабатывать!       Я разозлился и выкрикнул:       — Как ещё по-твоему, курва, я мог бы заработать быстро, чтобы нас за нищих попрошаек снова не приняли? В охоте я всегда был хорош, чем ещё мне предложишь заняться?       — Как насчет честного труда? — сквозь зубы процедил Индржих. — Руки ты и так, и эдак мараешь, но хотя бы не рискуешь своей шеей зазря.       — А я ничем и не рисковал, никто меня не нашел, пока сюда не явился ты, заделавшись благородным рыцарем, защитником всех сирых и убогих, выполняющим всякие абсурдные поручения.       Индро прищурился и развел руками.       — Ну что ж, такое у меня призвание, выполнять абсурдные поручения, например твои. И всё же, зачем дичекрадствуешь? Мог бы хоть в помощники к писарю напроситься, коли уж кроме охоты и сочинения похотливых виршей для мясницких дочек ничему не обучен.       Я чуть не задохнулся от возмущения. Этот недоделанный кузнец-полукровка снова меня взялся стыдить и поучать.       — Эй, да я тут кучу денег заработал, сбывая добычу! — Я знал, что это неправда, но меня несло от досады и ревности, и я уже не мог остановиться. Я осознавал глупость своих доводов, но язык работал быстрее мысли. — И теперь этот напыщенный болван на воротах ни за что не примет нас за попрошаек, будет пялиться, как баран на новые ворота, когда увидит нас на свадьбе при полном параде! И это куда лучше твоей дурацкой затеи с кузницей! Неужто у тебя есть идеи получше, как нам попасть на свадьбу?!       — Ты знаешь, что наказание за дичекрадство — виселица? — Индро продолжал гнуть свою линию, но теперь, когда выяснилось, что нет никакого «рыцаря из Тросок», это всего лишь Индржих, я почувствовал себя неуязвимым.       — Да ладно, мы — посольство. Как только я встречусь с паном Берговым, объясню ему всё. Он поймет, что я должен был что-то есть и на что-то жить, и дичекрадством это не считается. Я даже готов покрыть его расходы по возвращении в Ратае.       — Да тебя к нему даже не допустят, как ты не понимаешь? Повесят, и дело с концом!       Мне показалось, или я действительно услышал в голосе Индро нотки отчаяния? Но он разозлил меня одним своим намеком, что я до сих пор не выгляжу как шляхтич и недостоин подойти к пану Бергову.       — Ах, так? Теперь Индро у нас пан, и будет заключать союз от имени Йоста и Гануша? Да ты на себя посмотри, как не наряжайся, а из сапог все равно солома торчит!       Я тотчас пожалел о сказанном, но обидные слова уже вырвались, а извиниться за них я не мог себе позволить. Очень уж меня задело то, что Индржиха принимали за шляхтича, а меня — за обычного дичекрада. И одна мысль о том, что меня снова обольют дерьмом и опозорят на потеху зевакам вызывала злобу и бунт. Безусловно, Индро выглядел превосходно, являя собой образец безупречного рыцаря, но для меня сейчас имела значение только моя попранная гордость. Индро смутился.       — Извини, Ян. Я не имел в виду, что ты недостоин встретиться с паном Берговым. Просто обстоятельства могут так сложиться, что тебя возьмут за дичекрадство раньше, чем ты окажешься рядом с Берговым. Он даже не узнает о твоем существовании.       — С чего это вдруг? — возмутился я. — Они послали выслеживать дичекрадов тебя. Но ты ведь не выдашь меня, так ведь?       — Так, — подтвердил Индржих, пнув ногой какой-то камешек и с вызовом глядя на меня. — Но я не могу запросто сказать ловчему, что никого не нашел.       — Почему нет? Ты можешь сказать, что лагерь был уже заброшен, или что я бросился на тебя, и пришлось меня убить. В общем, придумаешь что-нибудь, — беспечно ответил я.       — Послушай, Ян. — продолжал Индро. Он снова назвал меня просто по имени, интересно. Как в моем сне. Я аж вздрогнул от внезапно всплывшего воспоминания. — Брось это дело. Если я скажу ловчему, что никого не нашел или убил тебя, а в лесах продолжит пропадать дичь, они поймут, что я им соврал. Сюда пришлют отряд воинов, разделаются с тобой, а потом доберутся и до меня.       Я аж заскрипел зубами. Предъявлять такие аргументы было бесчестным приемом. Ладно, когда я рискую своей головой, но со слов Индро выходит так, что и он из-за меня поплатится, как соучастник.       — Ну, хорошо, ладно! Я прекращу охоту, — ответил я ему со злостью, хотя в самом деле моей целью было лишь успокоить его, потихоньку продолжая свое занятие. — Если тебе так легче, я все брошу и уйду. Но где по-твоему я должен брать деньги?       — Я могу дать тебе денег. Сколько нужно?       — Ничего мне от тебя не надо, сам справлюсь, — пробурчал я. Меня невероятно возмутило, что мой собственный слуга предлагает мне милостыню. — Иди уж.       Не знаю, зачем я его прогонял. От досады, от зависти? От того, что я не так представлял себе нашу встречу? От того, что он застал меня в таком виде — в крови и кишках косули, небритого и грязного, голодного, с болью в спине и кровоточащими пальцами? Мне было стыдно, что он видит меня таким. Я не хотел его жалости, его помощи. Он должен был увидеть меня сильным, успешным, довольным жизнью, восхищаться и… любить? А что он теперь подумает обо мне? Он будет презирать меня, памятуя о моем падении. И я хотел, чтобы он заметил как можно меньше моих невзгод и хлопот. Но Индро не уходил, продолжал стоять, опустив взор и разглядывая меня украдкой из-под темных густых ресниц.       — Пан Птачек, — наконец сказал он. — Пойдем со мной. В Тахове у меня есть комната, в подсобке у Радована. Я попрошу его приютить тебя. Там сносная постель, хоть выспишься после леса. Рядом корчма с приличной едой. И ещё, я могу попасть на свадьбу двумя путями — с Радованом и с мельником Крейзелем, так уж вышло. Если хочешь, я поговорю с Крейзелем, чтобы взял тебя вместо меня. Дело плёвое, всего лишь сопроводить даму в качестве охраны. Думаю, ты легко с этим справишься А я отправлюсь с кузнецом.       — Я уже приглашен. С чего ты взял, что я нуждаюсь в твоей помощи и твоём покровительстве? — надменно произнес я. — И чего ты всё ещё стоишь, как истукан? Тебе что-то от меня надо?       — На самом деле да. Мне нужны доказательства, что я встретил тебя, что-то, что я могу предъявить, как принадлежащее «Призраку».       Я устал с ним бороться. Я понял, что устал от всего. Но я не могу сам прекратить тонуть в болоте, только он меня может заставить. Разделаю на мясо этих двух косуль, и на этом всё, конец.       — Так и быть, — утомленно сказал я, — отдам тебе моё снаряжение. Правда, без него будет сложновато.       — Сложновато дичекрадствовать? — едко усмехнулся Индро.       Я не стал ему отвечать, я пошел собирать снаряжение. И тут вспомнил про дублет. Все что я делал, всё чем я занимался в последние дни, отказывая себе в самом элементарном, всё было напрасно. Индро совсем не походил на человека, который нуждался в деньгах, чтобы купить наряд на свадьбу. Вероятно, он в состоянии купить десять нарядов, а то и вовсе оплатить свадьбу, кто его знает, какими ещё возможностями он обладает, о которых я ни слухом, ни духом? Я чувствовал себя полным идиотом, неспособным позаботиться ни о себе, ни о своих людях, в отличие от Индро.       Я собрал инструмент, ножи, скребки и прочее, завернул в холстину и вручил ему со словами: «Погоди немного». Раскидал корзины в углу, прикрывавшие короб с одеждой от посторонних глаз, открыл крышку, порылся внутри и выудил свёрток с дублетом. Подошел к Индро и сунул ему в руки, почти швырнул.       — Что это? — спросил он, недоуменно глядя на свёрток.       — Это тебе, — хрипло произнес я. — Можешь надеть на свадьбу, если захочешь. А если не захочешь, можешь продать или выбросить. Мне всё равно.       Я развернулся к нему спиной, подошел к косуле, за разделкой которой меня застали, вынул дрожащими пальцами нож из её бедра, и бросил через плечо:       — А теперь уходи. Не хочу тебя здесь видеть, когда закончу работу.       Сердце моё неровно и гулко билось, а щеки пылали жаром. За моей спиной не было слышно ни звука, а я продолжал отрезать куски мяса и укладывать в таз, думая, что он всё также стоит позади и смотрит на меня. Надеялся, что он всё ещё там. Страстно хотел, чтобы он остался, только сейчас осознав, как ужасно я по нему скучал. Когда с тушей было покончено, я обернулся. В лагере никого не было.