Часть 7. Куртка (1/3)

— Это… Э-это… — слова застревали на языке, путались, ломались, пока я, не моргая, пялился в её глаза. В её глаза — яркие, счастливые, живые до боли. Настолько не похожие на мои, что хотелось отвести взгляд и больше не сталкиваться. — Н-н-ну… это… это… — я сглотнул, замечая в её лице очевидное ожидание. Она явно ждала поздравлений — тёплых, искренних, нормальных. Тех, которые я не смог бы выдавить из себя даже под дулом пистолета. Меня накрыла паника: я не мог придумать ни одного ответа, который сказал бы человек, не влюблённый в своего лучшего друга. Ни одного, чёрт возьми. Она смотрела на меня сияюще — так, как смотрят люди после любовного перепиха. После такой ночи, в которой всё было на своих местах. Ночи, которую они провели вместе. И мне стало страшно, что мои глаза выдадут мою ночь. Ночь, после которой внутри осталось только месиво. Но Очако была слишком счастлива, чтобы заметить хоть что-то. Слишком, блять, счастлива. Её улыбка была такой широкой, что, казалось, рвала щёки. И всё, что я смог сделать, — натянуть на лицо почти безжизненную улыбку, пока плечи безвольно опускались, будто меня просто выключили. Я дошёл до точки, где притворство больше не работало. Хотелось — да. Сил — ни хрена. — Это… отлично, Урарака. — И даже мне самому было слышно, что это звучит как враньё. — Правда? — она сцепила руки и, давясь восторженными писками, подпрыгнула пару раз. А я был настолько потерян, что даже не пытался играть роль. Ни радости. Ни поддержки. Ничего. Я просто стоял и смотрел на неё, застывший, пустой, одновременно думая обо всём и ни о чём, тонул в той чёрной дыре, которая давно поселилась внутри меня. — Это не просто отлично, это потрясающе! Я до сих пор не могу в это поверить!!! У нас вчера была наша первая ночь. Эта фраза долбила по голове, как заезженная пластинка, эхом звучала внутри и снаружи, не оставляя места ни для чего другого. Я уже чувствовал, как подступает мигрень. Эти слова будто обрели плоть и витали вокруг девушки — той, что была моей полной противоположностью. Красивой до боли. Счастливой. Реализованной. Желанной и обожаемой всеми подряд: парнями, девушками, друзьями, подругами, учителями, всем, кто находился рядом… Тем самым человеком, чьего внимания и восхищения хотел бы каждый. Порой не верилось, что такая девушка может стоять всего в нескольких шагах от меня. Улыбаться мне. Смотреть так, будто я хоть чем-то на неё похож, будто мы из одного мира. Я хотел бы сказать, что не завидую. Хотел бы честно заявить, что она просто другая, и это нормально, ведь у каждого своя жизнь, свой характер, свои решения. Но почему тогда такое ощущение, будто ей досталось всё хорошее, а мне — хрен с маслом? У неё есть не только отношения, о которых мечтал любой подросток и ради которых готов был бы пойти на убийство, но и друзья, и настоящая жизнь. Да, именно жизнь. Потому что я до сих пор не уверен, можно ли так назвать то, что есть у меня. У неё есть всё. А мне и не нужно всё. Я никогда не хотел всего подряд. Я знаю, что хотеть Каччана — это слишком. Я и он — это как чёртова звезда, которая пытается дотянуться своим светом до Земли: когда свет наконец достигает цели, сама звезда уже мертва. Поэтому я всегда знал, что этому желанию не суждено стать реальностью. Это всего лишь мечта. И всё, чего я хотел взамен, это хотя бы то, что доступно любому обычному подростку. Но почему именно мне это недоступно? Почему со мной всё так через жопу? Я правда настолько скучный? У меня вообще есть хоть какая-то приятная сторона? Люди меня неправильно понимают? Может, я сам, не замечая, создаю отталкивающее впечатление? Или я просто не вписываюсь в этот мир? Не то чтобы я считал себя каким-то особенным, инопланетянином, но… Может, я просто хочу больше, чем заслуживаю. — Я так… Боже, это даже сложно описать. Это было офигенно. Просто невероятно! Я до сих пор не могу поверить. Он был таким нежным со мной… Не то чтобы он и так не был заботливым, но я буквально растаяла от его внимания. И это было так неожиданно, понимаешь? — затараторила она, не переставая улыбаться. Улыбка от уха до уха рассекала её раскрасневшиеся щёки. Улыбка человека, который влюблён и точно знает, что это взаимно. Я знал эту улыбку слишком хорошо — именно с ней я всегда просыпался в своих снах. Сердце колотилось, а внутри всё скручивалось от мерзкого осознания: возможно, я действительно дерьмовый человек, потому что её счастье вызывало у меня желание блевать. — Ну, Кац в последнее время был каким-то отстранённым, я даже подумала, что он мог потерять ко мне интерес, но, видимо, он просто был таким из-за всей этой ситуации между тобой и Киришимой. В общем, это были просто мои загоны, потому что сейчас всё в порядке… Даже больше, чем в порядке! — она хихикнула. Меня замутило. — Блин, он сегодня утром почти не дал мне встать с кровати, и… Слишком. Много. Информации. — Урарака, я… — я зажмурился изо всех сил, пытаясь остановить головокружение. — Прости, но… у меня сейчас урок. — А, конечно. Всё нормально, иди! — она улыбнулась так красиво, что это почти добивало. Её рука мягко коснулась моего плеча. Та самая рука, которая наверняка уже прошлась по каждому сантиметру его тела. — Только… — Она наклонила голову набок, и я уже знал, что сейчас будет. — Не говори ничего Кацу, ладно? — Очако застенчиво улыбнулась, глядя на меня большими, доверчивыми глазами. — Я не хочу, чтобы он подумал, будто я разболтала наши интимные подробности. Ну, ты понимаешь. — К-конечно… — я кивнул сразу же, как грёбаный заводной болванчик. — Ты ведь не расскажешь? Потому что, если честно, слушать это из его уст я бы тоже не вынес. Я давно прошёл тот возраст, когда мне хотелось знать всё. Теперь я предпочитаю оставаться в тени. У меня больше нет психического ресурса на любопытство. Любопытство — это роскошь для людей, у которых внутри не выжжено всё дотла. — Я не буду. — Обещаешь? — Обещаю. Она улыбнулась ещё шире, будто я только что спас ей жизнь, а не просто согласился молчать. — Ты лучший, Деку. — Она подмигнула мне. — Спасибо, до встречи! — И ускакала прочь, оставив меня стоять посреди коридора, застывшего, оглушённого, будто мне только что врезали чем-то тяжёлым по голове. Я остался в окружении других учеников, которые носились туда-сюда, болтали обо всех и ни о чём, делились сплетнями, смеялись, обсуждали, какие у них охуенные жизни и как они ужасно нервничают из-за завтрашних экзаменов. Стоя там, неподвижный, утопая в этом хаотичном потоке энергии, я не понимал — это они вдруг стали слишком быстрыми или это я сам замедлился до состояния сломанной плёнки? Изо рта вырвался тяжёлый, уставший вздох. Я смотрел, как Урарака пересекается с подругами — все четверо сияли, будто знали всё заранее, будто она уже успела растрепать им всё до последней грязной детали. Они смеялись, переговаривались, а потом исчезли за поворотом коридора, оставив после себя только шум и эхо. А я так и не мог перестать думать. Думать о том, что даже после всего, что произошло, после той отвратительной ссоры, после несправедливого наказания от директора, после той жалкой, унизительной сцены, которую мы устроили на заднем дворе школы… и после поцелуя… Даже после всего этого Кацуки чувствовал себя вполне хорошо, чтобы трахнуть её. Наверное, это был его способ избавиться от дерьма, навалившегося на него в тот день. Способ выдохнуть. Способ забыться. Способ сделать вид, что ничего не болит. А я, видимо, просто остался тем, для кого снова не нашлось места ни в чьём способе справляться с болью. Чтобы заменить мой поцелуй — её поцелуем. Потому что для него это ничего не значило. Как он сам и сказал. Он трахался с Ураракой всю ночь. Был таким воодушевлённым, что утром даже не хотел выпускать её из постели. А я в это время ревел из‑за него, вцепившись в маму, как мелкий пацан, которому страшно от грома за окном. Я сжал губы, глотая ком в горле. Вот почему мне и полагается так мало. Потому что я жалкий. Достойный только жалости. Как и сказал Киришима. И Кацуки, по сути, ни в чём не неправ. Он мне ничего не должен… ни черта. Но этот горький привкус в горле не уходил. И это абсурдно, потому что… потому что я чувствовал себя так, словно… Словно меня предали. И я знаю. Я знаю, чёрт возьми, что это не имеет никакого грёбаного смысла. Мне даже стыдно это признавать, но это правда. Мне хочется врезать ему, потому что… потому что где‑то там, глубоко внутри, я… Даже если он сказал, что для него это ничего не значило, даже если он видел во мне всего лишь брата… Я всё равно надеялся, что где‑то там, глубоко внутри, этот поцелуй заставил его сердце хоть на секунду ускориться. Пусть даже просто от волнения. Я хотел, чтобы поцелуй застрял у него в голове хотя бы на какое‑то время — ладно, целый день, может, и перебор, пусть хотя бы во время душа, — чтобы он хоть раз подумал: господи, как вообще это произошло? Но я должен был предугадать. Я должен был уже привыкнуть. Как всегда, мои ожидания оказались слишком высокими. Почему я всё ещё удивляюсь? Значит, я и правда настолько ничтожен. Ничтожен для Каччана, ничтожен для Киришимы… Чёрт. Есть ли вообще хоть кто-то, кто посмотрел бы на меня по-настоящему? Кто потерял бы всякий сон, одурманенный поцелуем со мной? Если ты где-то существуешь, то пожалуйста… просто… Появись. Прошу. Я устал тебя ждать. И не уверен, что смогу ждать ещё. — Слыхал, чё вчера было? Эти далёкие слова вырвали меня из транса. — Серьёзно не в курсе? Изуку задумал отомстить Кацуки, потому что тот его променял на девку, и переспал с одним из его лучших друзей. Офигеть, да? Хотя я всегда знал, что он та ещё низкосортная шлюха. Появилось ощущение, будто чья-то рука сомкнулась на моём лёгком и сжимала его, пытаясь раздавить. Дышать ещё никогда не было так больно. Я огляделся. И все, абсолютно все люди в этом забитом коридоре, смотрели на меня сверху вниз, глазами стервятников. Они даже не пытались делать это скрытно. Не притворялись. Я был мишенью. Я был ягнёнком, окружённым львами. Если бы в мире не существовали законы, меня бы прикончили на месте. И ни у кого бы даже не дрогнуло внутри. Меня пробрало от макушки до пят. Тело инстинктивно сжалось, ноги медленно отступили назад — чистый рефлекс, потому что мозг уже понял: я в опасности. Все эти люди хотели меня раздавить. Они смотрели на меня так, будто я — зараза. Будто одно моё существование — это плесень на стене, которую хочется соскоблить ногтями. Я мог бы развернуться, добежать до угла и броситься под машину, а им было бы плевать. Они бы сфотографировали моё расплющенное тело на асфальте. Улыбнулись, а потом забыли. Уже на следующий день никто бы не вспомнил о моей смерти, потому что я недостаточно важен, чтобы меня помнить. Когда в новостях промелькнул бы заголовок про семнадцатилетнего подростка, который «без видимых причин покончил с собой», они бы посмотрели на экран так, будто никогда меня не знали. Или просто переключили бы канал, потому что никому не хочется помнить, что я вообще когда-то существовал. И через их взгляды я чувствовал всё это. Именно таким они и хотели меня сделать: загнанным, прижатым к стене, дрожащим от страха. Они хотели, чтобы я прочувствовал это кожей. Хотели, чтобы я понял своё место. Моё место — под их подошвами. Пиздец, какой он мерзкий. Он себя в зеркало вообще видел? Тошнит от его вида. Как можно быть таким ничтожным? Не удивлюсь, если он пытался ноги раздвинуть перед половиной команды Бакуго. Впрочем, очевидно, никому не нужна поюзанная потаскуха. Киришима просто добряк. Ему медаль полагается за благотворительность. Да Киришима ему вообще одолжение сделал, а в ответ получил побои. Мир несправедлив, что тут скажешь. Шум нарастал. Я уже не мог разобрать, кому именно принадлежат эти голоса. Их было слишком много, они накладывались друг на друга, и мой мозг просто не успевал. Это был не разговор, это была какофония, месиво из слов, от которых мутнело в глазах. Меня шатало, и рядом не было никого, кто мог бы меня удержать — только те, кто хотел столкнуть. Я изо всех сил пытался держать глаза открытыми, не позволить головокружению взять верх, потому что знал: если потеряю остатки сил в ногах и упаду в обморок, меня просто не найдут. Мама будет искать меня до последнего дня своей жизни, но всё равно не найдёт. Потому что моё тело растопчут тысячей ног, и, возможно, от меня не останется даже пепла. И почему Кацуки так взъелся за этого кретина? Боже мой, его что, приворожили? Киришиму отстранили за правду, да? Свободы слова больше не существует? Если этот пацан так хочет быть школьной подстилкой, пусть не жалуется, если его потом пустили по кругу. Сам напрашивается, а потом бежит плакаться Кацуки. Позорище. Да выебали бы его уже, я бы только спасибо сказала. Что-то поднялось во мне лавиной, прямо из желудка. Я побежал настолько быстро, насколько позволяли ватные, дрожащие ноги. Сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется из груди. Я взлетел по лестнице, которая показалась мне бесконечной, как будто я преодолел двести пролётов, хотя дыхание сбилось настолько, а голова болела так сильно, что я понимал: на самом деле их было не больше трёх. Когда я наконец оказался один посреди лестничного пролёта, то рухнул вперёд, не думая. Половина моего тела повисла на холодных железных перилах, голова стала неподъёмной, ноги оторвались от пола, и меня вырвало всем, что было внутри. Леденящий холод прошёлся по телу, подняв каждый волосок. Давление подскочило. Перед глазами всё расплылось. Я чувствовал себя опустошённым и таким невесомым, будто перо. В голове — белый шум, перекати-поле. Я закрыл глаза, когда почувствовал, как гравитация тянет меня вниз, и на мгновение это ощущение показалось… освобождающим. Я правда хотел узнать, каково это — быть свободным. Я почти позволил себе уйти. Я полюбил тебя тогда. И люблю ещё сильнее сейчас. Но вдруг я открыл глаза. И сердце сорвалось с цепи, когда я вспомнил… Ты сильный, Изуку. Ты сильный, как никто. Те яркие светлые волосы и добрые красные глаза… Знаешь, почему я сильный, Изуку? Потому что у меня есть ты. И мои ноги снова коснулись пола, стоило воспроизвести в мыслях его слова. Вспомнить светлые, почти ослепительные волосы и красные глаза… Глаза, из-за которых я столько раз плакал. Из-за которых столько раз ломался внутри. Из-за которых ненавидел себя за слабость. Но именно они сейчас дали мне силы остаться. Я вцепился в холодную металлическую перекладину дрожащими пальцами и позволил телу обрушиться вниз. Колени с глухим стуком ударились о ледяной пол, и из груди вырвался всхлип — громкий, рваный, унизительно настоящий. Он эхом разнёсся по пустым стенам, будто подтверждая: да, я всё ещё здесь. Да, живой. Спасибо, Каччан. Я до сих пор не уверен, что я и правда тот сильный человек, которым ты меня видишь. Честно говоря, мне кажется, ты сильно переоцениваешь меня. Но… Я постараюсь стать таким. Постараюсь вырасти в того, кто не сломается. Постараюсь не разочаровать тебя. Так что… Спасибо тебе за то, что заставил меня остаться.

***

Когда прозвенел звонок на первый урок и шум смеха и голосов в коридорах наконец стих, я схватил рюкзак, вытер глаза и закинул его на плечи. Ускорив шаг, я быстро спускался вниз по лестнице. Я больше не собирался задерживаться в этой школе хотя бы ещё на секунду. У меня больше не было причин находиться здесь. И, по правде говоря, это решение было уже не только из-за Каччана. Да, сначала именно он стал тем толчком. Ведь то, что я к нему чувствую, медленно убивало меня изнутри, разрушало нашу дружбу. Но даже если не учитывать Кацуки, я просто больше не вынесу находиться в этом месте. Оно пропитано дерьмом. Людьми, которые… мне не подходят. Совершенно. Если так подумать, я не могу вспомнить ни одного по-настоящему хорошего момента, который дала мне эта школа. Единственное светлое — это знакомство с Каччаном. И, может быть, редкие минуты в художественном классе, единственном месте, где я мог хоть немного расправить плечи, потому что знал: там на меня никто не смотрит. Но даже это было далеко от слова «счастье». А вот когда мы с Каччаном проводили там перемены вместе… Вот это было счастье. Я хотел, чтобы те мгновения длились вечно. Но теперь я ухожу. А Каччан остаётся. У нас больше не будет этой чёртовой аудитории, где мы могли быть просто рядом. Сердце уже заныло — заранее, в предчувствии тоски, которая ещё только придёт, — но я знал: другого выхода нет. Больно. Но так будет лучше. Потому что… если я останусь… В следующий раз сцена на лестнице может закончиться иначе. Без «счастливого финала». Мне потребовалось слишком много времени, чтобы понять: я не обязан терпеть то, что невозможно вынести. Оглядываясь назад, уверен, любой на моём месте давно бы уже ушёл. Ты сильный, Изуку. Сильнее, чем я, чем они, чем все. Эти придурки и половину происходящего в твоей жизни дерьма не вывезли бы. Но я терпел. Терпел, потому что думал: если уйду, значит, я слабак. И в первую очередь я терпел ради тебя, Каччан. Даже если ты никогда не просил меня об этом. Тебе не нужно быть Халком и рвать всех подряд, чтобы считаться сильным. Сила — это не маска, это не «со мной всё заебись». Быть сильным — это позволять себе быть сломленным. Теперь дело уже не в тебе. И не в них. Дело во мне. Разрешать себе плакать. Хотеть сбежать. Не хотеть приходить в эту блядскую школу. Всё это — нормально. И ничто из этого не делает тебя слабым. Или глупым. Ты прав, Каччан. То, что я ухожу сейчас, не делает меня слабым или глупым. А если и делает — плевать. Потому что я знаю: выйти за эти огромные ворота навсегда — это и есть то, что сделает меня счастливым. Чувство, с которым я шёл — нет, почти бежал — по пустым коридорам к открытым воротам, даже сквозь слёзы, было именно тем освобождением, которого я так долго искал. Иронично, но никогда в жизни я не чувствовал себя таким сильным, как сейчас. Кажется, что это легко. Но на самом деле чертовски трудно решиться попрощаться с тем, что причиняет тебе боль. Мы привыкаем к страданию. Боимся перемен. Боимся сделать шаг и сделать только хуже. Мы ждём, что кто-то придёт и спасёт нас — потому что так проще, чем признать страшную правду: за нас этого не сделает никто. Этого «кого-то» не существует. Принц на белом коне — всего лишь сказка. Да, он может поддержать тебя, защитить, показать направление… Но он не пойдёт вместо тебя. Идти придётся самому. Своими ногами. Потому что выход можешь найти только ты. Мне было плевать, что завтра начинаются экзамены. Плевать, что середина учебного года. Да даже на то, что я могу остаться на второй год, мне тоже плевать, ведь это означает, что я больше никогда не увижу этих ужасных людей. И раз я выхожу за пределы этого места, то это навсегда. Без оглядки. С чистой совестью и сердцем, колотящимся от ожидания того, что будет дальше. И я не вернусь. Даже если мне заплатят. Даже если Папа Римский приползёт на коленях и будет умолять. Я бы сказал ему, что даже ад не был бы таким мучительным. Я так глубоко ушёл в свои мысли, что не заметил фигуру, идущую мне навстречу по уже совершенно пустому коридору — до тех пор, пока не врезался в неё всем телом. Испугавшись, инстинктивно ожидая удара, я опустил голову и отшатнулся. Ну пожалуйста… до выхода оставалось совсем немного. Неужели даже это будет сложно? — П-прости, я случай… — Деку. Я широко распахнул глаза и резко поднял голову, встречаясь с ним взглядом. Он смотрел на меня с растерянной улыбкой и нахмуренными бровями. Я не знал, каких чувств больше: облегчения от того, что это Каччан, или отчаяние по той же самой причине. Как я смогу уйти теперь, когда увидел его лицо? Я бы лучше предпочёл, чтобы в меня врезался какой-нибудь гомофобный отморозок, кто угодно, но только не он. — Ты в порядке? Какой-то ты встрёпанный, — он усмехнулся. — Прогуливаешь уроки или… Я нервно хохотнул, отводя взгляд и сжимая лямку рюкзака так крепко, будто она могла удержать меня на месте. Чёрт. Ну вот почему именно Каччан? Серьёзно. Сказать, что мне не везёт, — это ещё мягко. Я не хотел говорить ему, что решил сменить школу. Я знал: даже если он не станет меня отговаривать, одного его грустного взгляда хватит, чтобы я тут же дрогнул. А я не хотел дрогнуть. — Это я у тебя должен спросить, — ответил я, так и не поднимая глаз; сердце колотилось. К тому же было чертовски трудно делать вид, что всё нормально, будто ничего не случилось, будто меня не унизили несколько минут назад, ещё до его появления. И об этом я тоже не собирался рассказывать. Я устал быть тем, кого нужно защищать. Что он сделает? Пойдёт бить каждого, кто сказал, что меня «нужно пустить по кругу»? И что это изменит? Только даст им ещё больше поводов перемывать мне кости. Я устал быть в центре внимания. — Урок уже начался, если что. — Маме понадобилась помощь с компом. Сам знаешь, какое там поколение, — вздохнул он. И пусть Кацуки не сказал этого вслух, я знал тётю Мицуки достаточно хорошо, чтобы понимать: она ему наверняка вынесла весь мозг. Без сомнений, он ушёл от неё ошалевший от жизни и точно оглушённый после раздражённых криков матери. Я это весьма живо себе представил. — Пока помогал ей, опоздал куда только мог. Мои глаза не могли найти себе места. Я уже посмотрел на шкафчики, на пол, на потолок, на двери… теперь уставился на свои потёртые кеды. — О… Вот как. Тишина. Нервно прочистив горло, я поправил рюкзак на плечах, готовясь уйти — сбежать от его оценивающего взгляда. — Ладно тогда. Увид… — Ты же не злишься из-за вчерашнего, да? Я застыл. И в этот раз мне пришлось посмотреть на него. Каччан почесал затылок, вторая рука утонула в кармане чёрно-красной куртки школьной команды. Он выглядел немного неловко, и это сбивало с толку. — Вчерашнего?.. — переспросил я, не понимая, к чему он клонит. Злюсь ли я из-за того, что ты всю ночь трахался со своей девушкой? Да. Но не то чтобы я мог это сказать. — Из-за поцелуя, — произнёс он просто. Я распахнул глаза, и теперь уже стало неловко мне. Я отвёл взгляд. Ну да. Поцелуй. Так вот про что он. Логично. Да, так куда логичнее. — А… Поцелуй. — Я сцепил руки за спиной, прикусив губу от чистого, липкого нервяка, который пытался скрыть за коротким смешком. — Ну, я бы не назвал это поцелуем, но… — Быстрый чмок, поцелуй — называй как хочешь. — Почему он вдруг заговорил так раздражённо? — Ты из кожи вон лезешь, лишь бы не смотреть на меня. Вот я и спросил. — Я? — нервно хохотнул я и, чтобы доказать обратное, был вынужден посмотреть на него. — Тебе показалось. Я просто… Мне нехорошо, вот я и иду домой… — Хм. И я снова отвёл взгляд, потому что смотреть на него дольше было опасно. Снова тишина. Я начал вертеть глазами по сторонам, глядя куда угодно, только не на него. — Ладно, тогда я по… — Ты в курсе, что дождь идёт? — Что? — Снаружи, — он ткнул пальцем в сторону выхода, как будто объяснял что-то потерявшемуся ребёнку. Я посмотрел — и правда, ливень. Господи, как я этого не заметил? Я покраснел от стыда. Кажется, я сходил с ума. Нет, это школа меня сводила с ума. — Дождь, — повторил он, будто сомневался, что я вообще что-то понял. — А-а… — я сглотнул. — К-конечно, я знаю! — выпалил я, нервно посмеиваясь. — Думаешь, я совсем слепой? — Скорее да, чем нет. — Ничего страшного, я не против промок… Грохот грома заставил меня подпрыгнуть на месте. За моей спиной Каччан рассмеялся. — Понятно. Только сомневаюсь, что лодки сюда доплывут. Вот дерьмо. Я фыркнул, закатив глаза. Чёрт возьми. — Ничего, я… Не знаю, подожду, пока дождь утихнет, — я скрестил руки, всё ещё стоя к нему вполоборота. — Спасибо, потом поговорим. Иди давай, а то ещё больше опоздаешь на урок… Пожалуйста, иди, — твердил я про себя. Но, конечно, всё всегда идёт не так, как я хочу. Возможно, если бы я подумал «пожалуйста, останься», он бы ушёл. Вот, кажется, в этом и вся моя проблема. Мне нужно начинать думать прямо противоположное тому, чего я на самом деле хочу. Может, тогда хоть что-то в жизни начнёт складываться. — Да брось, Деку… — я почувствовал, как он подошёл ближе. Я сжал губы. — Забей. Я же сказал, всё нормально. Не надо так себя накручивать. Между нами ничего не изменилось, понял? Тебе не нуж… На самом деле, Каччан, тот тупой поцелуй сейчас меньшее, что меня волновало. — Это вообще не из-за этого, Каччан, — я выдохнул через нос, всё ещё не глядя на друга. — Мне плевать на тот идиотский и несерьёзный чмок. И я смог сказать это только потому, что не смотрел ему в глаза. Но по какой-то причине я пожалел об этих словах в ту же секунду, как они сорвались с губ. Снова тишина. — Ладно, — ответил он. — Хорошо. Отлично, значит. Я ничего не ответил. Так и стоял застывший, со скрещёнными руками, глядя, как дождь хлещет за распахнутыми дверями. Секунды тянулись, а я всё равно чувствовал его присутствие у себя за спиной. Я закрыл глаза и глубоко вдохнул. — Ты так и собираешься тут стоять или… — Собираюсь, — отрезал он. — Каждый гражданин имеет право свободно передвигаться. Или ты против? Я закатил глаза. У меня не было ни сил, ни желания выносить его идиотские шуточки. Я просто хотел остаться один, потому что чувствовал себя полным дерьмом, и притворяться, будто всё нормально, было невыносимо. Именно поэтому мне так тяжело даже посмотреть на него. Я вообще хреново умел притворяться. — Не против. Тогда можешь свободно передвигаться прямо в сторону своего класса, договорились? — Замёрз? Я нахмурился, сбитый с толку этим внезапным вопросом. — А? — я уже приготовился к очередной тупой подколке и мысленно придумал, как завершить разговор и уйти, но... — Руки. Ты дрожишь. — А… — опустив взгляд, я увидел, что мои скрещённые руки действительно слегка трясутся. Наверное, поэтому я их и скрестил — чисто на автомате, чтобы согреться. Дождь начался внезапно, и… ну да, небо было пасмурным, когда я выходил из дома, но я не думал, что ливанёт так сильно. Да и зонт таскать с собой я просто ненавидел. — Да нет… Тебе показалось. — Показалось? Я что, по-твоему, шизофреник? — Я… Нет, конечно. Я просто… Это рефлекс, тело само так среагировало, так что будет громко сказано, что я замёрз... Я замолчал, когда что-то весомое и тёплое опустилось мне на плечи, накрыв спину и руки, почти как плед. Настолько большое, что я почувствовал себя ещё меньше, чем есть. Куртка команды. Я уже и забыл, как это ощущается… — Ты чего это? — я обернулся, наконец посмотрев на него, чего старательно избегал всё это время. И зря. — Ты замёрз, — ответил он так, будто это было очевидно, а сам стоял теперь с оголёнными, крепкими руками. — А ты, значит, не мёрзнешь? Он пожал плечами и засунул руки в карманы широких джинсов. — Я разберусь, — сказал он равнодушно. Я стиснул губы. Мне осточертело, что со мной обращаются как с хрупким, беспомощным щенком. Раньше мне это даже нравилось, очень нравилось, я чувствовал себя особенным. А сейчас это выглядело жалко и нелепо. Неудивительно, что все это обсуждают. Меня передёрнуло от одной мысли, что сейчас кто-нибудь может выйти и застукать нас в этой дурацкой сцене из дешёвого ситкома. — Со мной всё нормально. — Я снял куртку, возможно, слишком резко, и швырнул её ему в руки. Кацуки нахмурился. — Мне это не нужно. И я понял, что для него это последняя капля выдержки. — Какого хрена, что я тебе сделал? — Ничего. — Тогда с чего ты ведёшь себя со мной как последний мудак?! — У меня адски болит голова, идёт долбаный дождь, и я просто хочу домой, вот и всё! — Я тебя подвезу. — Мне, блять, не нужно, чтобы ты меня подвозил! Иди лучше спроси у своей девушки, не замёрзла ли она, и отдай эту чёртову куртку ей! Я рванул к выходу, топая так, будто хотел проломить пол, и мне было плевать, даже будь на улице грёбаный апокалипсис. Но Кацуки, как всегда невыносимый, схватил меня за запястье. — Да твою мать! Что тебе всё… — Что-то случилось? Я распахнул глаза, ошеломлённый этим спокойным вопросом. Я ждал, что он взорвётся. Что начнёт орать. Я делал всё, чтобы он разозлился. А он — не стал. Я смотрел на него, не понимая, как вообще продолжать этот бессмысленный разговор после такого вопроса. — Что?.. — растерянно выдохнул я, пытаясь выдернуть запястье. Сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется из груди. — Конечно, н… — Врёшь, — сказал он так серьёзно, что по позвоночнику прошёл холод. Его красные глаза впились в меня, не мигая. Я продолжал дёргать рукой, но он не отпускал. Не сжимал больно, но и не давал уйти. — Что-то случилось, да? Поэтому ты так резко сваливаешь, поэтому ты весь такой. «Плохо себя чувствую» — да не пизди. Ты в конец заврался. — Я не вру! — Ага, конечно. Думаешь, я идиот? — голос стал жёстче. — Почему ты мне врёшь? И почему так избегаешь? Причин было слишком много, чтобы перечислить хотя бы одну. Внутри меня всё смешалось в один грёбаный ком — обида, стыд, злость, зависть, боль — и мне хотелось просто заорать. — Я… я не избегаю, я просто… — Кто-то что-то тебе сказал, да? — резко перебил он. — Опять наговорили дерьма? — И вдруг он замер, словно в голове щёлкнул какой-то переключатель. Его взгляд стал острым, напряжённым. — Или Урарака что-то сказала? Не говори ничего Кацу, ладно? Я не хочу, чтобы он подумал, будто я разболтала наши интимные подробности… Я сглотнул. — Н-нет, — я понял, что прозвучало это палевно, слишком палевно. Поэтому заставил себя посмотреть ему прямо в глаза и добавил, стараясь звучать увереннее, — она ничего не говорила. А с чего бы ей вообще что-то говорить? Не то чтобы у неё было что мне рассказывать, да? И я так и не понял, почему он вдруг стал таким серьёзным, когда заговорил о ней. Будто сама мысль о том, что Урарака могла мне что-то рассказать, его напрягла. Он что… уже понял? Понял, что я в него влюблён? И знает, что именно такая информация из тех, что ломают меня изнутри? Каччан, не отводя от меня взгляда, больше ничего не сказал, будто аргументы у него закончились. Я почувствовал, как его пальцы ослабли на моём запястье, и наконец смог вырваться. Мы так и стояли, уставившись друг на друга, лоб в лоб, серьёзные, напряжённые, словно два хищника, готовых сцепиться за дичь. Хотя, если уж честно, на леопарда я тяну с натяжкой. Лиса будет в самый раз. — Что тебе сказали, Деку? — он снова вернулся к этой теме, и меня это уже начинало бесить. Я не хотел ничего говорить. Не хотел рассказывать, что произошло до его прихода. Не хотел вспоминать слова Урараки. И уж тем более не хотел говорить, что собираюсь свалить из этой школы навсегда. Я боялся, что он попытается меня удержать. Любым способом. — Чего? — я нахмурился. — Я же сказал, что н… — Ты отрицал только про Урараку, — перебил он. — Но не отрицал про остальных. Чёрт. — И после вчерашнего, ясное дело, кто-нибудь обязательно сказал тебе какую-нибудь хуйню, — продолжил он раздражённо. — Так что давай колись. Что случилось? Почему ты сваливаешь вот так? Пока я смотрел на него, мысль вывалить ему всё и разрыдаться в голос казалась до безумия заманчивой. Но я не мог. Я больше не хотел, чтобы он меня спасал. И не хотел, чтобы он чувствовал, что обязан это делать. — Ты грустный, — сказал он тише. — Я вижу это в твоих глазах. Я отвернулся, сжимая ткань его куртки дрожащими пальцами. Каччан, я ухожу. Ухожу из этой школы. Тебе больше не придётся меня защищать. А мне не придётся каждый день сталкиваться с твоими красивыми красными глазами, из-за которых у меня каждый раз разрывается сердце. Всё будет хорошо. Всё как-нибудь наладится. Не переживай. — Я же сказал, — выдохнул я наконец, опуская голову. — Просто голова болит. Снова тишина. И в этот раз мне показалось, что это конец. Он больше не станет настаивать. И я до конца так и не разобрался, от чего сильнее болит сердце: от облегчения или от… — Понял. Раз всё так, как говоришь, — тем лучше, — в его голосе сквозила лёгкая ирония, слишком очевидная, чтобы я осознал: он не поверил ни единому моему слову. Он был разочарован. Я нервно прикусил губу. — Хорошо, что понял. Сердце болело. Сильно. Нестерпимо. Но мне нужно было оттолкнуть его. Ради себя. Ради него. Ради нас. Так будет лучше, Каччан. Ты просто ещё этого не понимаешь. Может, когда-нибудь… — Я скучаю по тем временам, когда мы были честны друг с другом. Я резко распахнул глаза от этой спокойной, тихой фразы. Слишком наполненной смыслом, слишком болезненной. И прежде чем я успел поднять голову и посмотреть ему в глаза, Каччан аккуратно, даже мягче, чем раньше, снова накинул на меня свою куртку. Я уставился на него с нахмуренными бровями и расширенными глазами, не понимая, к чему всё это. Его слова всё ещё звенели в голове, а тут ещё и подобный жест. — Каччан… Что… Его руки, державшие ворот куртки — его куртки, теперь висевшей на мне, — сжались и резко притянули меня ближе. И я мысленно захотел сдохнуть, потому что первое, что я увидел, оказавшись так близко, были его губы. Я чувствовал его горячее дыхание у своего лица и отчётливо понимал: это какая-то сцена из паршивой дорамы, которую я никогда не хотел бы увидеть вживую. — Оставь себе. Холодно. — Кач… — Не надо возвращать, — перебил он. — Она твоя. И от этого стало только больнее. Мои глаза чуть не выскочили из орбит. Я не мог пошевелиться, не мог пошевелить ни пальцем. Что… чёрт возьми… Он дал мне свою куртку? — Я на урок, — сказал он спокойно и, не оглядываясь, просто развернулся и пошёл. Пошёл, оставив меня с красно-чёрной курткой команды, с цифрой 01 и большим блестящим именем Bakugou Katsuki на спине. Какого хера только что произошло? Как будто он каким-то образом знал, что это прощание. Я не хотел стоять и смотреть, как он уходит, как будто я здесь самый ужасный злодей, виновный во всех смертных грехах, поэтому развернулся и пошёл к выходу. Но я не выдержал. Повернул голову через плечо. И увидел его почти на изгибе коридора, тоже смотрящего на меня через плечо. Я резко посмотрел вперёд, сухая слюна царапала горло. Закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Просто пиздец. Но стоп… Нет. Серьёзно, что это было? Что только что произошло? Он ведь не всерьёз отдал мне свою куртку, верно? Он просто погеройствовал и драматически свалил в закат. Да, точно. Быть не может, чтобы он и правда был таким… Типа… Его куртка. С одной стороны, вроде, и ерунда, но на деле — нифига подобного. Это его куртка, куртка капитана команды. Кто бы знал, какую власть она имеет в школе. Особенно с его именем на спине. И он просто отдал её мне? Мне? Блять, да почему? У него же есть девушка… Весь этот поток вопросов заставлял меня злиться до белого каления. Я не понимал, почему так вёл себя с ним. В голове вроде всё складывалось логично на тот момент. Но теперь, когда я подумал об этом, то просто… Не понимал. Не понимал, что к чему. Впрочем, нельзя было ожидать от меня зрелой и адекватной реакции после того, как люди желали, чтобы меня… Ну, вы поняли. Я бы был в ужасе, даже если бы это сказал всего один человек, а тут их оказалась целая свора. Тревога накатила с новой силой. Я рванул в туалет, забежал в кабинку, поднял крышку унитаза, и меня снова стошнило. Из маленького окошка уборной всё ещё доносился звук дождя. Закрыв глаза, я тяжело вздохнул и позволил телу рухнуть на пол, прислонившись спиной к дверце кабины. Я просто хотел свалить отсюда, из этого дерьмового места. Неужели я вынужден вновь всё это терпеть? Сидя на холодном полу, я уставился на красивую куртку, которая теперь окутывала моё тело. Сжал её в пальцах. Хотелось снять. Нельзя, чтобы кто-то увидел меня в этом виде. Уже представлял тот ад, что меня будет ожидать. Но… без неё было реально холодно. Не надо возвращать. Она твоя. Я не хочу оставлять эту куртку и помнить о тебе. Ведь тогда я буду помнить всё, что ты заставил меня испытать. И плохое, и хорошее. Но так уж вышло, что даже «хорошее» по итогу причинило мне самое худшее. Ведь это будет меня преследовать вечность. Я не смогу просто всё взять и забыть, оставить позади. Я сжал губы, а глаза наполнились слезами. Я верну её тебе, Каччан. Потому что если надену её, то буду плакать каждый раз. Если открою шкаф и увижу её на вешалке, снова буду плакать. Я буду плакать… Потому что буду вспоминать тебя. И то, кем мы не можем быть.