Глава 4. Чужие поцелуи и собственные прегрешения

      1 октября 1983 год:       «Сегодня первое октября. Праздник. Но нам не до него. Юра пришел в коробку грустный. Все разошлись и мы пошли зависать на паутинке. Юра достал сигареты. А сигареты, сказал, были папины. Ничего хорошего Юра мне не сказал…»       Снова паутинка. Сырой, холодный, мокрый день. Тучами затянуло всё небо. Мальчишки лежали и курили. Пока никого нет рядом.       Что-то очень тревожило Юру, но Вова не мешал ему. Наконец он сказал:       — Никита вчера с каким-то Вадимом гулял. Я видел, как они целовались! Фу…       Вздох короткий был набран лишь для того, чтобы следом выйти со словами поддержки, но стоило понять, о чем именно говорит ему Юра, и у Вовы язык прилип к нёбу. В груди все замерло и пропало. Вова, казалось, побелел, но в темноте этого было не видно. Глаза его раскрылись широко, наблюдая небо, а меж губ мертвенно проскользнул сизый дымок от сигареты. Во рту высохло всё в миг. Тело не шевелилось. Сердце не билось.       И пары дней не прошло с той минуты, как Никита его похвалил на соревнованиях. И пары дней не прошло с новости о том, что Вова может претендовать на поездку в Москву снова, чтобы соревноваться уже там. Радость еще не отжила свое и ее придушил возмущенный вопль Юры. А Юра возмущался ведь не потому, что на месте Вовы какой-то Вадим, а ровно потому же: не прошло и пары дней с его радости, а его брат испортил ему настроение тем, что нашел себе ухажера и родители, кажется, знают, и похоже, что они не против. Внимание всё мигом ушло к Никите… И вновь о Юре думают маленько. Как же так..?       Как же так..? Что за Вадим? И почему это Никита с ним целовался? Легкие кололо, а горло сдавило. Душит. Что-то душит. Так страшно… Больно… Что ладони вспотели и спина показалась каменной, будто он замерз — давно, давно замерз…       — Понятно, — только и смог ответить Вова.       Кащев поднялся на паутинке и с возмущением проревел:       — Че тебе понятно? Ты моего брата не любишь уже?       — Люблю.       — И похуй тебе, что его целует кто-то!?       Юра никак не понимал, что у него за друг такой. Почему это он вдруг не ревнует его брата? Или что это за любовь такая, что тут же можно отвернуться от своего сердца и так спокойно выдать «понятно»?! У Юры почти что пар из носа шел. Он думал вдруг не о том, что о нем думают дома маленько, а о том, что подумают о его брате на улице, если это кто-то еще видел из своих. Или, еще хуже, чужих. Переврут, будут трепаться… Брат прослывет совсем уж ненадежным омегой. Обидят… И поддержки у Юры, чтобы помочь или защитить, вдруг будто бы нет. Слишком Вова увлечен небом, никак не Никитой.       — Уже разлюбил? — Выпалил со злостью Юра. Неужели Вова… Трепло?!       Он уже привык, что за его старшим братом кто-то бегает. Но еще никогда никто лишний ему цветов не дарил, с которыми бы Никита пришел с прогулки. И никогда еще Юра не видел, чтобы с кем-то его брат целовался… Но вчера он, идя после коробки проведать брата на танцах, вдруг застал его у ДК целующимся с каким-то высоким парнем. Подождал, когда они разойдутся, но они разошлись только с улыбающимся во все зубы другом Никиты, Вахитом. И пошли за ручки гулять по окрестностям…       А вечером Никита пришел с букетом красных гвоздик в руках. Мама помыла вазу. Папа улыбнулся. Как будто так и надо! Только папа сообразил спросить:       — От кого цветы-то?       — Да так, мальчик из области проездом… Вадим зовут. Они готовятся с нашей группой к концерту в этом месяце. Казаки мы, помнишь?       Старший смутился прищуру лисьих глаз сына. Забыл он о танцах, с кем не бывает… У него своих танцев в этой Казани полно. Но не подал виду своего смущения и спросил о своем:       — Ох и надолго приехали, живут-то где?       — Общежитие какое-то. Учительница их организовала… Он хорошо танцует.       — Как бы не затанцевал. Смотри мне, — строго внушал Давыд.       Смотреть на это младшему Кащеву было невозможно. Его старший брат… С каким-то альфой… Какая гадость! И Никита ему ничего не сказал! Держал тайну! Юра засыпал с обидой после этих цветочков. Неужели с ним последние дни Никита пропадал?.. И вот почему отказывался провести время с ним, со своим любимым младшим братом… Из-за какого-то пацана с деревни..!       Юра хмурился, лежа на паутинке, в груди его горела угольком красным ревность. И страх. Новоиспеченный страх о том, что этот Вадим его брата обидит. А потом остальные.       Вова потерял все свои мысли. Отвернулся от неба. Оно ему не помогло. Тупо уткнулся в опавшие, начавшие подгнивать, золотые листья под паутинкой, взглядом. И сделал новую затяжку.       — Надо как-то расстроить их, — заключил он.       Серьезный вид друга заставил Юру оживиться. Он сделал последнюю затяжку, выбросил бычок и посмотрел на Вову пытливо.       — А как?       — Придумаем, — пожал плечами Вова.       Окурок Суворова упал вниз. Во рту разлилась горечь от сигареты. Вова посмотрел в небо снова. Всё затянулось темными тучами. И ветер заставил вздрогнуть. Никита…

*

      В конце сентября небольшая группа народников из области — лучшие из лучших — приехали покорять Казань. Все альфы! Двенадцать человек, хорошо знающих друг друга, слушали двух учительниц, поехавших с ними. Одна из учительниц, как раз тренер по танцам, организовала поездку. Она договорилась с родителями, договорилась с учителями в образовательной школе, договорилась с приемной в Казани и, что очень важно, договорилась с гостиницей, в которой они все будут жить почти что месяц, о свободных местах.       Времени обживаться в гостинице у ребят не было, им нужно было познакомиться с казанским ансамблем, с которым они будут танцевать вместе, и с самой Казанью. Вторая учительница, которая была у Вадима классной руководительницей, проводила экскурсии по городу в свободное от тренировок время. Почти каждый вечер они гуляли, молясь уже о выходном дне, потому что… У всех появились на него планы.       Омеги из казанского ансамбля… Хорошенькие. И мальчики, и девочки… Дружные, общительные и кокетливые. Гости показались им привлекательнее имеющихся в ДК альф. Может быть, играло чувство новизны? Они тоже тянулись провести гостям экскурсию, хоть знали родной город куда меньше, чем приезжие, не раз слышавшие, чем славится столица Татарстана. Тем не менее, не каждый экскурсовод знает тот укромный уголок, где все целуются, а по утрам самый красивый рассвет.       Они все хорошенькие. Юные, одногодки, с личиками остренькими и нежными. Но один выделялся чуть больше. Кудрявенький и задумчивый, больше сосредоточенный на танцах, чем на знакомствах, но не дающий другим поводов смутиться своим выраженным дружелюбием, почему-то понравился Вадиму значительно сильнее остальных. На счастье, его Вадиму дали в пару. Будут танцевать вместе, как и две другие главные пары. И Желтухин… Очень хотел познакомиться с этим главным героем поближе. Он внимательно наблюдал за тем, как омега танцует, как общается с остальными, как смеется… Но больше всего почему-то цепляла его неугомонность. Когда все уставали и еле двигали ногами, этот еще мог на спор станцевать гопак. Сложный, совсем не омежий танец. Но он станцевал, выдохся… И только тогда угомонился. Активный, а вместе с тем… Текучий. В паре с ним Вадим ощущал не подходящий для омеги запах. Легкость его рук. И почему-то был уверен — если коснуться его совсем иначе, он растает. Исчезнет. Как дым, который только видишь, но не сможешь потрогать. Их роли в танце имели сюжет от влюбленности до ссоры. В партии ссоры эта текучесть чертовски оттеняла омегу. И Вадим не ошибался в движениях, стоя и наблюдая за ним, как заговоренный…       Тянуло. Хотелось пообщаться поближе. А тот оказался не против. Но не знакомства. Когда Никита услышал от чужой учительницы о какой-то экскурсии, он подошел со своим другом к сборищу и поинтересовался:       — А нам можно с вами в экскурсию?       Учительница, светленькая и полненькая женщина в толстых очках и с выпирающими большими передними зубами посмотрела на них и смутилась.       — А вам разрешат?       — Г’азг’ешат, — смело прокортавил второй.       Ребята тихо прыснули со смеху, но омеги не обратили на это внимание.       Учительница им разрешила присоединиться, не до конца уверенная, что это хорошая идея. Но присоединившиеся к туристам вели себя хорошо. Поели перемячиков, поболтали весело с ребятами, проводили до гостиницы. Ноги гудели, устали все, но с присоединившимися мальчиками было веселее гулять по большому городу. Тем более, что Зималетдинов живет здесь всю свою жизнь и уже побывал в каждом месте раза три на экскурсиях от класса, а потому иной раз вместо любопытства к новому для остальных, но знакомому для него, тыкал пальцем в предмет обсуждений и отпускал дурацкую шутку, а Никита несдержанно начинал хохотать, иногда заразительно громко. И все же они не смутили учительницу, дав ей возможность побыть строгой, и строгости ее слушались. Вахит и Никита так же пользовались положением омег: им и двери открывали, и пирожки покупали, и место уступали, а когда были большие лужи — задорно подхватывали на руки и несли через них. Вахит, не балованный на подобное внимание, краснел, как помидор, чем вызывал смешки у не менее смущенного Никиты. Все же это чуть-чуть неприлично, когда незнакомец хватает неожиданно и несет на руках — еще кто увидит, у отца везде глаза и уши, отругает дома…       У гостиницы ребята вытянули из учительниц разрешение еще немного погулять с омегами. Никита проболтался, что у него есть сигареты. И, как только учительницы ушли, предупредив, чтобы гуляли не дольше получаса, Кащев достал пачку и вся толпа пошла за ним в укромное место на местной аллее. Пока Вахит общался с интересным ему парнем, Никиту увлек в разговор Вадим, поняв, что лучше момента не будет. Оказалось, они одногодки и даже жили когда-то рядом: Никита в маленьком городке, а Вадим в селе под ним. Разговор перешел к любимым местам на малой родине, к знакомым людям, чьи семьи раскидало не так далеко, и ко всякой мелочи. К моменту, когда сигареты у всех закончили пускать дым, Вадим, глядя на своего менее удачливого приятеля, уже попытавшегося пригласить другого омегу погулять, решился пригласить Никиту. И ему не отказали.       В выходной день они встретились. И это был самый лучший выходной в жизни Желтухина. Он ни на что лишнее не намекал, ни о чем не говорил, ему просто нравилось идти рядом с Никитой и о чем-то разговаривать. А Никита рассказывал про свои увлечения, которые были в чем-то созвучны с тем, чем Вадим занимается дома.       — Мы с отцом часто уезжаем на охоту.       — А мы с отцом рубим кур осенью.       И пусть Желтухин был для него смешным, но ему нравилось слышать этот озорной смех.       И как-то само собой в следующий понедельник нарисовались красные гвоздики. А в ответ случился поцелуй.       Пришлось тогда распрощаться с Вахитом, передавая привет его матушке и младшему брату. Зималетдинов не расстроился. Еще получится у них погулять, а пока у Никиты такой цветущий короткий роман — не следует мешать. Он занялся своими делами.       Жизнь никогда не бывает абсолютно светлой или абсолютно темной, она даже не бывает полосатой. Весь день может пройти солнечно и ярко, а в самом конце случится пятнышко. Другое дело, стоит ли на это пятнышко обращать столь большое и сильное внимание?       Школа, танцы, погулки с новым знакомым… За последнюю неделю это вызывало неминуемый восторг в груди Никиты. Ему очень понравился Вадим, а он очень понравился ему. Они всё чаще отрывались от экскурсий учительницы и говорили о чем-то своем. А в свободное время Вадим приглашал омегу в кино. Никита был абсолютно свободным омегой. Не в плане отношений. А отношении к отношениям. Это не тот омега, который испугается поцеловаться с кем-то не тем. Не тот омега с зашоренным понятием любви или брака. Не тот, у кого перед глазами была разбитая семья. И не тот, кто никогда не видел разводов. В нем блестело чувство свободы. Но Вадим понять не мог, отчего эта свобода. Какая она… Какого толка?       Его все еще не сложно впечатлить. Он всё ещё краснеет от цветов. Стесненно целует в щечку, благодаря за подарок. Улыбается искренне, получая глупую безделушку. Но он тот, кто выбирает. И Вадим, робея перед страхом быть не выбранным, боялся уточнить, что будет дальше, когда он уедет домой. А Никита не торопился и не хотел об этом говорить. В конце концов, тайно поделился он с Вахитом, на то и расчет. Дружить подобным образом с кем-то местным… Какая глупость! Потом будут сплетни. А Вадим гость, при чем хорош собой, почему бы не попробовать с ним научиться играть в поцелуи и походы в кино?.. Всё это невинно. И всё это так же серьезно в своей несерьезности.       И очень затягивает. Вадиму нравилось скрывать факт их маленького романа, а Никите нравилось подстрекать его это сделать. Жаль, что они не танцуют те пошлые европейские танцы, которые так и пышут страстью. Они занимаются русским народным творчеством… В костюмах строгих, закрытых… С тем касанием тел, которое вызывает не страстное, а немое напряжение.       Это самое напряжение порождало косые взгляды и сплетни в ДК, в школе, но ни капли не смущало Никиту. Даже папа не очень его понимал: зачем ему этот альфа, если уедет, а судачить будут… Но понимала мама. Альфу не осудят за мимолетные чувства, а омегу — всегда пожалуйста. Но бывает же, сердечко влюбляется в кого-то неожиданно… И дышит им. Или просто хочется поиграться… Что же теперь? Лучше это пережить и не думать о чужих словах и взглядах. Когда-то и она была влюблена, но знала, что не по пути, а поцелуям первым это не мешало научиться, а потом сильная и теплая влюбленность выросла уже с другим альфой в любовь и брак. Пусть Никита тоже пробует. Тем более, что у него такой отец… От всего защитит.       Единственный из сверстников, кто понимал Никиту в этом положении дел, был Вахит. Хотя он не мог разделить отношение друга к этому роману, но мог его понять и спокойно наблюдать. Никита доверял ему свои сокровенные секреты. А Вахит в ответ свои. Он просто обожал своего друга. Никогда еще у него не было такой спокойной, интересной дружбы. По-настоящему взрослой, но все еще немного детской. И он понимал, почему Никите так любопытно гулять с этим альфой, хотя у них нет никакого будущего, и почему на уроках он смотрит в окно, ожидая чего-то после школы, почему в ДК больше не задерживается, чтобы подождать Вахита, а бежит в раздевалку. Влюблен. Влюблен осторожно. Но ярко. И немного Вахит завидовал его смелости: сам бы он не решился на подобное. Глаз много, шепотков много, а он, к тому же, не ощущает себя тем, кто сможет легко отпустить свою влюбленность. Особенно первую. Для Никиты это пустяк.       — Есть влюбленность, — вздыхал Никита над «Войной и мир» на литературе, — а есть любовь.       — И как ты это г’азличаешь?       — Не знаю. Вот между пирожным и пловом ты бы что выбрал?       — Плов, — пожал плечами Вахит.       — Вот-вот. А почему? Потому что он предсказуемый и сытный. Многогранный. А пирожное так — побаловаться. Червячка заморить. И заметь! — Важно Никита поднял указательный палец вверх. — В плове можно терпеть даже чернослив. А приторность пирожному никто не простит.       Вахит прыснул со смеху в книжку.       — Наташа Г’остова влюблена в князя или любит?       — Влюблена, — четко утвердил Никита, хмурясь. — Полюбит она потом. Куснет пирожное… Отравится… Потом найдет свой плов с мясом, будет сытая и радостная.       Смех мальчишек стал громче учительского голоса и на них шикнули гусыней, но они никак не могли успокоиться.       — Извините, — громко, смеясь еще, отвечал ей Никита, — я просто очень кушать хочу сегодня.       — Кащев, я тебе двойку поставлю за поведение!       — Молчу, молчу…       Длинная перемена на обед закончила все мысли о пирожных и плове. Никита сидел в компании Вахита, одноклассников и Маратки, и улыбался чему-то своему.       Никита частенько провожал Вахита до дома. Тот жил в совсем другой стороне, но это никогда не было помехой. Вахит часто увлеченно что-то рассказывал, а еще ему часто надо было забирать младшего брата из яслей вместо мамы. Путь у них почти всегда был один: после школы или в ДК на занятия, или в ясли и домой. Младшего брата Вахита Никита полюбил чуточку больше, чем самого друга. Маленький пупс напоминал Кащеву о том времени, когда Юра тоже был таким же крохотным. Только этот кроха еще не понимал, что это за дядька, но постепенно его запоминал. С таким крохой веселее было Вахита провожать. Иногда Зималетдинов давал Никите понести мелкого на руках. Постепенно все чаще, видя, что тот умеет держать ребенка на руках. В этот раз они вновь шли втроем по домам. У Никиты в длинном черном пальто таилась шоколадка. В гости без гостинцев не ходят!       — И че, как тебе поцелуи?       Вахит интересовался совершенно искренне. Он еще ни с кем не целовался. Это очень неловко и всё еще, даже в мыслях, казалось стыдным. Он маме и бабушке не рассказывал про свои симпатии или, особенно, про дружбы с альфами. Они впадали в панику, слыша слово «дружба». Для них это значило, что уже всё случилось, чего в Союзе нет и не было никогда. Начинались лекции, а Вахит уже устал их слушать и просто не давал для них повода. И к тому же… Ему пока не с кем.       — Неплохо. Слюняво только, — усмехнулся смущено Никита. В теории поцелуи казались приятным и мимолетным действием, как в кино заграничном, но оказалось, что это очень мокро. И будоражит голову… — И неудобно голову вверх задирать, Вадим здоровый.       — Шиг’окий, — подметил Вахит.       Чем-то Вадим напоминал Никите отца. Тот благодаря своей физической форме похож на шкаф. За ним всегда легко было спрятаться…       — Ага, — рассмеялся Никита. — А что спрашиваешь? Примериваешься?       — Да нет, — смутился Вахит.       И тут Кащева осенило. Они же никогда не говорили о том, кто нравится Вахиту. Ну, бывало по лету засматривались на альф, гуляя по городу. Но совершенно на разный типаж. Вахиту нравились почему-то шатены и чем выше, тем лучше, а Никите наоборот кто-то его роста и с развитой физической формой. Вахита такие альфы больше пугали. Он всегда почему-то думал, что эта физическая подготовка у альфы обязательно когда-нибудь обернется против него…       — А тебе нравится кто-нибудь?       — Мне? — Парень смутился от вопроса еще больше, ощутил себя совсем неловко, не хотел говорить, но раззадорил друга, начав глупо улыбаться.       — Колись давай!       — Да Коля Нестег’ов. Но ему девочки нг’авятся больше.       — Девочки всем нравятся, — улыбчиво вздохнул Никита. — Так ты сердечко свое для него бережешь?       — Нет, — отмахнулся тот, — я типа… Не знаю, пока оно мне не надо. Надо дома помогать, с учебой г’азобг’атся, потом уже по мальчикам.       — Ну ты еще до сорока лет подожди, да, а потом замуж. Вахит, надо пробовать.       — Не. Не хочу пока.       Но ветерок уже запустил мельницу. Никита проводил Зималетдиновых до дома, бабушка Вахита, трудящаяся на кухне, испекла пирожков и угостила гостя. Ей и маме своего друга Никита нравился. Хороший мальчишка, замечательный друг. Наконец кто-то близок к их мальчику больше, чем просто одноклассник. У Вахита, конечно, есть другие друзья, но они почему-то не так понравились его семье, как Кащев. Может быть дело в том, что Никита очень добрый? По нему не скажешь. Он не для всех добрый и хороший, Вахит это мог наблюдать. Одни глаза чего стоят: хитрющие и иногда с достаточной агрессией, чтобы напугать.       Утащив пару пирожков у Зималетдиновых, Никита оставил шоколадку и пошел домой. А Вахит, проводив его до двери, принялся помогать по дому. Мелкому надо занятие найти, с бабушкой поговорить, убраться, вещи постирать… Быт скромный. Жили Зималетдиновы бедно. Бабушкина пенсия маленькая, только ей и хватает. А мама работала поваром в кафе-столовой. Очень часто она приносила домой столовскую еду, которая осталась после смены. Не выбрасывать же! Иногда Вахит выходил на подработку к ней продавцом, но этой скромной зарплаты хватало на сокровенные желания подростка. Тем и жили. Денег всё равно не хватало: бабушке на лекарства добавить, младшему купить одежки, он очень быстро растет, старшенькому купить для школы и кружка музыкального всё необходимое, покушать, квартиру оплатить... Деньги утекали, как песок сквозь пальцы. Вахит старался, как мог, помочь с ними. Этим летом он полноценно работал за кассой в кафе, лихо срубая по паре копеек в карман с особо невнимательных, метил в будущем в продуктовый магазин, но для этого надо идти в торговое училище, а его не тянуло. Ему это занятие казалось бесполезным. На торгаша учиться… Да любой дурачок стоит на рынке и со своего огорода продает редиску, нигде не учась. Там не знать надо, а уметь делать и хитрить. Этому же научат сразу в магазине.       А куда поступать после школы он не знал. Тянуло заниматься дальше музыкой, но не то что бы очень. Получит корочку, а там, может, пойдет в педагогический. Дети ему нравятся. По распределению отправят работать в деревню, там с голоду пропасть трудно, а еще можно туда всю семью перетянуть. Дают жилье молодым специалистам. Вахит уже приметил пару вариантов и, если ему повезет, то выберет один из них. Но надо хорошо выучиться. Правда, с этим получалось плохо…       Мама и бабушка старались всё сделать, чтобы у него получилось. Учителем работать легко, всегда в тепле, государство поощряет. Но Вахит никак не мог обещать им хороший аттестат. Он троечник… По натуре и по оценкам. Просто умеет выучить на четыре, иногда даже на пять. Иногда. Но не всегда! А в институт берут лучших…       — Вахитка, — на распев звала бабушка, — Әни бүген хастаханәдә булачак. Поздно придет, ай-ай! Нишләптер бөтенләй ябышты ул!       — Аңладым!       И мама в последнее время болеет сильно. Вахит стирал одежду, скрючившись над тазом с горячей мыльной водой, стоящим на дне в ванной. Обтерев локтем лоб, он продолжил стирать, думая над своим будущим. Какие тут мальчики?.. Надо как-то вписаться в комсомол, осенило вдруг Вахита. Там помощников много. Помогут поступить в институт, а потом как-нибудь да выйдет пожить нормально.

***

      Этот Вадим Желтухин бесил Юрку всем своим видом. Даже если его рядом в помине не было. Долго стояли красные гвоздики в вазе, а мама приговаривала:       — Какие хорошие! А мальчик хороший?       — Нормальный, — старался слишком не привлекать к своим симпатиям внимание, говорил Никита.       — Будешь нас знакомить?       — Нет, — мотнул Никита градовой. Мама вскинула брови. — Зачем? Он уедет скоро. У папы времени мало, еще его со всеми своими ухажерами знакомить…       Одно только это замечание, сказанное вскользь, дало Юре понять, что Вадим — не всерьез, что для Никиты он не очень уж важен. С настоящими друзьями, к примеру, Никита сразу познакомил своих родителей, видимо с парнем та же история. И все равно невидимое его присутствие младшего доводило до мрачной хмурости. Никита не брал его на прогулки вечерами, потому что гулял с Вадимом, домой возвращался поздно, а губы были зацелованные и красные, щеки задорно розовые и глаза блестели… А в руках по безделушке всякий раз. Понятно, что у Никиты этих безделиц… Лет с четырнадцати — навалом. Он эти подарки постоянно кому-то передаривал, потому его любили сильно все родственники младшего возраста: плюшевые игрушки дарил совсем крохам, кому постарше — браслетики передаривал, кто с ним одного возраста — подгонял вещички. Неловкие букеты тоже ставил иногда в стакан граненный в комнате своей. Но это все было детским увлечением. Кто не подарит омеге на восьмое марта или Новый год цветочек? Их всем дарят! И всякие прочие тоже… Не очень важные были. Детские и не постоянные. Но Никита вырос. Взял и вырос! И цветы Вадима и его подарки имели будто бы уже другой статус, как и сам альфа. Цветам ваза на кухне. Безделушкам отдельное местечко на столе в комнате. Украшения милые находил, к какой рубашке добавить… Юра не мог этого выносить. Напряжение росло, а его никто не замечал. Страхи младшего находили свои подтверждения. Ведь мало того, что Никита вырос… Он ведь стал в глазах других из-за этого Вадима более доступным. На улице Никиту то и дело ловили за прогулкой с незнакомцем, после чего тащили новости в моталку, там посмеивались, шептались отвлеченно от младшего Кащея, что раз кому-то удалось Никиту увлечь, то и им удастся тоже. Когда-нибудь. Как-нибудь. Юра узнавал об этих шепотках и делал вид, что его это не касается и он не слышит о своем брате поганых слов, но он слышал и иногда особенно тяжело было удержать кулаки в карманах куртки.       Он торопил все чаще Адидаса с планом, как разбить парочку, но тот думал слишком долго. Казалось, еще пара дней, и все — брат Юрин будет уже всеобщей шлюхой. Но расстроить парочку план не самый простой. Вова не знал, как это сделать. Но усердно думал. А от думаний тоже бывает нужен отдых. Иногда после ужина Вова торопился в комнату. Он выучил примерно, когда Никита приходит теперь домой. Загуляется с этим Вадимом…       13 октября 1983 год:       «Опять Никита с ним гуляет. Я ненавижу Вадима. Страшный! Морда у него только для страшилок. Как его вообще взяли в танцы?       С Никитой я почти не вижусь. Сборы, тренировки, с пацанами гуляем. А когда вижу его, не знаю, что сказать или сделать. Все время думаю о Вадиме. Думаю, почему он, а не я. Дело в возрасте? Ну и что, что я малой еще. Я ж люблю его уже.       Я помню, как обещал себе просто быть рядом. Но ее могу я просто рядом быть. Не могу держать свое обещание самому себе.       Вот я думаю, что он другого целует, а в груди всё горит. Ревную. Юра дурак, постоянно говорит мне о чужих цветах у Никиты, о том, как он вернулся поздно домой. А я ничего не могу придумать или сделать, чтобы это все кончилось…»       Ни рядом, ни около желанного омеги у Вовы быть не получалось. Он зашел в комнату, еще пустую. Марат с мамой делает домашние задания, а отец задержался допоздна на работе. Оставшись наедине с собой, в темной комнате, Вова устроился на подоконнике. Взял в руки бинокль и приставил к переносице. Нашел быстро нужное ему окно. Там уже горел свет. Никита в банном халате ходил по комнате и готовил школьную форму на следующий день. Вова устроился удобнее, прилипая глазами к биноклю. Никита вытер мокрые волосы, причесал пальцами кудряшки, полюбовался собой в зеркале и что-то долго рассматривал. Подростковый возраст, он опрыщавел весь… Но Вова не замечал таких маленьких недостатков, которые казались омеге очень большими. А потом, медлив немного, убравшись в комнате, Никита снял халат. Вова ахнул от удивления и легкого испуга… Никита прежде так не делал! Но испуг быстро прошел, неожиданность стала очень интересной, он сильнее прилип к биноклю, смотря на картинку через множество стекл. Никита неторопливо переодевался в пижаму. Действие не длилось долго. Оно было совершенно обычным. Вова много раз видел, как кто-то переодевается. И все мальчики устроены одинаково. Но любимый омега казался ему самым красивым, самым желанным на свете… Особенно теперь. Совершенно без одежды. Высокий и стройный. Сильный телом… Гибкий весь… Возбуждение пробежалось по телу, щекоткой остановившись внизу живота, легкий стояк приподнялся в пижамных штанах, не ощущая тесноты одежды. В груди ухнуло полно сердце. Стало жарко.       И все же что-то заставило его убрать бинокль подальше. Он спрятал его в упаковку, положил на верх шкафа с одеждой и, последний раз глянув на чужое окно через свое, пока в комнате еще тихо, сел за дневник. Личный. Учебный дневник болтался в сумке и уже давно потерял и даты, и заполнение уроков и домашних заданий, и свой внешний вид. А ведь Вова изредка ходил в школу, так, чтобы не забыли его лицо.       «Я думаю, что больше не буду следить за Никитой через окно. Он очень красивый. Но сегодня я понял, что не должен видеть то, что нельзя.       Но до чего же он нравится мне. Разве так можно? Не смотреть на него.»       Всю ночь ему снились постыдные, красочные сны. И вновь по утру он надолго завис в ванной. И почему у него с братом одна комната…       14 октября 1983 год:       «Скоро у Никиты выступление. Никак не могу навредить Вадиму. Ему лучше обо мне не знать. Но зато мы с Юрой придумали так, чтоб они не танцевали. Мы украли у Никиты туфли для выступления. Надеюсь, он не сильно расстроится.»       15 октября 1983 год:       «Никита расстроился очень сильно. Мне стыдно. Но я не могу вернуть ему его туфли. Никак.»       В тот день у Никиты настроение с самого утра было так себе, но когда он осознал, что где-то потерял туфли, а надоедливый Вадим усмехнулся, назвав его растеряшей, расстроился еще больше. Он вернулся домой в очень трудных чувствах. Его роман ему надоел. Незримое напряжение, смешанное с постыдным интересом окружающих, начинало давить. Он же не глупый, всё замечает и знает. В ДК смотрели всё более неприветливо, а словечки между строк пускали не самые приятные. И толстый он, и некрасивый, и портит им картину, зря его взяли вообще в команду, не то что поставили в ряд с другими солистами. Быть солистом та еще проблема: многих возмутило, что без году неделя, как новенький к ним вписался, а уже танцует основные партии. За что такая заслуга? Учитель отвечал за Никиту конкретно: может ученик, так пусть танцует, тем более это поощрение за то, что мальчик старался так хорошо весь сентябрь и выучил программу быстро. Никита же был более, чем уверен, что дело всех комментариев вовсе не в том, что он страшный и таланта у него нет в танцах, а в том, что у него случились отношения с альфой. Неприлично это. И подчеркивало, что он в целом весь неприличный. Не такой, как остальные. И семья у него… Не такая. Он не думал, однако, что и до школы, и до улицы дойдет слушок о его свиданиях с Вадимом. Но улица его не касалась — лишь пока — и он о ней не думал. А в школе переглядывались, подумывая, как серьезно движется дружба у их одноклассника с тем незнакомым альфой. И особенно отличных и правильных это волновало так, будто бы у них кинофильм перед глазами, а не просто жизнь за соседней партой. Никита существенно подошел к грани, где крутой рискует стать посмешищем. Шаткое положение его напрягало больше всего остального. Пугало. Он никогда не встречался ни с чем подобным… И не знал, как себя вести. Ему хотелось трусливо убежать. Но он не был трусом. Как сложно… А Вадим имеет наглость его встречать у школы после уроков и нести сумки. Тьфу! Теперь эти туфли…       Мама в тот день пошла делать химку, Юра гулял с друзьями на улице, дома был только папа. Встретившись с ним взглядом, Никита грустно покивал головой. Давыд, растерявшись, предложил:       — Давай обедать, что ли?       — Не хочу есть.       — Чё так? — Давыд нахмурился. Что-то его милый Никита совсем поник и расстроился. Он догадался по-отцовски, в чем дело: — Дружок твой тебя обидел?       Мужчина подошел к сыну и заглянул в глаза. Печальные такие, ну точно озера, цветущие в летний день густо… Сердце отцовское замерло, ожидая ответа. Рано или поздно, знал он, настанет возраст, когда у его мальчика будет парень. И, зная, что у этих парней на уме, Давыд боялся, что Никиту обидят. Он видный, красивый и умный у него, на такого позарится каждый дурак, а сердечко у омег обидчивое и влюбчивое, особенно в первый раз. Ранится — и больше никогда не станет биться чаще. Новость об этом Вадиме его, конечно, не раззадорила на вопросы, но напрягла. Давыд знал, что мешать бессмысленно, не говоря о запретах. Никита же весь в него. Характер хуже некуда. Сделает все по-своему, если ему мешать. Еще хуже — сделает молча и тихо. Вон, несмотря на нотации, молчком же закрутил свой роман. Спасибо хоть, что рассказал! А то и цветы мог выбросить, и подарки прятать.       И всё же, Никита его мальчик. Омега. Любимый ребенок... Обидят — Давыд не переживет. А омег обижают... Бессовестно, грубо и жестоко.       — Нет…       Ответ Давыда не устроил. Никита нахмурился недовольно. Дело в мальчике! Сердце сжалось, альфа подошел к ребенку, обнял крепко, тепло, чтобы успокоился, оттаял... Никита же любит с ним обниматься? Еще же любит? Колючка подростковая не должна стереть старые привычки.       — Хочешь, он извинится?       — Пап, — повеселел Никита и вынырнул из отцовских объятий. — Я туфли потерял для выступления. А этот тут не при чем.       — А, — улыбнулся старший. — Ну и зачем плакать? Что я, новые не куплю?.. А мальчик не обижает?       — Да я сам обижу, кого захочу.       — Правильно, — хмыкнул Давыд. И заворчал: — но я так и не понял, зачем ты с ним связался.       — Понравился. Че я, не могу подумать хоть разок... Не головой, — краснея от дерзкой шутки, Никита аккуратно выкладывал мысль.       Давыд вздохнул, сдерживая смех. Нельзя поощрить такую шутку от ребенка, но Никита как скажет чего...       — Поменьше думай этим местом, а то оно на приключения ток гораздо. Иди есть уже! И помни… Ты у меня умный, — погладив сына по голове, Давыд втолковывал мысль в его ум, — интересный, красивый мальчик… Тебя если кто обижает… Папа всегда разберется.       Поглаживания вызывали мурашки теплые по коже. Никита подластился, прильнул к отцу, к груди его сильной, вздохнул благодарно… Да, папа поможет. Папа защитит. Папа сильный.       — Даже если говорить будут?       — Никита, говорят, что кур доят! — Рассмеялся Давыд. Обнял его крепко… Такой маленький еще, тоненький совсем… — Пусть говорят. Тебе с ними детей не крестить. Живи свою жизнь, ничего не бойся. А кто говорит… Тот никогда не поймет тебя.       Растрогавшись от того, как кудряшки ребенка щекотнули ему нос, Давыд его поцеловал в макушку. Как давно не целовал! Взрослый уже, сам морщится от нежностей, да и Давыд на них… Горазд вот так украдкой. Его мальчик, любимый самый… Как его не ластить?       16 октября 1983 год:       «Дядя Давыд купил Никите новые. И как я забыл, что у него такой отец…»       17 октября 1983 год:       «Мы пришли в ДК посмотреть на репетицию танца. Не могу смотреть, как он касается Никиты. Я вижу, как он в него влюблен. Я его ненавижу.       Я придумал кое-что получше. Я украл сумку Вадима. Юра меня прикрыл.»

*

      Неизвестно, кто додумался украсть сумку с вещами Вадима. Желтухин, не обнаружив ее, огорчился. Странное дело, он приходил с ней и в ней же были его вещи для улицы. Но в тот день было очень много детей в ДК, может быть кто-то просто перепутал. Он бы действительно долго огорчался из-за этого, но Никита скрасил его потерю прогулкой, на которой подарил свою футболку. Раз так вышло, почему бы и нет? Она была новая и ужасно велика Никите, а Вадиму оказалась как раз. Было очень неудобно принимать подарок от омеги… Но слишком приятно, чтобы отказаться. А потом они сходили на рынок и нашли новые брюки и прочее... Неловко. Но Никита показался Вадиму таким милым и родным, когда прикладывал к нему новые вещи и с умным видом говорил, что он будет в них вылитый джентельмен. У Желтухина было не так уж много денег в поездке, но он потратился. Ведь ему так шли новые вещи...       Но, кажется, их прогулки постепенно подходили к концу. На улице холодало. И между ними становилось много пространства. Скоро выступление. А после него они расстанутся. И альфу волновало лишь одно...       — Будешь скучать по мне? — Спросил, скрывая надежду в голосе, Вадим.       На этот вопрос ответить может только опытный омега, у которого подобное спрашивали много раз. Никита испытал стыд и неловкость за то, что закрутил этот романчик, уже как пару дней… Он поделился своими впечатлениями с Вахитом. Жаль, что он не смог удержаться от своего маленького искушения… А ведь друг ему говорил, что не надо было начинать. Что же теперь сделаешь?..       — Вадим… Мы может быть никогда не встретимся. Конечно, я буду скучать по тебе.       Но от былых чувств не осталось и следа. Ах! Как мимолетна омежья влюбленность… И как незаметно для альфы она исчезает…       Вадим улыбнулся этому маленькому признанию. Это не было обещанием, но ему очень хотелось, чтобы оно им было.       И все же неизвестно, кто украл сумку. Но он был очень недальновидным. Кража никак не помешала ребятам дальше репетировать танец, но после репетиции все реже Никита и Вадим гуляли вместе. У Вадима были дела, хотя он бы рад их отменить, а Никита слишком уставал и, к тому же, стремился помочь Вахиту по дому, избегая прогулок с симпатичным ему некогда парнем под благородным предлогом. Казалось, он ускользает... Но Вадим всё же занял денег на будущее у ребят из группы. Пойдут в кино... В последний раз. А там, может, Вадим найдет, откуда позвонить омеге или будет писать ему письма.       Омега ничего не обещал. Улыбался... И ускользал помогать другу. Особенно Кащеву нравилось помогать Вахиту и его бабушке Розе с мелким. С этим карапузом Никита и Вахит до вечера могли просидеть за своей математикой и его игрушками. В один из вечеров за день до финальной репетиции Никита вздохнул, погладил светленького ребенка по голове и признался:       — Понятия не имею, как с ним расстаться.       — С Вадимом? Пг’осто скажи, что тебе папа запг’ещает с ним встг’ечаться.       Никита надул задумчиво губы:       — Идея.       — Та и не пойму, — любопытство было сильнее вежливости, Вахит задавал вопрос криво и неловко, — кто твой папа?       — Криминальный авторитет, — пожал плечами Никита.       Все уже в курсе. В Казани таких полно, чего тут не догадаться... И Никита не видел смысла скрывать и избегать очевидного.       — Сег`ьезно?       — Ну почти, — улыбнулся нервно Кащев. — Он коммерсант по сути, но там без крыши никуда. А папа у меня не любит на других работать, он сам себе крыша. Тут друзья, там друзья... Вот и авторитет.       — Для этого ж... Он сидел?       — Ну закрывали пару раз, — отмахнулся парень, — месяца там на три. Вины не нашли.       — А я думал, — задумчиво облачал Вахит свою глупую мысль, — что автог`ы это зеки все... Бывшие.       — Между прочим, первую группировку сделал весьма образованный человек. Без института, Вахит, никуда...       Теплый легкий смех наполнил кухню. Вахит быстро замотал головой, не веря услышанному. По Кащевым не скажешь, на самом деле, что у них есть какая-то связь со всем этим миром... Ведь у обеспеченных людей, кто служит в удачном месте, тоже всё есть. У одного знакомого Вахита отец военный, у них тоже всё есть, даже то, чего у остальных не появится даже при большом желании.       — А твой папа..?       Неловкость вопроса повисла в воздухе. Вахит поджал губы и поднялся, чтобы поставить на плиту чайник... Заварка в заварнике уже отжила свое, он потянулся ее выбросить. Откровенность на откровенность, будет честно сказать Никите тоже правду, но...       Вахиту было стыдно. Стыдно, что это чудовище — его отец. Стыдно, что у других семья полная и крепкая, отцы работают достойно, где бы не пришлось, а его отец сбегал от них, от работы, вынуждал мать развестись, опозорил ее на всю семью желанием брак расторгнуть, доводил до нервного срыва и ее, и бабушку, пытался настроить против нее Вахита и, если бы было возможно, настраивал бы и младенца. Отец хотел разменять квартиру при разводе и дело в суде уже шло на удовлетворение его потребности, как он просто… Исчез. Вахит понятия не имел, куда. Но отчего-то выдохнул тогда. Он отчетливо почувствовал, что всё закончилось. А мама долго еще жила в напряжении. Ей страшно было, что он снова объявится и станет еще хуже, чем было… Но в один прекрасный день домой в гости пришел участковый и скорбно, как подобает милиционеру, не раз сообщавшему о подобном, сообщил, что их папаня умер: зарезали по-пьяне в гаражах.       Вахиту было стыдно за это. За отца-алкоголика, за побои в семье, за то, что он ничего не мог с этим сделать, когда стал старше… Он не мог наладить отношения в семье. Вразумить отца быть другим. Не мог быть другом и маме, и папе. Только матери. Только ее защищать, брата защищать… И раздор в семье становился всё больше каждый раз, когда при ссоре Вахит выбирал маму. Тогда сыпались угрозы от отца их сморить голодом после развода, подстроить как-то, чтобы они остались без жилья совершенно. Вахиту было стыдно каждый день. За синяки. За то, что вечером дрался с отцом, а утром шел в школу, как ни в чем не бывало. За то, что соседи слышали крики каждый вечер. За то, что родители разводились всё же, а он ничем не мог помочь ни одному из них. И за то, как именно умер его отец.       Но это кончилось.       — Папа пил и умег`... Вот в пг`ошлом году хог`онили.       — Сочувствую...       — Не надо, — хмуро отмахнулся Зима. — Нечему. Он пил, дг`ался, ог`ал... Маму доводил постоянно. Я г`ад, что он сдох. Знаешь, как? — Никита мотнул головой. — В гаг`ажах собутыльики заг`езали. Мама так плакала, а я... Ни слезинки.       К горлу подступил противный больной ком и Вахит хмурился еще сильнее, лицо его дрожало перед слезами. Обида разрезала сердца... То ухнуло тяжело и... Камиль подбежал к старшему брату, держа в руках цветной кубик, обнял за ноги и посмотрел грустно. Но Вахит не смог успокоиться. Его прорвало...       И он всё рассказал. Никита может от него отвернуться, как от прокаженного, может перестать общаться — всё равно! Обида терзала горло, чайник свистел, оставленный без внимания, Камиль гудел, слезы старшего брата заставляли плакать и его, а Вахит не мог остановиться — икал, больно говорить было, но он говорил. Никита сдержал в груди порыв собственных сожалений и слез. Он знал, что ничем не может помочь, только выслушать... Но кое-что всё же мог. Выключил чайник, поднял Камильку на руки и вместе с ним обнял Вахита... Тот стал тонким и маленьким, ссутулился, а объятия его в ответ на Никитины казались крючками, будто он цеплялся за друга, как за последнюю соломинку в озере своего горя...       Вахиту было стыдно потом, как слезы кончились, а чаем его отпоил друг, за этот долгий рассказ и эмоции, за обиду и злость... И он не ждал, что друг его поймет. У Кащева полная семья, его отца уважают, а мамочка совершенно милая, строгая на вид, женщина, не пропадающая на работе. Всё чинно. Он думал, что Никита никогда... Никогда не сможет его понять. У него же такого не было...       Но в Советском Союзе все равны. Никиту не смущали обстоятельства чужой жизни. Под одним небом живут, что здесь может смущать? Будто бы его родители сами из благополучных семей, где не считали копейки до получки, а дед с бабкой, особенно по папиной линии, ни разу не колотили друг друга и не пили. У него дед играет в карты и гонит самогон, чтобы потом бабушка гнала его из дома половой тряпкой за пьянство — и так уже больше сорока лет. Иногда мамка с папкой у Никиты тоже пылят, а у папы стресс и друзья — он часто пахнет алкоголем. Но об этом тоже не расскажешь… До улицы дойдет. А зачем им знать? В Советском Союзе все одинаковые. Перчатки, одежда, квартиры, газеты и заводы... Всё для всех.       — У меня папа по детсву моему заливал конкретно... Друзья, потом, сам понимаешь, работа такая... Нервная. Везде надо выпить, а потом утром выпить...       — Он у тебя к-культуг`ист же...       — А когда спорт мешал алкоголизму? Он как-то так надрался, что драться полез с мамой за бутылку пива. Опохмелиться хотел, а она не давала. Мама сказала, что уйдет, если не перестанет. Со мной и Юркой уйдет.       — Ей же было, куда? — Голос Вахита волновался.       — Нет, — улыбнулся Никита. — Ей же все сказали, что это нормально, надо потерпеть. И после штампа о разводе ей бы ни работы не было, ничего... И позор на всю семью. Сам знаешь, как это...       Против воли тянулась улыбка, но Вахит ее удержал. Он кивнул. Всё понимал. Позор... Мама так боялась развестись. Мало того, что люди вокруг просто порицают это... Страшное дело. Но в добавок к тому у Вахита вся семья — татары. Они бы просто вычеркнули маму и его с Камилем из родни. Жизни бы не было.       — Но мама у меня такая женщина,— вздохнул Никита. — Лучше она хер без соли будет доедать, чем терпеть что-то. Вот папа и завязал... Но пиво дома всё равно стоит. Что он, не человек? А вот ба и дед... У-у..! А дядя! Дядя у меня, кстати, реальный авторитет... У меня семейная банда.       Щербато улыбнувшись, Никита кивнул Вахиту, а тот улыбнулся в ответ. Всё у всех одинаковое.       Одно только различалось. Не каждый ребенок, надевающий плотную рубашку с длинным рукавом, был понят. Об этом не говорят. Никто. А Никита сказал. Улыбался Камильке, подливал чай и делил принесенные с собой конфеты. Он понял. И у Вахита распрямились плечи. Его понимают.