Глава 5. Декабрь 1983 года

      Десятый класс... Выпускной ближе, чем кажется. Но еще ближе экзамены. Куча предметов, борьба за симпатию к учителям и вместе с тем борьба за последний шарм перед одноклассниками. А потом и танцевальный кружок, и музыкальная школа подходят к концу, и неизвестно, как им быть дальше. Там, в институте, тоже будут кружки, но это уже совсем не то...       Вахит задумался над игрой на струнных, точнее, на гитаре. Но у него не было денег на такой инструмент, а дедушкину отец поломал, когда был в пьяном угаре. Жалко было, выкинули, конечно, и Зима думал тогда, что никогда не захочет на ней научиться играть. Но вдруг он подумал о том, что в институте очень много коллективных развлечений, поездок в походы или в другие города, и здорово уметь играть на гитаре, развлекать себя, ребят и весь вагон музыкой, собирать небольшую толпу и отдыхать душой вместе с ней. Раньше Вахит об этом вообще не думал: ну будут у него друзья в институте, понятно, однокурсники, он будет просто учиться и с кем-то общаться. А потом Никита начал говорить о разной общественной деятельности. Надо признать, этот парень еще с первого учебного дня в этом году занялся работой над этим, потому что учителя, видя активиста, всегда более благосклонны к нему. Никита не упускал шанса присоединиться к школьной газете или выступлению на сцене, и особенно радостно тянулся потанцевать на публику. Ему она очень нравилась. А Вахиту нравилось, как Никита к этому относится. Не даром они друзья: оба не очень, на самом деле, любят по пустому говорить с людьми и слишком много проводить с ними времени. Но Никита воспринимал это как то, что может быть полезным. Продажно? Нет, Вахит бы так не сказал. Все общаются с другими зачем-то: информация, полезная симпатия, эмоции или возможность найти единомышленника. У них вовсе так принято. Соседи, к примеру, своих детей настраивают нос держать выше и общаться с детьми, чьи родители могут достать дефицит. Вахит тоже знает, почему порой общается с теми, кто ему не особенно приятен. Вот Машка, девочка-отличница в их классе, дает списывать друзьям. Чего бы не дружить с ней? А Колька помогает на английском… Но Никита воспринимал это как игру. У него уже всё есть, ему ничего не нужно доставать, добиваться, он прост в общении и неудачи не видит провалом. Общение не рынок! И уже с запалом он думал о том, какие игры будут в институте. Вахит вдохновился его рассуждениями о том, как будет весело там… И захотел тоже в будущем быть частично центром внимания. Он не очень умный… Но умеет интересно рассказывать истории, косить под блатных певцов и, если повезет, научится играть на гитаре в этом году и будет еще интереснее для окружающих. Хотя Никита никогда не упускал слов о том, что Вахит и так очень интересный и с ним просто хочется общаться. Это всегда вызывало румянец на щеках и он отворачивался, чтобы Никита не видел его красную морду.       В гостях у Никиты, склонившись над тетрадками с сочинениями по литературе, Зима устало выдохнул. Зима... Это Никита, за сложностью фамилии, решил его так звать. У них в классе так уже появился "Шпала" — особо длинный одноклассник, "Красотка" — разумеется, красивая девочка со сложным именем. Удивительный Никита человек... Ему легко дается алгебра, оказывается, — врун несчастный! — и сочинения, а вот то, где запоминать надо слова и даты, к примеру, очень тяжело. Длинные фамилии, трудные имена, иностранный язык — спасался карточками с ассоциациями. Хотя признавал, что ему повезло попасть в группу по немецкому, почему-то он оказался в азах ему легче прежнего французского. А над Вахитом ржал: тот ходит с третьего класса на французский. Ему идет картаво-гнусаво что-то там мурчать, вроде "комси-комса" и "бонжур". Больше Никита слов не запомнил.       — Я устал, — признался Зима.       Голова кипела. Читали "Войну и Мир" всю четверть, теперь надо писать сочинения, а голова болит. Много героев. Никита едва ли половину запомнил.       — Я тебе напишу. А ты мне геометрию напиши, я формулу не выучил.       — Было б, че там учить!       — Ну вот и делай, — отмахнулся задумчиво Никита.       Под их смешки неловкие, извинительные, зашел Юра. Растекся на косяке входа в кухню, как сопля, и привлек молчанием внимание брата. Тот, не отрываясь от тетрадки, спросил:       — Че надо, малой?       — Ниче. Как там Вадим?       — Ой... Что б он пропал. Надоел мне. Че еще спросишь?       Глянув на младшего, Никита шмыгнул носом. Заболевает.       — Там мама просила сказать, че ты будешь ужинать.       — Не знаю, че даст, то и буду. Всё! — Помарка в чистовике из-за невнимательности заставила Кащева вырвать страницу и бросить ее комком в виновника. Юрке прилетело в лоб и он шутливо сделал вид, что ему больно. — Вали отсюда!       Мелкий смылся, а Вахит рассмеялся над ними. Неужели его Камиль тоже будет таким надоедливым дурачком?       — Надоел мне тоже, шастает вечно... Вахит, — серьезно вздохнул Никита. Отвлекся от сочинения и развалился на стуле. — Че будем делать? Мы с тобой троечники в четверти. Нас в институт не возьмут так.       — Не знаю, — удрученный этой мыслью, ответил Зима.       — Зимушка... У меня идея. — Вахит взглянул на друга. Если тот сообщает что-то с особым энтузиазмом, то это уже принятое решение. — Ты комсомол?       — Нет...       — А почему? Я-то понятно. У меня родители не ударники труда, сам знаешь. Меня не возьмут. А ты то, — протянув руку, Никита прихватил плечо друга и тот покрутил головой, как выставочный образец, улыбаясь. — Мама и папа люди простые, предки тоже. Ни одной подножки... Надо тебе в комсомольцы.       — Не хочу, — хмуро протестовал Вахит. Идея дурацкая!       — Че это? Меня не возьмут, у меня история пятнистая, у меня ж предки не крестьяне и всё такое, не образец я для подражания. А ты — да. А комсол... Даст нам право получать оценки с бонусом. И не надо будет крутиться. Ты вступишь, а я хвостиком, — кивнул Никита и кудряшки кивнули вместе с ним.       — Зато ездить туда-сюда, мег`опг`иятия... Не...       — Да — да!       Никита перешел в настойчивость. И Вахит, хмуро глянув на него... Не смог сопротивляться.       Дело верное. Прогулы будут заканчиваться красивой оценкой, а повод для них — общественно важное дело, не трудное голове и рукам. Не надо будет много сидеть за домашкой. Мероприятия дадут связи. Отличатся в комсоле — получат хорошую характеристику в институт. Медалистами не станут, а вот аттестаты будут более, чем прекрасные. Лучше, чем своим умом и силами. Вступление в ряды обелит репутацию, грамоты, благодарности... К тому же будет рука помощи при поступлении. И уже в институте обязательно будут друзья, которые помогут, потому что дальше комсомола идет профсоюз… И комсомол.       — Ладно.       — А я договорюсь. Подружился я тут с одним комсомольцем... Зимой мы уже будем с галстучками!       Зима не сдержал улыбку. Этот уже всё пронюхал... Никита!       — И это, — задумчиво добавлял Кащев. — Русичке я лак купил, а ты шоколадку даришь, шоколадку я тоже купил. А историчке колготки, а то ее уже штопанные. Это вместе подарим, у меня они одни.       — Мамины? — С треском от смеха спросил Зима.       — Ну щас! Мамочка у меня размера маленького, ее на историчку не налезут. Достал! По каким предметам у нас еще тройки?       Вот и решилось дело. Никите этот аттестат, как бумажка. Он поступит в любом случае. А друг его в трудной жизненной ситуации... И не нужно ему никакого техникума. Что он там будет делать? У него голова на месте. Пусть поступит, порадует маму и бабушку. А красный галстучек ему будет к лицу. Порозовеет... И студенческий билет тоже украсит картину.       Никите же комсол сам по себе не светил. Так уж вышло, трудно туда берут с начала времен людей, у кого в семье бывали отличительные интеллигентные люди или маргиналы. Мамины постарались... Она в свое время тоже хотела стать комсомолкой, но ей отказали, потому что ее мама — выдающийся врач из непростой семьи. Увы! А роман в дальнейшем с таким альфой, как Давыд, вовсе перечеркнул дорогу и ее детям: его старший брат, Никитин дядька, сидит в тюрьме. Но она знала, что у них будут полезные знакомства всё равно. Настя умела дружить и общаться. А Давыд подавно.       Но Никите он не светил теперь еще и потому, что его нелепо скрываемый романчик стал открытым едва ли не откровенно. Вадим... Дебил. Ну кто же его просил встречать омегу со школы? Или почему ему так хочется целоваться в кино? Это неприлично и Никита ему запрещал. Видимо, его широкий лоб к тому же непробиваемый. Всё это само собой подмочило Никите отношения в танцевальном классе, в школе... Недолго ждать, улица подтянется. Тьфу! Ладно с танцами, уедет этот коллектив и Никита быстро найдет, как вернуть доверие девочек и мальчиков обратно, а в школе та же Машка-отличница начала посмеиваться, что Никита у них общительный омега и, того гляди, пойдет учиться в вечернюю школу из-за известного положения. Учителя то ли делали вид, что не замечают этого, то ли замечали, но отличались равнодушием: пока что Кащеву никто ничего не сказал. Бояться этого молчания или нет — Кащев не знал. Но его новый знакомый из комсола сказал, что лучше Никите перетерпеть какое-то время и не совать нос для присяги, потому что внимание на этот нюанс могут обратить пристальное… А Кащевы вообще не переносят пристального внимания. У них достаточно тех мест, куда не следует светить фонариком.       Но целуется Желтухин классно. Язык сам облизывал губы от мысли об этом... Сердце билось взволнованно... А! Пусть цветет этот романчик, пока есть время. Он уедет и всё уляжется. Только бы придумать, как с ним расстаться, чтобы было уместно, благородно и просто... И навсегда. А к зиме все забудут. Люди говорят-говорят, а потом говорят о другом: ком-то или чем-то. Больше Никита не станет отсвечивать. Всё пройдет. Папа прав... И мамочка тоже.       Но стараться не пришлось. За него уже всё придумали.       20 октября 1983 год:       «Завтра последняя репетиция, а потом концерт. Раз я смог украсть сумку Вадима, значит, могу еще раз ему помешать. Хотя б танцевать. Раз он не отстает от Никиты. Ненавижу его.»       На следующий день Вова, Юра, и совершенно нечаянно Марат, увязавшийся с ними после школы, потому что ему скучно, пошли смотреть на Никиту. Остальных они не знали, смотреть было больше не на кого... Рассматривая костюм Никиты, его смешные кудряшки, сосредоточенное в танце лицо, Вова позабыл о том, зачем он пришел сюда. Нельзя было не смотреть на то, как сердце души его настолько радуется движению своему. Это не было похоже на танец бабочки, он не порхал, это не было похоже на нечто волшебное… Это что-то вольное, полное силы. Никита отскакивал от пола, играл сопротивление, сдавался, нежничал в танце… И утекал в общую группу со скрытой игривостью в каждом движении, теряясь так же, как и Вадим, исполнив свою партию, в ручье группы.       Красиво. Вова засмотрелся. Юрка толкнул его острым локтем в ребра и напомнил о деле. Шепнув младшему, что он пошел в туалет, Суворов выскочил из душного, пропотевшего настолько, что окна взмокли, зала в коридор. Но он не знал, что Маратик тоже захотел в туалет и поплелся за ним хвостиком. Совсем незаметно, молчком. Вова шмыгнул в раздевалку, Маратик за ним. Вова взял чью-то сумку, купленную совсем недавно, и порезал ее. Марат наблюдал за ним тихонько из-за угла. Ткань сумки трещала, сопротивляясь ножу, затем в ход пошли вещи внутри, безобразно, без разбора... Нечаянно коснувшись чьей-то куртки, Марат уронил ее и от глухого, мягкого звука Вова вздрогнул. Осмотрелся. Не заметив своего младшего брата, доделал дело и сбежал, обогнув вешалки с другой стороны. Так Марат потерял его из виду и потерялся сам. Не зная, куда ему идти, он тихонько сел на месте. Вова его найдет же, обязательно найдет…       Совсем скоро в коридоре послышался шум. Марат надеялся, что это брат, но это были другие альфы. Три человека вышло из зала, чтобы скорее переодеться, пока остальные обсуждают ошибки, допущенные при репетиции, от учителей. А у этих трех, пусть не все было идеально, были другие дела на сегодня. Вадим купил два билета в кино. Последний раз он сегодня сходит с Никитой куда-то и они расстанутся… Может быть надолго. В конце концов, не должны, он же поступать должен по лету. Постарается и поступит в Казань. И будет рядышком с омегой, из-за которого в груди так светло и щекотно…       Войдя в раздевалку, первым делом Желтый заметил маленького мальчика, вставшего со скамейки и взволнованно рассматривающего чужие лица. Он брата ждал. Но Вовы не было. Пройдя к своим вещам, Вадим замер в непонятках. Сумка порезана. Вещи разбросаны. Все в дырках. Не подав виду, альфа оглянулся назад. Шкет уже тихонько пошел на выход. Что-то Марату не хотелось тут быть, когда три взрослых дядьки решили переодеться…       Широким шагом нагнав мелкого, почти что у самой двери Вадим схватил его за ворот школьной рубашки и потянул на себя. Сел на корточки перед ним, развернув пацаненка к себе лицом, и посмотрел в глаза.       — Ты мне сумку порезал?       Марат оцепенел от страха. Словечки потерялись, горлышко сдавил ворот рубашки, а сердечко забилось сильно, будто бы сейчас выпрыгнет из груди испуганным зайцем.       — Это не я, — туго выдавил из себя мальчик.       — Ну как же не ты, — ласково говорил Вадим, — если сумка порезана, а ты тут один. Или ты видел, кто это сделал? М?       — Это не я совсем…       — А кто тогда?       — Не знаю, — замялся мальчик.       Вадим вздохнул устало и, смотря на мелкого жестче, продолжал допытывать. Пацаны позади уже переоделись и присели на лавку. Сперва такие маленькие дети режут чужие сумки и куртки, а потом что? Воруют? Что-то щекотнуло затылок Вадима. Он добавил к своему безуспешному допросу еще один вопрос:       — Ты прошлую сумку украл?       — Не я! — Уже кричал Марат, пытаясь вырваться из жесткой хватки незнакомого ему альфы. — Не я! Отстань, я брату расскажу!       Мелкий так завизжал, что Вадим растерялся и, прилично уже раздражаясь его поведением, дал ему мелкую пощечину. Чтобы успокоился!       Дверь в раздевалку открылась. Весьма не вовремя! Вова, узнав, что Маратик пошел за ним, поджал губы, и решился на страх и риск нырнуть за ним в раздевалку снова. Юра толкал его весело, подгоняя. Открыв дверь, Вова сунул голову внутрь и увидел, что его маленькому Маратику дают пощечину. Марат задохнулся от страха, замер, как синичка, в чужих руках, и совсем замолчал. В груди резко, тяжело ухнуло сердце. Не успев обронить и слова, Вова подлетел к ним, отодвинул аккуратно своего младшего брата назад, и следующий, глухой и точный, удар пришелся Желтухину кулаком в скулу. Драка завязалась моментально. Парни Желтухина кинулись разнимать дерущихся, но как только у них удавалась хотя бы капля, альфы снова рвались драться. В ходе драки перевернули скамейку, вещи, сломали дверцу шкафчика для обуви… Колотили друг друга с разными чувствами, но одно в момент стало общим: возбуждение от драки. Вова сперва врезал за брата. Нельзя маленьких обижать! А потом вошел во вкус и дрался с совершенно другим чувством.       Ненависти.       Ну почему он? Почему ему, Вове, сказали подождать, а какой-то приезжий быкомордый альфа смеет целовать, обнимать и дарить цветы его омеге? Почему?! Что в нем такого, чего нет в Вове? Только лишь возраст?! Ах! Суворов сорвался, совершено животное чувство, желание, наполнило его: он хотел отстоять свое, защитить свое, он хотел убрать конкурента со своей территории. И впервые из его груди раздавалось прежде неизведанное, озлобленное рычание, утробное и пугающее. Вадим в самом деле испугался своего противника. Помял шкет его прилично, а по виду его, щуплому и мелкому, не скажешь, что он на подобное способен. Чувствовалось уверенные удары, точные, только без расчета — эмоции взяли верх. Как и у Вадима. Но это рычание — единственное что их затушило. Желтухин схватил Суворова за плечи и оттолкнул от себя.       — Всё, — выдыхал мокро альфа, выставив ладони перед собой, — всё, хватит, помял уже, успокойся, — улыбнулся он победно, несмотря на то, что знал, что победы не одержал. Кажется, парень успокоился. Вадим разлегся на полу. Вова оперся окровавленными ладонями о холодный, грязный пол. С разных сторон на них кто-то смотрел, кому делать было нечего. Кто-то заведомо уже сбежал, чтобы не получить заодно и от дерущихся, и от учителей, которых решили позвать на драку.       — Извинись, — тяжело дыша, требовал Суворов.       — Нет, — ухмыльнулся Желтухин. И снова затрещали кулаки.       В конце концов это прекратилось, когда Вова пихнул Вадима коленкой в челюсть и зубы того опасно клацнули. Они остановились под шипение Желтухина, отдышались, перекинулись парой слов...       — Неплохо дерешься для городского...       — Бокс, — выдохнул Вова.       — А-а... У нас тоже секция есть.       — Заметно... Танцоришка...       Желтый пихнул больно Вову в ребра, тот тихо зашипел и полез ответить, но тот ухватил его за грудки измазанной в крови школьной жилетки. Но подозрительная тишина, достаточно шумная, в раздевалке, остановила порыв обоих продолжить драку. Нерешительно они посмотрели в двери, а там Никита... Уже как пять минут наблюдал, как Желтый бьет его Вовочку... И слушал, как Марат тихо ябедничал на злого альфу, ударившего его. Марат, увидев, что взрослый злой альфа смотрит на него и на Никиту, спрятался за ногами омеги, опасливо выглядывая из-за его бедра. Никита ласково положил ладонь ему на макушку. Это же надо... Его детей бьют!       — Ты чё делаешь? Вадим... — Аккуратно спросил Кащев. — Отпусти ребенка.       — Я… — Вадим испугался, хватка его ослабла и Вова, не теряя времени, выпутался, но не торопился встать. — Ты не знаешь, что его брат мне сделал! Он мне сумку порезал!       — Девятилетка? Ну-ну, — недоверчиво бросил Кащев. — Еще скажи, что он тебе завтра стекло в туфли засунет. Балерина Большого театра.       — С таких станется! Преступник — он с детства преступник.       — Слушай ты, — тихо отсекал Никита. — Макаренко... Нечего нам с тобой больше делать, раз ты детей бьешь.       — Никит, ну... Никит!       Взяв младшего Суворова за руку, Никита поторопился идти в раздевалку для девочек и омег. Окружающие его зрители расступились, перешептываясь, а Никита едва сдерживал улыбку. Нашелся повод отвязаться от парня... Тем более, что он действительно не сможет быть с тем, кто дает детям пощечины и, тем более, бьет. Слабых бьет! Папа так никогда не поступал.       — Сильно больно? — Воркуя, спросил Никита у Марата.       Тот уже не тер горячую щечку ладошкой, но выглядел испуганным.       — Нет, — смело мотнул головой мелкий. Никита улыбнулся ему.       — Вахита знаешь? Иди, встреть его, а потом пойдем гулять. И наших подцепим.       — Вову и Юру тоже?       — Да, да...       — Никита... — Тихо шептал Марат и Никите пришлось опуститься, чтобы тот шептал ему на ухо. — А мне Юра нравится.       А вот это уже очень серьезно!       — В рыжих лучше не влюбляться, — серьезно советовал Никита, улыбаясь уголками губ. — Они все дураки. Давай, иди.       Расставшись с мелким, Никита нырнул в свою раздевалку. А там ему уже возбужденно улюлюкали девчонки. Да уж... Страсти бушуют в местном ДК! Но это улюлюканье Никите понравилось. Он молчал, а они сами оправдывали его, мирились с ним, уважали его… А потом спросили:       — А ты дашь нам сигарет? Мы хотим с нашими мальчиками пообщаться… У них спичек займем.       Девичий смех раздался на всю раздевалку. Никита полез в карман кожанки и достал пачку. Забрал себе одну сигарету, а остальное девочкам. И тонкие ручки коллектива потянулись его обнимать. А улыбка лукавая ползла по его лицу. Как все просто…       Ни в какое кино Никита с Вадимом не пошел. Никита со своей компашкой намылился гулять. Вахит как раз тоже сегодня освободился после занятий музыки и ждал его внизу. А Вадим был отправлен на все четыре стороны. С тем, кто бьет детей, делать нечего! Желтухин плюнул на гордого омегу и, не найдя себе места, пригласил в кино другую девчонку. Не пропадать же билетам…       20 октября 1983 год:       "Я победил."

***

      Ах, если бы Вова только знал, что Вадим — еще очень маленькое пятно на светлой полосе его жизни, он бы не тратил столько усилий на мелкое вредительство ему.       Купив тогда Марату мороженое, чтобы искупить вину перед ним за такую подставу, Вова получил некоторое время покоя в груди и уме. Дневник больше не видел гневных его записей. А бинокль… Иногда брался в руки и снова отправлялся в коробку. Красивый, чистый, добрый… Нет, нельзя на него смотреть так пошло, как делает это Вова. Но можно смотреть с восхищением. Вова пришел на выступление Никиты с братом, Юрой и его семьей, наблюдал за каждым его движением, испытывая в груди жар, переходящий в мурашки по всему телу, которые нырнули особенным теплом вниз живота… И довольство от мысли о том, что омега больше не взглянет иначе, чем как на пару по танцам, на этого альфу.       Никита и не смотрел больше. Танцевали оба, как профессионалы, с нужными эмоциями в теле и в лице. Кащев больше думал о технике, синхроне и о том, что золотые пуговки, подаренные Вовой еще летом, идеально шли костюму. Думая об этом в нужный момент, он улыбался, а движения в танце становились легкими, как и было нужно. Танцуя свою партию на большой сцене, он утекал в общую группу, давая место эмоциям другим главным героям их большого танца…       И все же он замечательный. Юрка смотрел на брата, а глаза блестели. Как скачет! Настоящий казак! А папа рядом сидел и смотрел с тонкой ниточкой слез на глазах. Большой такой стал!..       — Вот такой был, — шептал Давыд жене, показывая рукой рост Никиты, когда он, еще маленький совсем, пошел впервые танцевать, — когда я его танцевать привел… Он сцены боялся как, помнишь?       — Помню, — улыбалась Настя.       То, как муж смотрит на их ребенка, заставляло ее сердце сжиматься сильнее…       — А теперь прыгает, как козел через забор, и не боится ничего!       — Это потому что мы здесь.       И мамочка была права совершенно! Если бы не родители в зале, Никита бы точно запинался… Но они пришли на него посмотреть. А для них он всегда лучше танцует!       В конце выступления, пока ведущая, тоненькая девчонка, говорила о результатах выступления и благодарностях коллективам, Давыд потянулся к детям с шепотом:       — Цветы-то взяли?       Мелкие растерялись. Цветы были только у дяди Давыда…       — Ну вы че? Нате тогда…       Шурша упаковкой, Давыд делил цветочки из большого букета. Посчитал по три штуки каждому, пересчитал цветы в своем и один лишний достал, чтобы вручить его самому маленькому. Маратик сидел по левую сторону от своего брата, смотрел на выступление, открыв рот, и даже не знал, что надо дарить цветочки, но от слов дяди Давыда волновался, что у него их нет… Даже открытку не нарисовал! Беда…       — Держи, Маратик, пойдем щас дарить.       Маленькая ручка взяла красивую розочку с колючими шипами аккуратно. Грозный дядька улыбнулся ему и Марат беззубо улыбнулся в ответ.       — А куда зубы пропали?       — Выпали, — улыбнулся Марат. — Вова вчера мне дверью дернул, у меня в кармане лежит. Хотите покажу?       — Потом, — рассмеялся добро дядя Давыд и мальчишки вместе с ним.       Коллектив Никиты вышел на сцену с благодарностями зрителю. Три основные пары первыми кланялись. И первыми получали цветы от близких. Никита с широкой щербатой улыбкой забрал все цветочки своих любимых близких, поцеловал каждого в щеку... И Вова с красным от чувств лицом пошел обратно к местам... Юрка толкал его локтем в бок, похихикивая, и лыбился шире некуда.       — Ты че такой довольный?       — Чмокнул...       — Он и Маратика чмокнул, — смеялся Юрка. — И...       Оглянувшись назад, Юрка увидел, как и Вахит дарил вместе со своим младшим братом Никите цветочки.       — ... Вахита.       Суворов оглянулся. О! А этих он вообще не заметил...

*

      А после настали каникулы. Никита с чистой душой, что четверть у него вся в четверках, поехал с отцом и братом на охоту на все каникулы. Юрка не очень пылал желанием охотиться, он это не любил и не понимал. Отец всегда приговаривал, что пойманное своими руками мясо самое вкусное и сытное... Но младшему Кащеву было очень жаль животных и он не понимал, зачем их убивать ради азарта и еды, если с таким же азартом можно купить уже прибитую свинину или говядину, простояв за ней три часа в очереди в мыслях: а хватит ли на твой порядковый номер хотя бы куска?.. И радоваться, когда хватало. А Никита наоборот очень это любил и с большим увлечением выискивал цель, настраивался и... Стрелял! А в эти каникулы он и вовсе готовился похвастаться друзьям отца, что летом катался на лошадке и ни разу не свалился, и даже не испугался...       В отличие от старшего Кащева, Юра и Вова закончили четверть с тройками. Прогуливали. Единственное, что Вова и Юра не пропускали, были тренировки по боксу, тем в школе прикрылись, получая оценки вместо "Н" и точек в журнале. За бокс пацаны на районе его и Юру уважали. Они не редко делились в моталке, воняющей потом, сыростью и носками, приемами с последних своих уроков. Взрослые смотрели на них с усмешками, сверстники с завистью, а мелкие с восхищением… Но вот учителя в этом не видели ничего уважительного для частых прогулов. Эх! Так Вова, троечник в этот раз, остался дома, а не поехал, как ему обещали, к маминым дедушке и бабушке в гости. Кирилл рассердился на сына и заставил сидеть за книгами до посинения, чтобы во второй четверти ребенок произвел нужное впечатление и исправил положение в школе...       Но, увы... Только папа за порог — Вова бежал на улицу гонять в футбол или лазить по гаражам. Без Юрки это было скучно, но тем не менее... Нашлись поводы показать себя среди пацанов!       1 ноября 1983 год:       "Посидел над математикой. Ничего не понимаю совсем. Папа не захотел объяснить формулы, Диля их совсем не помнит, а Марат еще не знает. Никита уже уехал... Некому мне объяснить.       Интересно, что они там делают на охоте? Как это вообще? Правда, что ли, в животных стреляют? Я б тоже хотел попробовать. Но пистолета боюсь. Серый, когда пьяный, достает револьвер из сейфа и на нас целится, страшно тогда, тошнит..."       2 ноября 1983 год:       "Какой-то я трус. А Никита таких наверное не любит..."       3 ноября 1983 год:       "Вот что я подумал... Мы с пацанами сегодня пошли с Разъездом разбираться, подрались в коробке ихней. Я сам себе потом кровь смывал. А когда Никита тут, то он стирает... Это так приятно. Я всё еще вспоминаю его поцелуй в щеку мне. Какие у него губы мягкие... Короче говоря, что я подумал... У него вот уже щетина есть и он бреется. А у меня нет еще, только пушок над губой. Как бы мне ускорить рост бороды? Может быть я Никите не нравлюсь, потому что не бреюсь еще?"       6 ноября 1983 год:       "Ужасно по нему скучаю. Когда он вернется, я у него украду кое-что. Вот шарфик он носил мой, он пах потом им чуть-чуть, недолго очень... Я его не стирал даже. Потом Диля постирала! Я так расстроился..."       10 ноября 1983 год:       "Листья падают, тебя всё нет и нет...       Письмо напишу тебе,       Получу ли я ответ?              Вернешься ты, наступит солнце,       И сердце расцветет,       Всё будет просто...       Всё заблестит и запылает!       Поцелуй тот твой не покидает       Груди моей. Я таю, жду тебя.       Тебя всё нет и нет.       Робею. Ты жизнь моя..."       12 ноября 1983 год:       "Приехал! Приехал! А у меня нос разбит и дышать трудно. Дрался вчера. Подцепили меня разъездовские за углом, колотились.       Он на меня посмотрел так... Пожалел, погладил хорошо так... Я его люблю.       Прическу испортил и опять Вовочкой звал. Ну почему я Вовочка то? Ладно. Ему можно. Буду Вовочка.       Юрка расстроенный был, сказал, что завтра в школе расскажет, что случилось. Жду не дождусь! Но я так хочу про Никиту послушать и узнать, как у него дела. Он был веселый, значит, хорошо было ему. Я рад, что ему хорошо.       А борода за каникулы не выросла у меня. Эх..."       13 ноября 1983 год:       «Пришел сегодня с Юрой в школу. На литре проходили «Вишневый сад». Муть какая. Никита спросил, как нам. Я поделился своим искренним мнением! А Никита только улыбнулся. Юра сказал, что это он так улыбается, когда человека за дурака считает. Придется перечитывать и понимать… А что там понимать? Ну поломали сад и что такого...»       14 ноября 1983 год:       «Зря я сходил в школу.»       16 ноября 1983 год:       «Наконец я хоть что-то да понял. Учительница нам начала объяснять этот сад. Интересно, что об этом всем думает Никита?»       17 ноября 1983 год:       "Про школьное мнение Никита ничего не думает. Посмеялся надо мной, а потом поделился своим мнением. Чучуть я его понял. Похожу еще на литературу, может еще что пойму..."              Никита, облизнув губы, почесал затылок. Вторя ему, Вова тоже облизнул губы. Омега сел на диван и Вова сел. Дожидались чай, Юрка убежал делать его на кухню. Никита взял из его рук учебник и открыл самый конец произведения:       — Дело же не в том, что сад поломали или дедок остался в усадьбе. Ты знаешь, что раньше эту пьесу никто не хотел ставить, потому что зрители не понимали, что за какофония там происходит?       Вова от слова "какофония" глупо улыбнулся и с трудом нашел силы мотнуть головой.       — А почему?       — Потому что актеры сами сначала не понимали, что они вообще говорят. О чем их герой, что он из себя представляет. А потом Станиславский поставил ее успешно. Он прочитал диалоги каждого персонажа отдельно и понял, о чем они говорят. Но Чехову не понравилось.       — Почему?       — Чехов комедию видел и легкий эгоизм, но куда ж в комедии без трагедии? Сладко всю жизнь не бывает.       — Ну... Да.       Вова почесал затылок задумчиво.       — Но благодаря Станиславскому появился нерв и надрыв, и люди поняли. И пьеса заимела успех. Представляешь? Почитай еще раз. Это не диалоги, а монологи... И вот еще... Она вроде как детская, но знаешь, когда взрослые люди ведут себя, как дети... Это трагедия, — тяжело вздохнул Никита. — Никогда не понимал, почему они такие тут... Скучают, что ли, по детству в усадьбе своей... Ну я б тоже скучал, если б у меня усадьба была.       И вздохнул он с ностальгией. В детстве он много времени проводил в деревне, там было хорошо. И город их маленький тоже больше был похож на деревню... Так легко там было, славно, всё знакомо... Стоит туда вернуться и он тоже сойдет с ума, и будет, наверное, смотреть с болью на изменившийся пейзаж, на качели, тарзанку, озеро... Всё это уже не будет таким, каким было тогда, в детстве. Еще полгода назад он думал, что это всё навсегда! А теперь он в Казани, тут мрачно и холодно, и здесь, и дома, качели уже маленькие для него, а тарзанка не такая уж и опасная... И трехколесный велосипед... Не такой быстрый...       Сколько умных слов! Вова глянул на Никиту, а тот бегал глазами по строкам.       — А тебе нравится?       — Да! Я вообще читать люблю, в книжках много интересного...       — А стихи любишь?       — Да, — с улыбкой, закрывая учебник, ответил Никита. — Это красиво. Никогда не пойму, как люди их пишут... Это талант!       А потом по телевизору пошла трансляция какой-то мыльной оперы и Вова был изгнан в комнату Юрки.       19 ноября 1983 год:       «Пацаны ржут, что я зависаю на литературе. Мне уже нельзя на один единственный урок сбегать?»       21 ноября 1983 год:       «Зря я начал ходить в школу. До того меня не дергали особо. А тут спрашивают, где я пропадал и почему форма не стираная… Им какое дело?»       24 ноября 1983 год:       «Пришел на литературу, а оказалась математика. Пришлось сорвать урок. Я к контрольной не готов был.»       29 ноября 1983 год:       «Не ходил в школу и начинать не надо было… Я только на литру хожу. Потом с Никитой обсуждаю. Он такой умный и интересный. Мне нравится, как он хмурится или веселится, говоря о чем-то там крутом...»       1 декабря 1983 год:       «Дела по учебе плохие. Учителя сердятся за прогулы и больше не верят мне. Папа и Диля дневник не видели ещё. А зачем им? Им Марат интереснее меня, а я как-нибудь без них справлюсь.       Классуха сказала, что позвонит на днях родителям. Я отговорил. Обещал, что папа сам придет. А папа не знает даже, что он прийти должен...»       8 декабря 1983 год:       «Стать ближе к Никите не получается. Я не знаю, что делать. Этот Вадим уехал, Никита должен быть свободен теперь. Я думал, если читать буду, он на меня будет иначе смотреть. Но до него совсем стало не добраться в последнюю неделю… Он с отцом уезжает куда-то вечно, дома нет его. »       12 декабря 1983 год:       "Зря ходил на литературу. Понять ничего не понимаю. И поговорить не с кем."       13 декабря 1983 год:       «Всё. Конец мне.       Родителей вызвали в школу. На педсовет. Отец злой. Диляра весь день бегает, ищет подарки учителям. Мне конец. Не надо было в школу ходить…       Единственное, почему я рад был туда ходить, так это Никита. Он всегда в школе. Он готовит актовый зал с комсолом для новогоднего концерта в школе. А еще иногда можно с ним поговорить о литературе. Иногда про историю. Но это мне скучно. А они на уроки прямо газетки носят, по ним, говорит Никита, учат...       Мне его мало очень. Я хочу с ним всегда рядом быть. Но у него дела. Какой стал деловой...»       

***

      В кабинете было несколько учителей, в том числе соцпедагог, и приглашенный инспектор по делам несовершеннолетних — Кира. Киру все знали на улице. Скольких она отвадила от сроков… Получше старшего внушит, где лучше не попадаться и почему нельзя привлекать к себе столько внимания. Кира уже устала от этих бестолочей, возомнивших, что за ними сила. Устала, потому что многих из них исправит только тюрьма или могила. От той, когда-то очень доброй и горящей желанием спасти детей из неблагополучной среды, девушки не осталось и следа. Она постепенно, день за днем, становилась всё более черствой. Не замечая морщин новых в зеркале. Бессонных ночей. Попыток заесть чаем с булочкой тревогу в груди. Черствой надо быть, работая в таком отделе. Потому что на ее глазах уже десяток мальчиков из более чем благополучных семей, на улице были самыми отпетыми бандитами. Воровали, грабили, участвовали в групповых нападениях и разбоях — и всё это не из нужды, а из веселья. И как же тут спасать? Кого спасать? Дети эти уже виделись ей чертиками, которые знают, что творят. Просто им нравится это. И Кира приходила все чаще к мысли, что милосердие ее… Можно только купить. Должно же как-то компенсироваться то, что она вынуждена столько писать и ходить?       Владимир Суворов слушал ее. Учителей. Родителей. Кивал, когда надо, ощущая в груди так много сопротивления и стыда за то, что говорит не то, что думает, и кивает не тому, с чем согласен. Перед всяким приговором преступнику оглашают его прегрешения…       — Многочисленные прогулы, срывает уроки, бьет одноклассников и не только, отсутствие ценностей строя…       Бьет! Это не одноклассники, а враги! Они ж тоже в группировке, неужели не понятно? Но Вова не сказал. Молчал. Не оправдывался.       И у каждого преступника есть свой адвокат.       — Уважаемые, ведь у него переходный возраст, — услужливым тоном оправдывал сына Кирилл Сергеевич. — Мы можем извиниться. И точно вам обещаем… Он исправится.       Колготки, конфеты, духи… Диляра раскрыла пухлую сумку. Тетки слетелись на дорогие подарки, как мухи на базаре слетаются на свежее, еще теплое мясо. Совсем скоро сумка Диляры опустела. А бумажки Киры отправились учителям так — на хранение. На будущее.       А дома Кирилл Сергеевич отмудохал Вову так, как его не били даже на улице. В ход шел сперва кожаный ремень, потом руки, когда от ударов они стали болеть, а Вова от злости стал сопротивляться, в дело пошли ноги. Во рту Кирилла скопилась слюна от жуткой, монотонной работы, Вова ощущал противную юшку во рту из-за разбитых губ и носа, а всё его тело казалось кулем с картошкой, безвольным и больным. Он слышал, как в кухне, стараясь не думать, Диляра третий раз моет посуду. Как громко орет радио, чтобы соседи не слышали воспитательного процесса. И как где-то в комнате, спрятавшись под одеялом и подушкой, плачет тихо Марат. Слезы брызнули из глаз совсем не из-за боли. А из-за страха. Стыда перед маленьким, испугавшимся семьи, братом. Ведь Вова ему обещает... Всегда обещает... Что всё будет хорошо...       — Где тебя, такую падлу, я так воспитал-то? Где, — сквозь тяжелое дыхание цедил Кирилл, снова и снова ударяя сына ногой куда-то в живот. — Дед академик... Я — инженер. Мать твоя... Тьфу! А ты по улицам шастаешь... Как же ты мне... Надоел!       Наконец отец устал. Отошел от него. Вытер лоб от росы пота. И сел напротив, в кресло. Вова не смел расслабляться. Скрутившись на мягком ковре в зале, он продолжал удерживать внимание на колючем ворсе. Так не больно. Не обидно. Не страшно.       — Вова... Если это продолжится... Твоя улица, твои прогулы... Тебя выгонят из школы, выгонят из секции. Ты сдохнешь под забором. Потому что я тебя выгоню из дома. И даже не надейся, что я шучу. Мне уже не до шуток. Дальше что? Привод в милицию? И вся жизнь под откос. А за ради чего это всё ты делаешь? Денег хочешь? Очнись, — смеясь зло, просил Кирилл. Мотал головой, сам себя вторя: — нет там денег, нет. И власти нет, и статуса нет. Это у тебя не выйдет. Ты червь, Вова. Жалкий человек. Разменная монета для тех, кто поумнее.       Ответа не было. Вова знал, что это не так. Вова знал, что не в деньгах дело на улице. Что не во власти, какой бы она там ни была, а она есть там. В другом совсем. Там друзья. Там, в моталке, человечности больше, чем в стенах этой квартиры. Там его за дело... А здесь просто так ударили. Там... Тепла больше, чем в доме, где есть еда, вода и одежда.       В ту ночь Вова не спал. Не так уж сильно его побил отец, пожалел. Но не спал совсем по другой причине... Снова он полез за биноклем, уселся на подоконник. Марат прятался под одеялом и не смотрел на него, обидевшись. И боясь, что папа потом и его бить будет... За разговоры со старшим... Вове не нужны были разговоры. Он заглянул через бинокль в чужое окно. Снова. Не удержался... А Никита не спал. Что-то учил, ходя кругом по комнате, чесал пальцами кудряшки, утыкался в книжку лбом... И снова пытался учить. Там жизнь... Тихая и скрытная чуть... Там отец чужой вошел в комнату с просьбой:       — Никита, спать ложись! Не прочтешь на пять так че... Ругать будем, что ль?       — Я хочу! Я в комсол хочу в следующей четверти...       — А тебя возьмут?       Давыд вскинул брови. Он знал, что сыну это не светит...       — Да, я договорился.       — Да ну? Какой ты у меня... Молодец! — Давыд искренне удивился.       — Там уже на биографию не так смотрят, видишь... Я ж пионером был, октябренком был... Послужной список положительный есть у меня. Надо уже карьеру продолжать. Там помочь обещают...       — С чем? — Усмехнулся Давыд. — С чем они помогут, с чем я не могу?       — Связи. Да пап! Вахит готовится и я готовлюсь. Ему для поступления надо, а я чем хуже? Потусуюсь. У них, говорят, клевые вечеринки.       Давыд прыснул со смеху и помотал головой, но соглашался:       — Правильно, правильно... Комсол щас важная сила. Умница. Спать! — Более твердо просил Давыд, делая вид хмурый. — Ложись быстро!       Никита заулыбался широко и покивал, соглашаясь с отцом. Ничего он не выучит уже. Пора ложиться.       Там свет теплый, там омега красивый, там легко у них, там... Вова вздохнул, хрюкнул носом нечаянно громко слишком. И Марат подал признаки жизни, вылезая из-под одеяла.       — Опять ты смотришь туда...       Старший перепугался и спрятал бинокль, но было уже поздно. Марат на него во все глаза смотрел.       — А это хорошо?       — Марат... Тебя еще не хватало, — отмахнулся Вова.       — М-м... Вот ты какой, — обиженно протянул младший. — Просто Никита увидит и злиться будет...       — Не увидит...       — Увидит и леща тебе даст такого... Вов... Папа злой? Сильно?       — На меня только, — вздохнул старший. — Не бойся. Ты-то школу не прогуливал...       — Вова... А ты за Никитой зачем смотришь?       — Ну... Не знаю, — кажется, Вова и сам не знал, зачем наблюдает за ним так исподтишка... Нехорошо, Марат прав, но тянет. Нельзя его коснуться, но смотреть же можно?..       — Нравится тебе? — Глупенько, с детским любопытством спрашивал младший, хихикая в ладошку.       — Да, — не удержавшись, улыбнулся Вова. Глянул в чужое окно без бинокля, а там уже свет погас. Пришлось слезать с холодного подоконника. — Очень.       — У-у! Тили-тили тесто!       — Марат! — Рассмеялся старший. Подошел к кровати мелкого, сел возле на коленки и полез щекотать его. Марат завизжал, захихикал! — Не говори никому! А то защекочу!       — Вова! Ха-ха-ха! А жениться будете?       — Будем. Но потом. Когда влюбится в меня... Тогда женимся.       — У-у, дурак! Надо сразу!       — Ишь какой ты...       Вова схапал младшего в одеяле, обнял обеими руками и прижал к себе, чмокнул в горячий лобик и прижал к своей груди. Развеселился хоть... А то весь вечер ходил ниже травы, тише воды... Марат успокоился, но хихикать не переставал. Так и уснул, шепча брату в грудь:       — Жених и невеста... Вова, — с хитринкой протянул младший. — А ты мне расскажешь про Люпу?       Старший закусил губу... И кивнул.       — Ура!       — Тш-ш! папа услышит. На чем мы закончили... Наш Люпа подружился с красивым мальчиком и написал ему стихи...       — Ого...       Сказка шла тихим шепотом. Вова гладил младшего по голове, тот зевал всё больше и больше... Радовался за Люпу... И уснул. В сказке всё хорошо. Тепло и светло.