Часть 6: Ребенок и порванная Овца Минотавром

+++++++++

      — Шагай быстрее, питомец. — Голос Демиурга резанул со спины — ровный, командный, не терпящий возражений. — У меня нет целого дня.      Ноги волочились по земле, вязли в траве, в каждом шаге — желание замереть, растянуть эти секунды, превратить дорогу в вечность. Но двор был слишком мал. Каждая пядь приближала тебя к дверям, за которыми ждали клетки, люди, запах, от которого сводило желудок.      Мысли метались, пытаясь найти оправдание, причину остановиться, но ничего не приходило. Только одно — рвануть, побежать, броситься прочь.      Бесполезно. Ты знала это. Он поймает раньше, чем сделаешь второй вдох.      Пальцы сжали цепь так, что костяшки побелели, а металл впился в ладонь, оставляя красные полосы. Ворота сарая приближались — медленно, неумолимо.      Демиург шёл впереди, руки за спиной, хвост подёргивался в предвкушении. Он обернулся через плечо, бровь приподнялась, на губах — тень улыбки.      — Готова?      Ты отвернулась, не в силах ответить.      Рычание прокатилось в его горле — довольное, низкое. Пальцы сомкнулись на металлическом крючке двери, он потянул, распахивая вход широким жестом.      Запах ударил первым.      Тот же самый, что в центральном здании — кровь, немытые тела, гниль, — только здесь он был гуще, тяжелее, въевшийся в доски, в солому, в каждую щель. Ты зажмурилась, отворачиваясь, но звуки пробивались сквозь веки: стоны, хрипы, и среди них — детский плач. Тонкий, надрывный, режущий где-то под рёбрами.      Сердце сжалось. Цепь впилась в ладонь сильнее — ты даже не заметила, как начала сжимать её в отчаянии, пока металл не прорезал кожу. Тёплая кровь скользнула между пальцев.      — Ну же. — Руки Демиурга легли на плечи, пальцы сжали, направляя. — Я обещаю, всё не так ужасно, как кажется.      Иди ты нахуй.      Мысль обожгла, но вслух — ни звука. Только попытка не смотреть вперёд, не видеть, что там, за порогом.      Демон перехватил подбородок, пальцы впились в челюсть, заставляя поднять голову, распахнуть глаза.      — Я не собираюсь вести тебя, питомец. Тебе нужно смотреть, куда идёшь.      Неохотно, с усилием, ты открыла глаза.      И увидела.      Стойла — вдоль стен, за низкими перегородками, на грязной соломе — люди. Живые и мёртвые, их было трудно различить. Кожа серая, лица впалые, глаза — пустые, безучастные. Некоторые сидели, прислонившись к стенам, некоторые лежали неподвижно, и только приподнимающиеся груди выдавали дыхание. В углу — женщина, скрючившаяся на подстилке, а рядом с ней — мальчик.      Он тряс её за плечо, всхлипывая, шепча что-то неразборчивое, надеясь разбудить. Но она не двигалась. Слишком худая, слишком бледная, с закрытыми глазами — и ты уже знала, что она не откроет их.      — Прекрати, — выдохнула ты, когда дверь за спиной закрылась с глухим стуком. — Выпусти меня... выпусти...      — Но у меня есть для тебя предложение. — Демиург прошёл вперёд, постукивая пальцами, его шаги были лёгкими, почти танцующими, когда он ступал по соломе, по старым пятнам, которые ты не хотела разглядывать. — Уверен, ты ухватишься за эту возможность.      Он остановился у стойла мальчика.      Ребёнку было лет семь, может, восемь. Трудно сказать наверняка — истощение стёрло возраст, превратило черты во что-то чужое, восковое. Каштановые волосы висели спутанными прядями, обрезанные неровно, наспех. Он снова тряс мать, в отчаянии, которое росло с каждым мгновением, с каждым новым «мама», сорвавшимся с губ.      — Хм. — Демиург склонил голову, голос — обыденный, почти любопытный. — Твоя мать мертва, дитя? Мальчик замер. Глаза расширились, и он попятился, вжимаясь в угол стойла, когда демон потянулся к засову.      — Не трогай его! — Ты рванулась вперёд, заслоняя собой, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле.      Демиург отступил. Жестом пропустил тебя в стойло, и ты шагнула внутрь, опускаясь на корточки перед мальчиком, который смотрел на тебя с таким же страхом, как на демона.      — Я тоже человек, — прошептала ты, раскрывая ладони, показывая, что в них ничего нет. — Я не сделаю тебе больно.      Он бросился в твои объятия.      Такой маленький. Лёгкий, как птица, кости проступали сквозь лохмотья, и ты чувствовала каждый позвонок, каждое ребро, когда прижимала его к себе. Он плакал — беззвучно, только всхлипы и дрожь, вцепившись в твою одежду так, будто боялся, что ты исчезнешь.      — По-видимому, мертва, — констатировал Демиург.      Ты подняла глаза. Он стоял у тела женщины, разглядывая её без всякого выражения — как вещь, как пустую оболочку. Она умерла от голода. Это было видно по впалым щекам, по очертившимся ключицам, по рукам, тонким, как палки. Она отдавала еду сыну, пока у неё самой не осталось сил даже дышать.      — Как ты можешь! — Голос сорвался на крик. Маска, которую ты клялась носить, рассыпалась в прах. — Ты моришь их голодом! Дети умирают здесь!      Демиург усмехнулся, и в этой усмешке было удовольствие — открытое, голодное. Он питался твоим гневом, твоей ненавистью, каждым твоим словом.      — Вот о чём я и хотел поговорить, мой питомец. — Пальцы развернулись в изящном жесте, указывая на ребёнка в твоих руках. — Ты знаешь несколько исцеляющих заклинаний, не так ли?      Сердце ухнуло вниз. Ты прижала мальчика крепче, чувствуя, как он вздрагивает от каждого звука.      — Знаю. Но ты не позволяешь мне пользоваться магией.      Взгляд скользнул к телу женщины. Бесполезно. Даже если бы ошейник отпустил, даже если бы ты могла колдовать — её не вернуть исцелением.      — Она умерла от голода, — сказала ты, и голос прозвучал жёстче, чем хотелось. — Ей нужно воскрешение, а не исцеление. Но вы даёте им так мало еды, что они всё равно умирают.      Демиург отмахнулся — лениво, пренебрежительно.      — Меня это не волнует. У меня достаточно овец для нужд моих и моего Господина.      — Но этому мальчику нужна его мать! — Ты почти кричала, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Ему нужен кто-то!      Ребёнок рыдал в твоих руках, и ты прижимала его к груди, надеясь, что тепло, хотя бы тепло, утешит его.      Демиург пожал плечами. Жест, который говорил громче слов: это не моя проблема.      — Что ж, здесь ты и можешь вступить в игру, если пожелаешь, мой питомец. — Он поправил галстук, расправил воротник. — Обычно я просто подкладываю таких человеческих детей к другой человеческой женщине и позволяю им разбираться. Раз уж ты так убита горем из-за потери собственного младенца, почему бы не взять на себя эту ношу?      — Но...!      Рука взметнулась вверх, останавливая тебя.      — Вы, люди, довольно хорошо справляетесь в таких ситуациях. — Голос — ленивый, снисходительный. — Самка вашего вида легко заботится о нуждающемся ребёнке. Иногда самец помогает, но я нечасто это видел здесь. У них, похоже, в некоторых случаях отсутствует родительский инстинкт, которым обладают человеческие самки.      Пальцы впились в ладони, ногти прорезали кожу, смешиваясь с кровью от цепи. Ты чувствовала, как влага скапливается между пальцев, как каждый удар сердца выталкивает новую каплю.      — Зачем тебе нужно было знать о моей исцеляющей магии, если этому мальчику сейчас нужна мать?      — Ах, как же легко ты меня отвлекаешь, мой питомец. — Демиург прижал пальцы ко лбу — жест наигранного сожаления. — Изготовление свитков с заклинаниями — процесс изнурительный, и нет гарантии, что они сработают. Почему бы тебе не потратить время на исцеление некоторых из этих людей после того, как я закончу с ними?      — Ты монстр...!      Слова вырвались сами, без спроса. Ты замерла, понимая, что сказала, но поздно.      Демиург не разозлился. Наоборот — его лицо озарилось улыбкой, клыки сверкнули, в глазах за очками вспыхнуло что-то тёмное, голодное.      — Я монстр, значит? — Он шагнул ближе, голос стал мягче, почти ласковым. — Скажи мне, мой питомец, кто здесь монстр? Я пачкаю руки, чтобы эта работа была сделана. Я никого не щажу в этой ситуации, кроме тебя. И я не отворачиваюсь от процесса.      Руки разошлись в стороны — жест, приглашающий оценить, увидеть.      — Но ты, моя дорогая... — Голос упал до шёпота. — Ты будешь порицать меня за то, что я осмелился продемонстрировать эту мрачную правду? Ты предпочла бы спрятаться за этой дверью и не видеть, что здесь происходило всё это время. Пока ты не видишь этого — значит, тебе не нужно это переживать, и позволять этим образам преследовать тебя по ночам, верно?      Рука потянулась к твоему лицу, пальцы сжались в кулак в дюйме от щеки — угроза, даже не прикасаясь.      — Ты хотела притворяться, что этого здесь нет. — Бровь взлетела. — И это я бессердечный злодей? Кто из нас прячется от правды и делает вид, что этого не происходит?      — Замолчи... — Голос сорвался, слёзы текли по щекам, капали на голову мальчика, на его спутанные волосы. — Замолчи...      Ты не хотела слышать. Не хотела думать. Зарыть голову в песок было единственным способом выжить здесь, не сойти с ума от этого запаха, от этих стонов, от этого ребёнка, который вцепился в тебя мёртвой хваткой.      — Я ничего не могла сделать... — всхлипнула ты. — Ничего...      — Это то, что ты хочешь себе внушить?      Демиург схватил тебя за подбородок, рывком заставил поднять лицо. В его очках ты увидела себя — распухшую, заплаканную, жалкую. И от этого зрелища захотелось выть.      — Скажи мне, питомец. — Голос — тихий, вкрадчивый, опасный. — Если бы я добровольно вернул тебе твоего ребёнка, что бы ты сделала, узнав, чем я здесь занимаюсь? Ты бы ушла, довольная тем, что твой младенец у тебя на руках? Или развязала бы со мной войну, чтобы освободить этих людей, которых ты не знаешь и которым ничем не обязана?      Ты замотала головой, пытаясь вырваться из его хватки, но пальцы держали крепко.      — Мне это не нравится! — крик вырвался из груди, полный отчаяния, гнева, бессилия. — Мне совсем не нравится то, что ты делаешь!      — Ответь мне, питомец! — Пальцы впились сильнее, ногти прорезали кожу, кровь потекла по щеке, смешиваясь со слезами. — И лучше не лги, иначе я это почувствую.      Губа дрожала. В горле стоял ком, который не продохнуть.      — Я бы ушла.      Слова упали в тишину, и ты почувствовала, как он отпускает подбородок.      — Я бы просто ушла...      Это была правда. Ты не знала этих людей. И даже если бы знала — что ты могла сделать против демона? Если бы удалось обмануть его, вырвать своего ребёнка и уйти, ты бы ушла. Не оглядываясь. Не пытаясь никому рассказать, не пытаясь спасти остальных. Только себя. Только своего младенца.      От этой мысли сердце рассыпалось в груди осколками.      Неужели я такое же чудовище?      Демиург почувствовал это — твоё смятение, твою боль, твой стыд. Он отстранился, и в его голосе зазвучало удовлетворение.      — Хорошая девочка.      Он поправил перчатки, одёрнул рукава, возвращая себе безупречный вид.      — Я даю тебе шанс искупить свою трусость, а ты всё ещё смеешь называть меня монстром?      Усмешка — широкая, довольная. Он посеял сомнение, и теперь наблюдал, как оно прорастает.      — Как я и говорил, — продолжил он, — ты можешь остаться здесь и исцелять раненых овец, если пожелаешь. Я позабочусь, чтобы ошейник разрешал те заклинания, которые тебе понадобятся.      Взгляд скользнул к твоей груди.      — А теперь насчёт твоего молока...      Ты вздрогнула, опуская глаза на мальчика. Он уснул — обессиленный, с лицом, всё ещё влажным от слёз. Ты прижала его крепче, чувствуя, как его дыхание — редкое, поверхностное — греет грудь сквозь ткань. В нём было так мало веса, что казалось — он вот-вот рассыплется в руках.      — Твоему младенцу оно больше не нужно. — Голос Демиурга был почти нежен — и от этого тошнота подступила к горлу. — Мне нужно вывести его из тебя, чтобы точно знать, когда ты снова забеременеешь. Если ты так настроена помочь этому маленькому ягнёнку, почему бы не предложить ему?      — Дети перестают пить материнское молоко примерно в три года, Г-Господин... — Ты едва не забыла добавить титул, спохватилась в последний момент. Слова застревали в горле, царапали глотку. — Мне будет... неуместно кормить его так. Он выглядит намного старше.      Демиург задумчиво промычал, приближаясь. Туфли мягко ступали по соломе, но каждый шаг отдавался где-то в позвоночнике.      — Они едят варёные куски мёртвых людей, смешанные с бульоном, — сказал он. — И ты говоришь мне о неуместности? Мальчик достаточно голоден для чего угодно.      Ты согнулась, прижимая ребёнка к груди, чувствуя, как мир сжимается до размеров этого стойла, этой соломы, этого запаха смерти. К этому моменту ты уже ничему не удивлялась. Демон был ментально извращён. Его душа — холодный лёд, сердце — мёртвый камень.      — Я... я сцежу молоко, — выдавила ты. — Если ты просто дашь мне миску.      Демиург открыл рот, собираясь ответить, но в этот момент двери распахнулись.      — Ах, Господин Демиург! — Пульчинелла впорхнул внутрь с той же театральной энергией. Белые одежды сегодня были чисты, но голос — всё тот же, звенящий, неестественно весёлый. — Какое приятное время, надеюсь. Признаков беременности у самок овец нет, боюсь. И другие неприятные новости: одну серьёзно ранил партнёр. Он был слишком груб для её тела. Учитывая травмы, возможно, придётся её усыпить.      Ты содрогнулась. Куда бы ни повернулась — смерть. Пытки. Ещё одна жизнь, которую можно просто выбросить, как сломанную вещь.      Демиург поправил очки, размышляя.      — Насколько серьёзны травмы?      — Глубокие порезы на спине, доходящие почти до кости. И довольно глубокий укус в шею — вероятно, партнёр демонстрировал доминирование. Я слышу, ей трудно дышать.      Усмешка демона стала шире, когда он повернулся к тебе.      — Хочешь исцелить её, питомец?      Ты собрала остатки мужества, осторожно опуская мальчика на солому. Его голова коснулась подстилки, и он всхлипнул во сне — тонко, надрывно, как зверёк, которому снятся хищники. Ты придержала руку на его плече, пока дыхание не выровнялось, и только тогда выпрямилась.      — Дай мне миску, которую я просила. И убери эту женщину из стойла. Ребёнку не нужно продолжать смотреть на труп матери.      Демиург пожал плечами, переведя взгляд на Пульчинеллу.      — Прими её просьбы к сведению. Я пойду с ней в зону разведения.      — О, мы потеряли ещё одну? — Пульчинелла ничуть не расстроился. Скорее, как садовод, заметивший засохший цветок. — Я позабочусь об этой, Господин Демиург. Я знаю, что нужно делать!      Он схватил женщину за руки, взвалил на плечо — легко, как мешок с зерном. Её безжизненное тело обвисло, голова мотнулась в такт шагам, спутанные волосы волочились по соломе, собирая пыль и грязь.      — Вы хотите, чтобы я перенёс маленькую овечку куда-нибудь? Он умрёт без взрослого.      Демиург покачал головой.      — Мой питомец будет кормить его и заботиться о нём. Пока оставь.      — Как замечательно! — Пульчинелла удалился по проходу, его голос ещё долго метался между стойлами, отражаясь от стен, смешиваясь со стонами и хрипами.      Демиург протянул тебе руку.      — Идём?      Ты подавила ненависть, прошла мимо, не касаясь его.      — Просто покажи, где она.      Второй амбар пах немногим лучше первого — только вместо крови здесь был густой, тяжёлый запах секса и пота, въевшийся в дерево, в солому, в сам воздух. Ты прижала руку к носу, скривившись, но запах всё равно просачивался сквозь пальцы, оседал на языке. Загоны были больше, рассчитанные на полулюдей, которые метались за решётками, провожая вас тяжёлыми взглядами.      — Господин Демиург.      Голос — сладкий, вкрадчивый, как патока. Ты обернулась и увидела женщину. Нет — демоницу. Крылья, похожие на летучие мышиные, изящно огибали её спину. Белые волосы, падающие на один глаз, оставляя открытым другой — красный, внимательный, рассматривающий тебя с ленивым любопытством. Одежды было минимум: чёрная ткань с золотой окантовкой прикрывала грудь и спускалась до бёдер, оставляя остальное на виду. В заострённых ушах — кольца серёжек, на бледных запястьях — браслеты, звенящие при каждом движении.      — Марлеана, — кивнул Демиург. — Мне сказали, одна из овец пала?      Демоница сложила руки, скривив губы — как ребёнок, которого поймали на шалости.      — М-м, похоже на то. Она довольно сильно истекает кровью на сено, такую грязь развела... — Она поморщилась, будто речь шла о пролитом вине, а не о человеческой жизни. — Но я слышу, она всё ещё пытается дышать. Я убрала партнёра из стойла, так что к ней будет легко подобраться.      — Чары спали?      — Пока нет, так что будьте осторожны. — Марлеана нервно рассмеялась, прикрывая рот изящной ладонью. — Он всё ещё в искусственной течке, если можно так выразиться.      — Просто покажи мне, где она! — вырвалось у тебя.      Ты ненавидела себя за эту грубость, но эти обыденные разговоры о человеческой женщине как о животном, о спаривании, о чарах, которые заставляют полулюдей насиловать до смерти — всё это накапливалось где-то под рёбрами, и сейчас готово было выплеснуться.      — Какая грубость, — надулась Марлеана, поворачиваясь к Демиургу. — Это новый кандидат для этого места, Господин Демиург?      — Она мой питомец, Марлеана. — Демиург указал на ближайший проход. — Покажи нам, где овца. Я позволил ей использовать свою силу, чтобы исцелять раненых.      На лице демоницы расползлась улыбка — жуткая, предвкушающая.      — Правда? Восхитительно... — Её палец указал за спину. — Просто вон там, направо. Увидите её.      Ты поспешила по соломенной дорожке, игнорируя неприятное ощущение, которое оставляла эта женщина. Когда почти поравнялась с нужным стойлом, соседнее взорвалось рёвом.      Минотавр ударил копытами в дверь — дерево содрогнулось, с петель посыпалась труха. Его ноздри раздувались, из пасти капала слюна, руки вцепились в прутья, сотрясая решётку с такой силой, что металл застонал. Он фыркал, как дикий бык, и в его глазах было что-то нечеловеческое, бешеное — красные прожилки на белках, зрачки, расширенные до предела.      Ты рванула к стойлу женщины.      Она лежала на соломе — вся в крови, с разорванной спиной, с глубоким укусом на шее. Каждое дыхание давалось ей с хрипом, с бульканьем — воздух проходил сквозь повреждённое горло, оставляя на губах кровавую пену.      — Подожди, я должна открыть, — сказала Марлеана, снимая заклинание с цепей. Металл звякнул о землю, и ты рухнула на колени рядом с женщиной, чувствуя, как солома впивается в кожу сквозь тонкую ткань.      Ладонь легла на шею — туда, где зияла рана. Кожа под пальцами была горячей, влажной, мышцы разорваны, и ты чувствовала пульс — слабый, неровный, но ещё живой. Заклинание высокого уровня вспыхнуло в сознании, и ошейник молчал. Демиург сдержал слово.      Минотавр продолжал реветь, его копыта стучали по камню, по дереву, по металлу. Он пытался выломать решётку, и каждый удар отдавался в полу, в коленях, в позвоночнике.      — О, дорогой, — вздохнула Марлеана, — видимо, ему действительно не нравится, когда его отрывают от самки.      — Вы заставили человеческую женщину... — Ты едва могла дышать, голос срывался. — ...спариться с минотавром? Ты понимаешь, насколько они больше?      Сосредоточься. Ты заставила себя отключиться, сосредоточиться на ранах. Влагалище было разорвано — жестоко, глубоко. Даже если бы она выжила, вряд ли когда-нибудь оправилась.      — Тело человеческой самки довольно выносливо, питомец, — сказал Демиург скучающим тоном, прислонившись к стене стойла. — Ты бы удивилась, на что способен твой вид.      Раны на шее начали затягиваться. Кожа стягивалась, мышцы срастались под пальцами, и ты чувствовала это — как плоть возвращается на место, как закрываются разорванные сосуды. Женщина открыла глаза, схватила твою руку с такой силой, что кости хрустнули.      — Всё будет хорошо, — прошептала ты, чувствуя, как её ногти впиваются в твою ладонь.      — Н-нет... — Голос — хриплый, ломаный, с каждым словом из горла вырывался булькающий звук. — Просто... убей меня. Просто дай мне... умереть...      Твои пальцы ослабли. Она была честна. Не истерика, не боль — осознанное желание. Смерть лучше, чем возвращаться в это стойло. Лучше, чем снова чувствовать, как тебя рвут изнутри.      Демиург прочистил горло. Ты подняла глаза — он стоял, скрестив руки, с нетерпением постукивая пальцем по локтю.      — Я жду, питомец.      Конечно. Садистский ублюдок хочет, чтобы она жила. Чтобы снова пытаться, снова рожать ему свитки.      Ты сжала руку женщины в ответ.      — Мне жаль.      Раны на спине затягивались медленно — позвонок за позвонком, мышца за мышцей. Хватка женщины ослабела, она упала на солому с тихим всхлипом — не от боли, от того, что боль прошла. Она выглядела сломленной. Пустой. Только грудная клетка ещё поднималась и опускалась, доказывая, что жизнь не отпустила.      Ты наклонилась к её уху.      — Мне жаль. Я здесь для тебя. Насколько могу.      Это было всё, что ты могла дать. Крошечный проблеск надежды в этом аду.      Цепь загремела в соломе — Демиург подхватил её, пальцы сомкнулись на металле.      — На ноги, питомец. Женщине нужно восстановиться, чтобы позже снова попробовать спариться.      По крайней мере, он даст ей передохнуть. Ты принимала это как утешение.      Марлеана заперла стойло, и вы вышли. Минотавр, оставшись без зрителей, затих — только тяжёлое дыхание ещё долго стояло в ушах.      Демиург распахнул дверь загона, где спал мальчик.      — Пульчинелла принесёт миску. Если появятся более молодые особи, я направлю их к тебе.      Ты опустилась на колени, осторожно поднимая ребёнка. Он был лёгким, как пух, и тёплым, и живым, и ты чувствовала, как его сердце бьётся где-то под рёбрами — часто, испуганно даже во сне.      — Ты просто оставишь меня здесь?      — Дверь будет открыта, мой питомец. — Демиург указал на мальчика. — Но я не хочу, чтобы он покидал этот загон. Если узнаю, что ты вывела его, — последствия будут неприятными.      Дверь закрылась.      Ты уткнулась носом в волосы мальчика, вдыхая запах грязной соломы, пота, страха — и под всем этим что-то ещё, детское, почти сладкое, от чего сердце разрывалось на части. Ты пыталась остановить образы, которые лезли в голову. Демон знал, когда и как ударить. Он использовал свежую рану твоей потери, чтобы держать тебя в постоянной боли — потому что твоя ненависть была для него пищей.      — Значит, ты любимица демона, да?      Голос — мужской, измученный, с той стороны стойла. Ты почти испугалась отвечать. Считалось ли это хорошим положением? Завидовали ли другие?      — К моему сожалению.      Измученный смех перешёл в кашель.      — А я всё гадал, каково это — быть у него на хорошем счету. Но, наверное, никто из нас не в безопасности.      — Некоторым просто достаётся сильнее, чем другим.      Мужчина задумчиво промычал.      — Мальчишку того... спасибо, что вытащила.      — Дети... — Ты замолчала, подбирая слова. — Если они слишком малы, чтобы быть одни, они умирают через несколько дней. Это несправедливо. Но демонам плевать.      — Кто ты?      — Я? — Пауза. Шорох соломы — он пододвинулся ближе, чтобы его голос перекрывал стоны и плач из коридоров. Ты услышала, как скрипнули доски под его весом. — Честно? Уже не помню. Давно меня никто по имени не называл. И прежде чем спросишь... — голос упал до шёпота, — не называй мне своё. Имя — единственное, что у тебя есть. Если демон завладеет им, ты станешь его марионеткой на любом расстоянии.      Твой голос дрогнул.      — Слишком поздно для этого.

____________________________

От Переводчика:

Буду рада комментариям.

Тебе понравилась глава?

____________________________