Часть 7: Демиург не хочет упускать это ощущение

+++++++++

     Безымянный узник тихо ахнул.      — Он отнял у тебя имя? Это… мне жаль.      — Скорее, он его выяснил. — Твои пальцы машинально перебирали волосы мальчика, всё ещё лежавшего у тебя на руках. Пряди были тяжёлыми, пропитанными маслом и грязью, слипшимися в колтуны, которые давно не видели ни воды, ни гребня. Под пальцами чувствовалась каждая неровность, каждая спекшаяся прядь — и это знание даже немного облегчало задачу. Потому что ты уже поняла: их моют только перед тем, как содрать кожу. — Насколько я знаю, он давно за мной следил. Выяснил всё, что нужно, чтобы заполучить меня.      Мужчина не ответил. Если что и изменилось, так это едва уловимый шорох соломы — он завозился, устраиваясь поудобнее, а затем снова затих. Ты понимала почему.      По коридору амбара, не скрываясь, не таясь, шёл Демиург. Он напевал себе под нос — мелодия была бодрой, почти весёлой, но в этом звуке, отражающемся от деревянных стен, от железных прутьев клеток, от тел, сжавшихся в углах, было что-то мрачное, что-то до жути неподходящее.      Ты выпрямилась, поправила одежду, вжалась спиной в перегородку стойла. Собралась. Приготовилась к любым ужасам, которые он обрушит на тебя.      Демон остановился прямо перед дверью. Рванул засов, распахнул створку — и замер на пороге, приподняв бровь, разглядывая тебя, мальчика, миску в твоих руках.      — Теперь ты будешь временной смотрительницей за маленькой овечкой.      Эта безумная усмешка по-прежнему застыла на его лице — широкая, неестественная, растягивающая губы в стороны, обнажающая неровные, заострённые зубы. Он поднял палец, словно заставляя тебя замолчать прежде, чем ты успела даже подумать о том, чтобы возразить или попросить о чём-то ещё, и достал миску — ту самую, которую ты просила.      — Мне удалось раздобыть то, что тебе нужно, у Пульчинеллы, — сказал он, протягивая деревянную ёмкость. — Ему нужно приготовить еду для скота, иначе мы рискуем потерять ещё больше.      Одна только мысль о том, что́ он называет «едой для скота», заставила желудок сжаться в тугой, болезненный узел. Пальцы осторожно обхватили миску, принимая её из его руки. Ты коснулась неплотно прилегающей крышки, потянула, собираясь снять её, — и замерла.      Демон всё ещё стоял.      Смотрел.      Ты прочистила горло, стараясь, чтобы голос не звучал язвительно.      — Ты собираешься просто смотреть, Господин?      Жар поднялся к щекам, обжёг уши. Одна только мысль об этом была унизительной — он будет наблюдать, как ты сцеживаешь молоко, как обнажаешь грудь, как выдавливаешь из себя жидкость, которая никогда не попадёт твоему ребёнку.      Демиург пожал плечами.      — Если ты будешь слишком упрямой, чтобы облегчить боль в своей груди, я с радостью сделаю это за тебя. — Он сделал шаг внутрь стойла, и пространство вокруг сжалось, заполнилось его запахом, его присутствием. — Мне просто нужно посмотреть, как это делается.      Твои брови сошлись на переносице. Он был искренен? Или это очередная игра, очередной способ унизить? Судя по тону — он действительно хотел убедиться, что не причинит вреда, если придётся делать это самому. Но с каких пор демоны заботились о ком-то без выгоды? С каких пор они вообще заботились о ком-то, если это не приносило им удовольствия от чужих страданий?      — Ладно, — выдохнула ты, чувствуя, как слова застревают в горле.      Отвернулась, насколько это было возможно в тесном стойле. Обнажила грудь. Пальцы легли с боков, надавили, выдавливая молоко в маленькую деревянную миску. Кожа под руками была горячей, набухшей — грудь давно не знала облегчения, и каждое прикосновение отзывалось тупой, ноющей болью, которая постепенно, с каждым толчком, с каждой каплей, превращалась в тягучую, почти сладкую      пустоту.      Давно ты этим не занималась. После смерти дочери ты была так погружена в отчаяние, так одержима надеждой, что когда-нибудь вернёшь её, что не находила времени на своё тело. Только когда боль становилась невыносимой, когда грудь наливалась тяжестью, а прикосновение одежды вызывало резь, — только тогда ты сцеживалась, чтобы облегчить напряжение.      Сейчас, чувствуя, как молоко выходит, как тяжесть уходит, ты тихо выдохнула. Облегчение было почти физическим — будто кто-то ослабил узел, который ты носила в груди месяцами.      По-видимому, демон тоже это почувствовал.      Его хвост дрожал из стороны в сторону — мелко, нервно, возбуждённо. Он глубоко вдохнул, шумно выдохнул через ноздри, и ты кожей ощутила, как он вбирает твоё облегчение, твою усталость, твою минутную слабость.      Проклятое устройство. Проклятая тварь, которая обнимает тебя каждую минуту, передаёт ему всё.      — М-м. — Голос — низкий, тягучий, с вибрацией, которая отдалась где-то в позвоночнике. — Ты копила это довольно долго. Твоё тело излучает такое облегчение, какого я никогда раньше не чувствовал.      Отвратительно.      — Да. — Ты сцеживала молоко, стараясь не смотреть на него, не давать ему ни единого жеста, которым можно было бы насладиться. — Я копила для своего ребёнка.      Последнее слово ты выделила голосом, надеясь, что оно заставит его замолчать. Продолжала давить, выдавливать, пока миска не наполнилась.      Демиург усмехнулся, склонив голову набок — жест любопытства, жестокого интереса.      — Не должна ли ты меня поблагодарить, питомец?      Ты замешкалась. Миска? Он действительно раздобыл миску. Он действительно послушался — впервые с тех пор, как ты оказалась здесь.      — Эм-м... спасибо, Господин?      Усмешка исчезла. На лице демона застыла хмурая гримаса, и сердце пропустило удар — что ты сказала не так? Он подумал, что ты неискренна?      — Ты говоришь такие вещи, даже не зная, что я имею в виду? — Демиург вздохнул — тяжело, раздражённо, обхватив локти перед грудью и скрестив руки. — Ты могла бы хотя бы спросить, за что я требую благодарности, вместо того чтобы вести себя так бессмысленно, питомец. — Клыки сверкнули, он оскалился в раздражении. — Не заставляй меня наказывать тебя за такой нелепый ответ.      — Я-я прости! — выпалила ты, торопливо прикрывая грудь. — Я думала, ты про миску!      Он фыркнул, поправляя очки на носу.      — Столь же бестолковая, сколь и неблагодарная.      Фраза была произнесена достаточно громко, чтобы ты услышала. Он и хотел, чтобы ты услышала.      — Ты только и делала, что пила здесь и сейчас, — продолжил он, и в голосе зазвучало терпеливое объяснение — как ребёнку, который не понимает очевидного. — Разве ты не понимаешь, что это может загрязнить твоё молоко? Если у тебя нет ребёнка, который сосёт грудь, лактация может замедлиться или вовсе прекратиться. И что я сделал, за что ты меня отчитала?      Он хотел благодарности... за это?      Алкоголь в конце концов вышел бы из молока сам. Ты могла бы стимулировать грудь, чтобы сохранить лактацию. Но он сделал это. Он мог бы промолчать, насмехаться над тобой, когда ты упустишь шанс. Но не было второго шанса. Ребёнка, которого он обещал, а потом отнял, не вернуть.      — Спасибо, Господин. — Слова вышли тихим выдохом, почти беззвучным. — Однако у меня никогда не будет младенца, который сосал бы мою грудь. Так что тебе лучше не тратить время на такие… милосердные поступки.      Слово «милосердный» слетело с губ с трудом — язык едва не отверг его, тело содрогнулось, будто от удара.      Руки Демиурга двинулись, кончики пальцев коснулись друг друга. Он приблизился к стойлу — ещё на шаг, ещё ближе, заполняя собой пространство, заставляя воздух становиться тяжёлым.      — Забота о маленьких детях тебя не радует?      — Я сделаю это для этого мальчика. — Ты прижала ребёнка к груди, чувствуя, как он всхлипывает во сне. — И для любых других, кто потеряет родителей. Но я бы предпочла своего собственного.      Лгать было бесполезно. Если бы ты хоть как-то не так выдохнула, он бы почувствовал — твои эмоции были слишком неустойчивыми, слишком близкими к поверхности.      — Это совсем другое, когда это твой собственный ребёнок.      — Что ж, тебе придётся набраться терпения. — Мрачная усмешка расползлась по его лицу, обнажая зубы. — Я уже говорил тебе: для человека и не-человека размножение сложно. Мы можем попробовать снова, когда ты закончишь здесь. Чтобы быть уверенными, что не упустим шанс.      Я не хочу твоего ребёнка.      Ты промолчала, только покачала головой. Лучше было просто игнорировать его.      — Давай, — прошептала ты, поглаживая мальчика по спине, чувствуя под пальцами каждый позвонок, каждое ребро, выступающее сквозь тонкую ткань лохмотьев. — Проснись для меня, милый.      Он зашевелился. Ресницы дрогнули, глаза цвета мокко открылись, расширились — и он заметался взглядом по стойлу, ища мать. Пусто.      Только стены, только солома, только ты, незнакомая женщина, и демон у входа.      Когда ты увидела, что паника вот-вот захлестнёт его, ты прижала его к себе, развернула так, чтобы он не видел Демиурга, закрыла его своим телом.      — Не волнуйся о нём. Он ничего не сделает.      Ребёнок заплакал — тонко, надрывно, вжимаясь в тебя, содрогаясь всем телом, будто монстр из-под кровати действительно стоял здесь, во плоти, и сейчас схватит его.      — Г-где... — Голос срывался, слова путались, захлёбывались слезами. — Где моя... моя... ма-мама?      Хрупкие пальцы — в грязи, в шрамах, с обломанными ногтями — вцепились в твой ошейник. Он метался, отчаянно, слепо, и ты едва удерживала миску, стараясь, чтобы молоко не расплескалось.      Ты собиралась ответить, сказать что-то утешительное, но…      Тепло. Чужое, навязанное, непрошеное — оно поднялось откуда-то из груди, растеклось по животу, спустилось ниже, сжало внутренности липким, тошнотворным спазмом. Возбуждение. Ты испытывала возбуждение от боли этого мальчика.      Ты ахнула, вскинув голову.      Демиург стоял там, где и стоял — прислонившись к дверному косяку, скрестив руки, наблюдая. Но его лицо… он впитывал каждую деталь сцены, каждое слово, каждое движение, каждую слезу. Пил это, как изысканное вино, которое нельзя пролить, нельзя упустить ни капли.      Каждый извращённый прилив эйфории был настолько интенсивным, что пропитывал тебя насквозь. Двойник, впаянный в кожу, передавал всё — каждую пульсацию, каждую дрожь, каждый удар его сердца, отзывающийся где-то в твоём теле. Металлический хвост демона подёргивался из стороны в сторону — медленно, ритмично, в такт чему-то, что ты не хотела понимать.      Ты зажмурилась, прикусила губу — до боли, до крови, лишь бы остановить это навязанное, чужое тепло, лишь бы не закричать, не умолять его уйти, не дать ему ещё одну каплю твоего унижения.      — Я… мне жаль, милый. — Голос дрожал, ломался, но ты заставила себя говорить. — Твоя мама… она… она умерла.      Словно ветер выбили из лёгких. Мальчик замер на мгновение, а потом заплакал — слабо, обессиленно, уткнувшись в твою грудь, вцепившись в тебя так, будто ты была последним, что у него осталось.      И в этот момент цветок извращённого экстаза распустился окончательно. Ты закружилась, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу, как пот выступает на лбу, как зубы сжимают нижнюю губу до крови — лишь бы не поддаться, лишь бы не показать, что ты чувствуешь, лишь бы не дать ему увидеть, как он ломает тебя изнутри.      — М-м? — Голос Демиурга прозвучал откуда-то издалека — мягкий, вкрадчивый, довольный. — Что-то возбудилась, питомец?      Слова были неприятны — он намекал на сексуальный характер твоей реакции, и от этого намека тело свело судорогой отвращения.      — Н-нет! — Ты вырвалась из этого состояния как могла — встряхнулась, глубоко вдохнула, заставила себя сосредоточиться на мальчике, на его слезах, на его горе, на своём желании утешить. — Ну же, милый. Мне нужно, чтобы ты выпил это.      Он не слушал. Всё, чего хотел этот бедный ребёнок, — оплакивать мать, и ты едва ли могла винить его. Но кто знает, когда у тебя снова будет такой момент, когда Демиург позволит тебе быть здесь, с ними, заботиться о них?      — Тш-ш-ш. — Ты поднесла миску к его губам, надеясь, что хотя бы глоток… — Тш-ш-ш, милый.      К твоему огромному облегчению, он замер, почувствовав тепло. Губы коснулись молока — и он начал пить. Жадно, захлёбываясь, вцепившись в миску так, что она едва не выскользнула из твоих рук. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз ел или пил      — это было видно по тому, как дрожали его руки, как он давился, но не мог остановиться.      Кто знает, как долго его морили голодом… И вот, демон буквально возбуждался от этого. Ты чувствовала это всем телом — чужую, навязанную эйфорию, которая пульсировала где-то под кожей, в такт его сердцебиению, в такт его дыханию, в такт его извращённому удовольствию.      Мальчик допил молоко и обессиленно опустился в твои объятия. Ты чувствовала каждое ребро, каждый позвонок, каждый бугорок истощённого тела — он был лёгким, как птица, и таким же хрупким.      — Ему нужно что-то более существенное, — сказала ты, поднимая глаза на Демиурга. — Он не выживет на одном молоке. Он уже не младенец.      Демон задумался, глядя куда-то в пустоту — или внутрь себя, или на тех, кто томился в соседних стойлах, или на женщину, которую унесли несколько часов назад.      — Я позабочусь об этом позже, моя дорогая. — Голос был рассеянным, но в нём сквозило что-то тревожное — словно каждое слово доставляло ему удовольствие. — Пульчинелла уже готовит всё, что может, для овец. Уверен, он позаботится и об этой, раз мать умерла.      Он возбуждался. Каждое слово, каждая мысль о том, что́ будет с этим ребёнком, подпитывали его, и ты чувствовала это — чужое, навязанное, тошнотворное тепло, которое пыталось подавить твои собственные эмоции, заменить их его удовольствием.      — Не корми его его матерью.      Ты старалась, чтобы голос не звучал как мольба. Но сама мысль — что этого ребёнка могут заставить съесть собственную мать, не понимая, что он делает, пока ему не скажут, — вызвала рвотный спазм. Ты прижала мальчика крепче, чувствуя, как он всхлипывает во сне.      — Может, нарежешь каких-нибудь своих демонов, если хочешь утолить голод этих людей? — Твой голос стал жёстче. — Ты же смотришь на своих подчинённых свысока, не так ли?      Демиург усмехнулся — не обиделся, не разозлился. Протянул руку, сделал мрачный, ритмичный жест, словно дирижируя невидимым оркестром.      — Ах, но разница между демонами и людьми, мой питомец, в том, что демоны действительно полезны мне. — Он говорил терпеливо, объясняя ребёнку прописные истины. — Вы, люди — нет. Я легко могу найти вам замену. Сколько бы вас ни умерло.      — Ты сдираешь с них кожу для свитков! — прошипела ты, прикрывая уши мальчика ладонью. — Ты заставляешь их проходить через ужасные эксперименты по разведению! Они полезны тебе!      — Вы, люди, и так достаточно размножаетесь в дикой природе. — Клыки сверкнули в усмешке. — Вы заполонили этот мир. Я удивлюсь, если когда-нибудь у меня закончитесь вы.      — Продолжай так думать, и ты истощишь эту землю тем, что тебе нужно! — Ты старалась говорить тихо, но голос дрожал от ярости и усталости. — Ты мог бы хотя бы проявить каплю человечности к этим людям!      Демиург фыркнул — коротко, насмешливо. Одна рука согнулась перед грудью, другая за спиной. Он поклонился — театрально, издевательски.      — Мой питомец, это означало бы, что я человек.      Он поднял голову, и на его лице застыла медленная, ровная усмешка, растягивающая губы, обнажающая неровные, нечеловеческие зубы. Он наслаждался своей ролью — это было очевидно. Ролью, данной ему этим Господином Аинзом. Ролью, которая позволяла ему смотреть на тебя сверху вниз и знать, что ты ничего не можешь сделать.      — Ты для меня не больше чем скот, который легко заменить. — Он выпрямился, пожал плечами. — И если мои эксперименты увенчаются успехом, возможно, через некоторое время твой вид мне вообще не понадобится. Вымирание вашей расы ничего для меня не значит.      Самое меньшее, что он мог бы сделать — проявить хоть какое-то сострадание к детям.      Ты прижала мальчика к себе, чувствуя, как он всхлипывает во сне, как его маленькое тело вздрагивает от каждого звука. Но даже для демона это было невозможно. Они все были холодны и злобны, видя в людях лишь игрушки для пыток — и для наблюдения за тем, как те медленно сходят с ума под их опекой.      — Оставь его сейчас, питомец. — Голос Демиурга стал твёрдым, командным. — Он может отдохнуть перед едой. У нас с тобой есть кое-что ещё.      Ты поняла, о чём он. Крепче прижала мальчика, чувствуя, как его сердце бьётся где-то рядом с твоим.      — Пожалуйста… — Голос сорвался. — Пожалуйста, только не снова…      — Сейчас! — рявкнул Демиург, и этот звук разбил тишину стойла, заставив мальчика вздрогнуть и заплакать громче, а тебя — вжаться спиной в перегородку, чувствуя, как цепь в руке становится единственной опорой.      Его голос прозвучал с такой яростью, что, казалось, сами стены амбара содрогнулись. Звук разнёсся по деревянным коридорам, ударился о каменные стены, отразился от железных прутьев клеток — и всё вокруг стихло. Даже стоны, даже плач, даже приглушённый кашель, который доносился из каждого угла, вдруг оборвались.      Ты не видела их, но чувствовала — все глаза сейчас смотрели на тебя. Из соседних стойл, из-за прутьев, из темноты, где сжимались в комки измождённые тела, — все они ждали, что будет дальше. Ждали, чем кончится этот спектакль, который демон устроил для них, для тебя, для себя самого.      Осторожно, стараясь не разбудить мальчика, ты уложила его обратно на сено. Пальцы задержались на мгновение, погладив спутанные волосы — такие тонкие, такие грязные, такие живые. И только потом ты неохотно поднялась на ноги, сжимая в руке пустую миску.      — Оставь. — Голос Демиурга не терпел возражений. — Пульчинелла заберёт, когда зайдёт.      Ты поставила миску в сено, и в тот же миг его пальцы сомкнулись на цепи ошейника. Рывок — резкий, нетерпеливый, заставивший тебя шагнуть вперёд, едва не потеряв равновесие. Он выволок тебя из стойла, и ты, спотыкаясь, обернулась, чтобы бросить последний взгляд на ребёнка, оставшегося в соломе.      Мужчина из соседнего стойла лежал ничком, притворяясь спящим. Но в тот момент, когда демон повернулся к нему спиной, серебряные глаза открылись. Они следили за тобой — спокойные, внимательные, оценивающие. В них не было страха. Только усталая, холодная ясность.      Ты успела рассмотреть его лицо, пока тебя тащили к выходу. Каштановые волосы, разделённые прямым пробором, с заметными седыми прядями у висков. Трудно было сказать, сколько ему лет — следы магии стёрли возраст, оставив на лице сеть ранних морщин и ту особенную печать усталости, которая бывает только у тех, кто слишком долго носил в себе силу, выжигающую изнутри. Волосы мага всегда выцветают быстрее — магия вытягивает соки, забирает краски, оставляя взамен только седину и память о каждом заклинании, которое стоило ему частицы жизни.      Он ничего не сказал. Просто смотрел, как тебя вытаскивают из амбара, и выражение его лица было невозможно прочитать. Но ты знала, о чём он думает. Он гадал, через какой ад тебе предстоит пройти сейчас — и хватит ли у тебя сил вернуться после этого обратно.      — Шевелись. — Цепь дёрнулась снова, и твои ноги переступили порог, вынося тебя из амбара. Последние звуки — всхлипы, стоны, приглушённый кашель — остались позади, сменившись ощущением холодной травы под босыми ступнями. Роса оставляла на коже влажные дорожки, трава щекотала лодыжки, и это прикосновение было таким мирным, таким нормальным, что на миг захотелось зажмуриться и представить, что ты просто вышла подышать перед сном.      Я не хочу упускать это ощущение.      Демиург усмехнулся при этой мысли, шагая через поле быстрым, нетерпеливым шагом. Ты едва поспевала за ним, цепь натягивалась, врезалась в шею, заставляла дышать через раз. Чужое возбуждение, которое он передавал тебе через проклятый двойник, начало спадать — но не потому, что ты успокоилась. Просто его эйфория, питавшаяся чужими страданиями, угасла, оставив после себя только тошнотворную пустоту. Как после тяжёлого похмелья, когда тело помнит удовольствие, но душа уже вывернута наизнанку.      Он толкнул тебя в палатку, и ты рухнула вперёд, больно ударившись коленями о деревянный пол. Кожа скользнула по грубым доскам, заставив поморщиться и зашипеть, когда бок, принявший на себя удар, отозвался тупой, ноющей болью. Запах цветочного постельного белья ударил в ноздри — такой резкий, такой чистый, что после вони амбара его хотелось выплюнуть.      Это место было раем по сравнению с тем, что осталось за стенами. Чистая солома, койка, свобода передвигаться — всё это казалось непозволительной роскошью после нескольких часов там. Там люди спали в собственных испражнениях. Там дети умирали от голода, глядя в пустоту. Там матери заживо гнили в стойлах, пока их сыновья трясли их за плечи, надеясь разбудить.      А здесь — койка. Здесь — еда. Здесь — чистота.      Почему я? — пронеслось в голове. — Почему мне позволено спать на чистой соломе, пока они...      — Итак, почувствовала то, что чувствовал я там, да?      Ты подняла голову. Демиург стоял у входа, медленно стягивая пальцы правой перчатки, снимая её слой за слоем, обнажая длинные, неестественно бледные пальцы. Ногти уже начинали удлиняться, загибаться, превращаться в когти — чёрные, острые, блестящие в тусклом свете.      — Ты отвратителен! — Твои пальцы вцепились в цепь ошейника, сжимая её так, что металл впился в ладонь, оставляя красные полосы. — Ты возбуждаешься от того, что другие существа испытывают боль и страдания?      Демиург снял последнюю перчатку, и его рука повисла вдоль тела — бледная, хищная, с когтями, которые уже полностью выдвинулись из лож пальцев. Острые ряды зубов обнажились в садистской усмешке.      — Не будь так удивлена, мой питомец. Как я тебе говорил...      Его слова затихли.      Он согнулся, схватившись за грудь, за живот, за что-то, что рвалось наружу изнутри. Тело сотрясала дрожь — мелкая, судорожная, как перед припадком. И ты услышала звук — влажный, рвущийся, когда кожа на спине лопнула, уступая место чему-то огромному.      Крылья.      Два больших, зелёных крыла вырвались из его спины, разбрасывая капли крови и чёрной слизи. В верхней части каждого — три острых, похожих на когти отростка, между ними — кремовая перепонка, туго натянутая, полупрозрачная, с прожилками, пульсирующими в такт его сердцу. Кровь стекала по лопаткам, капала на пол, смешиваясь с соломой, и запах железа ударил в ноздри, такой знакомый, такой тошнотворный.      Вся форма Демиурга начала меняться. Одежда растягивалась, подстраиваясь под новое тело — ткань, которая должна была разорваться, держалась, облегая расправляющиеся плечи, расширяющуюся грудную клетку, руки, которые удлинялись, покрывались чешуёй, заканчивались когтями, способными разорвать человека пополам.      Эльфийские черты исчезли, сменившись чем-то гротескным, лягушачьим — широкий рот, выступающая вперёд челюсть, ноздри, раздувающиеся, втягивающие запах твоего страха. Его заострённые уши остались, но теперь они торчали из головы, как у летучей мыши, ловя каждый звук, каждое твоё всхлипывание. Очки изменились, уменьшились, идеально сидя на вытянувшейся морде — чудовищный, извращённый аксессуар, который делал его ещё более жутким.      Волосы — чёрные, зачёсанные назад — остались на месте, обрамляя лицо, которое больше не было лицом. А глаза...      Красные. Они светились в полумраке палатки угрожающим, хищным светом, и в них не было ничего человеческого. Только голод. Только желание. Только обещание боли.      Ты закричала.      Ноги подкосились, превратились в вату, не держали, не слушались. Ты перевернулась, пытаясь уползти, вцепившись ногтями в доски пола, царапая их, оставляя белые полосы. Пальцы скребли по дереву, ногти обламывались, но ты не чувствовала боли — только животный, первобытный ужас, который застилал глаза, забивал лёгкие, не давал дышать.      Когти вонзились в твои ноги.      Боль пронзила тело — острая, разрывающая, заставившая потерять всякую волю к сопротивлению. Ты чувствовала, как они проходят сквозь кожу, впиваются в мышцы, сжимают кости. Каждый коготь — отдельный очаг огня, отдельный крик, который застревал в горле. Демиург оттащил тебя обратно, и из его горла вырвался низкий, неестественный рык — не то смех, не то рычание, не то предвкушение.      Он перевернул тебя на спину, и его лицо оказалось в дюйме от твоего. Когти втянулись, оставляя кровоточащие раны, но боль не утихала — она пульсировала в ногах, поднималась выше, захватывала живот, грудь, горло. Ты чувствовала, как кровь стекает по икрам, собирается в ложбинках коленей, капает на доски.      — ...Я демон! — закончил он с огромным удовольствием, и его дыхание обожгло твои губы — горячее, чужое, пахнущее кровью и чем-то ещё, чего ты не могла определить. Гниль? Железо? Смерть?      Рефлекторно, словно отбиваясь от нападающего во сне, ты толкнула его в лицо. Пальцы коснулись кожи, которая больше не была кожей — плотная, шершавая, с чешуйчатыми наростами, она напоминала кожу рептилии, но была живой, горячей, пульсирующей. Ты почувствовала, как под пальцами бьётся его пульс — ровный, сильный, чужой.      Ты перевернулась, пытаясь уползти на четвереньках, но ноги не слушались — раны пульсировали, мышцы сводило судорогой, каждое движение отдавалось в позвоночнике тупой, ноющей болью. Ты была в таком приступе истерии, что даже не вспомнила — из палатки вела только одна дверь, и он её загораживал.      — Прекрати бороться со мной, питомец! — Его когти вонзились в сгибы твоих бёдер, заставляя замереть, прижимая к полу. Ты всё ещё сопротивлялась, дёргалась, пыталась вырваться, и тогда его рука схватила тебя за затылок, прижала лицом к доскам. Щека коснулась холодного дерева, и ты почувствовала, как стружка впивается в кожу. — Ты хочешь, чтобы это было больнее, чем уже будет? Считай меня милосердным — раз мои эмоции тоже привели тебя в состояние эйфории. Продолжай сопротивляться — и мы оба упустим возможность насладиться.      — Слезь с меня! Прекрати!      Ты царапала доски, пытаясь отползти, но он был тяжелее, сильнее, неумолимее. Каждый его выдох обжигал затылок, каждое движение передавалось твоему телу — он был везде, он заполнял собой всё пространство, не оставляя воздуха.      Слёзы заливали лицо, делая его влажным, блестящим, — и ты знала, что это только подстёгивает его, что твоё унижение, твоя боль, твоя беспомощность — всё это для него как самое изысканное вино.      Сзади послышался звук расстёгиваемых штанов. Твои крики стали громче, отчаяннее, ты билась под ним, надеясь, что кто-то услышит, кто-то придёт, кто-то...      Но кто придёт? Пульчинелла, который считает, что ты влюблена в своего мучителя? Марлеана, которая смотрит на тебя с ревностью? Другие узники, которые сами ждут своей очереди на столе?      Никто.      С раздражённым рыком Демиург не терял времени. Он вошёл в тебя — одним движением, без подготовки, без предупреждения, с такой силой, что у тебя перехватило дыхание.      Твоё тело горело. Резкое ощущение разрыва заставило ногу дёрнуться, из груди вырвался стон боли — не крик, не вопль, а сдавленный, придушенный звук, который, кажется, только подстегнул его. Извращённый Демиург выдохнул с огромным облегчением, и ты почувствовала, как тепло его тела накрывает тебя, как его когти впиваются в бёдра, удерживая на месте, как его дыхание становится чаще, тяжелее, как он начинает двигаться — жёстко, ритмично, безжалостно.      Каждый толчок отдавался в разорванном нутре, в позвоночнике, в затылке. Ты чувствовала, как его когти входят и выходят из твоей плоти в такт движениям, как кровь стекает по ногам, пачкая доски, как твои собственные ногти ломаются о дерево, когда ты пытаешься за что-то ухватиться. Пальцы скребли по полу, оставляя кровавые разводы, но зацепиться было не за что — только гладкое дерево, только его руки, только боль.      Но ты знала лучше.      Экстаз, который человеческая женщина могла ему дать, был несущественен — простой физический акт, не более чем разминка перед настоящим пиршеством. Он возбуждался от эйфорического чувства, которое твои болевые рецепторы зажигали в тебе, подпитывая его ужасное устройство на твоём теле. Двойник, впаянный в кожу, передавал ему каждую вспышку боли, каждый спазм мышц, каждый удар сердца, который колотился где-то в горле. Твоё тело было проводником, твоя агония — музыкой, твоя боль — самым изысканным вином, которое он когда-либо пробовал.      Ткань его костюма легла на твою спину — шершавая, нагретая его телом, пропитанная запахом крови и секса. Он продолжал агрессивный ритм внутри твоего тела, и каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев, которые бессильно царапали доски. Его щека прижалась к твоей, и ты почти чувствовала, как он усмехается — кожа натянулась, мышцы напряглись, и ты знала, что эта усмешка была широкой, неестественной, полной клыков.      Ты повернула голову и увидела их вблизи. Ряды зубов, блестящих от слюны, влажных, горячих, когда демон тяжело дышал в возбуждении при каждом чудовищном толчке в твоё тело. Его когти снова впивались в твои бёдра, разрывая кожу, находя новые места, где боль ещё не притупилась, где каждый укус металла был свежим, острым, нестерпимым. Кровь стекала по ногам, собиралась в ложбинках коленей, пачкала доски, пачкала его костюм, пачкала твои руки, когда ты пыталась за что-то ухватиться.      Тебе нечем было закрыть рот. Ты знала — он ждёт криков. Ждёт, когда боль станет настолько невыносимой, что ты не сможешь её сдержать, и каждый звук, который вырвется из твоего горла, будет для него новым глотком эйфории.      Ты пыталась молчать. Сжимала зубы, прикусывала губу, глотала крики, превращая их в сдавленные, булькающие всхлипы. Губа уже была прокушена — ты чувствовала вкус крови, солёный, медный, смешивающийся со слюной.      Но в конце концов — не смогла.      Голова откинулась назад, рот раскрылся, и из груди вырвался крик — долгий, высокий, полный боли и отчаяния. Он резанул по горлу, воспалённому от всех предыдущих криков, от всех слёзных мольб, которые ты уже перестала произносить, потому что знала — он всё равно не остановится. Пальцы кровоточили — ногти сломались о доски, оставляя на дереве тонкие красные полосы, которые были единственным доказательством того, что ты пыталась бороться.      Когда ты подумала перевернуться, поджать ноги, сжаться в комок, просто смириться и ждать, пока это кончится — что-то скользкое, мокрое, горячее коснулось твоей щеки.      Язык.      Он был неестественно длинным, толстым, влажным, и он медленно полз по твоей щеке, собирая слёзы, которые текли из глаз. Ты замерла, не дыша, чувствуя, как эта мышца — живая, пульсирующая — оставляет за собой влажный, холодный след. Он пах ею — твоим страхом, твоими слезами, твоей кровью, смешанной с его слюной.      Когда он приблизился к твоим губам, ты плотно сжала их, вжала голову в пол, пытаясь отвернуться, уйти, спрятаться.      — Хм, — проворчал он, медленно отстраняясь.      А потом — резкий толчок. Такой сильный, что тело выгнулось дугой, а из груди вырвался крик — короткий, сдавленный, полный агонии.      — Я для тебя физически отвратителен? — Голос — низкий, гортанный, с вибрацией, которая проходила сквозь кости, заставляя зубы ныть. — Не соответствуют вашим человеческим стандартам?      Он звучал оскорблённо. Ты не могла понять в этот момент — игра это или нет. Требовалась вся твоя сила воли, чтобы просто притупить боль, отключить чувства, сделать тело нечувствительным к тому, что происходит. Но тело не слушалось — оно жило своей жизнью, содрогалось, плакало, истекало кровью.      — Просто кончай уже... — рыдала ты, и голос был чужим, ломаным, не твоим. — Пожалуйста... просто...      Ты ждала нежеланного извержения его семени, того горячего, густого тепла, которое заполнит тебя изнутри, осядет в матке, будет напоминать о себе каждый раз, когда ты пошевелишься. Твои стенки были настолько болезненно растянуты вокруг его члена, что ты чувствовала каждый изгиб, каждую пульсацию, каждый раз, когда он толкался и отстранялся с медленной, ровной, безжалостной ритмичностью.      Он остановился.      — Тогда поцелуй меня. — Приказ, от которого кровь стыла в жилах. — Поцелуй меня в таком облике.      Ты открыла глаза. Его красные глаза смотрели на тебя в упор — огромные, хищные, с вертикальными зрачками, которые расширялись, втягивая свет, втягивая твой страх, втягивая каждую твою эмоцию.      Ты не хотела. Он был отвратительным существом внутри и снаружи, и теперь ты должна была его поцеловать? Его рот был шире твоего лица — широкий разрез, полный клыков, с языком, который только что был у тебя на щеке.      Ты попыталась отвернуться, сжаться, просто лежать и ждать, пока он передумает. Но его когти впились в твою кожу сильнее, пронзили её, и боль заставила закричать снова.      — Ты видела, что я делаю с теми в амбаре, — его голос поднимался, становился громче, вибрировал гневом, который пропитывал каждое слово. — И смеешь лежать здесь и притворяться, что я плохо с тобой обращаюсь?      Он был прав. В некотором извращённом смысле — прав. Демиург дал тебе койку, еду, чистую одежду, возможность двигаться, говорить, дышать. Он не бросил тебя в стойло с остальными, не заставил ждать очереди на столе, не отдал оркам на растерзание.      Был ли Пульчинелла прав? — мелькнуло в голове. Была ли у него какая-то форма извращённой любви к тебе? Или это очередная его уловка, очередная игра, очередной способ заставить тебя сомневаться в собственном отвращении?      Ты не знала. И в этот момент тебе было всё равно.      Ты просто хотела, чтобы это закончилось.      Приближаясь, ты чмокнула его в переднюю часть рта — коротко, быстро, надеясь, что этого достаточно. Но он снова открыл рот, медленно, демонстративно, показывая клыки, которые прятал под губами. Ряды зубов, влажные, блестящие, готовые сомкнуться.      Не ешь меня, — мысленно умоляла ты. — Не ешь меня, не ешь меня...      Ноздри Демиурга раздувались от возбуждения, втягивая воздух, втягивая твой страх, твоё отвращение, твою покорность. Ты снова приблизилась, чтобы поцеловать его нижнюю губу — кремовую, влажную, с привкусом чего-то металлического, чужого. Наклонила голову, пытаясь найти угол, пытаясь сделать это быстро, технично, как можно менее интимно.      Он не позволил.      Его язык — толстый, склизкий, горячий — протолкнулся мимо твоих губ, мимо зубов, и направился вниз, к середине горла. Глаза распахнулись от шока, от удушья, от того, что эта мышца заполняла рот, заполняла горло, не оставляя места для воздуха. Он сжимался, пульсировал, давил на нёбо, на язык, на стенки гортани, и ты была уверена, что задохнёшься, что сейчас потеряешь сознание, что это — конец.      Ты пыталась дышать через нос, но и он был забит — его запахом, его близостью, его влажным, горячим присутствием. Пальцы вцепились в его плечи, пытаясь оттолкнуть, но он был неподвижен, как скала.      Поцелуй длился всего несколько мгновений. Или вечность.      Когда он отстранился, ты втянула воздух — судорожно, жадно, с всхлипом. И в тот же миг Демиург кончил — с рыком, с дрожью, с силой, которая заставила его тело выгнуться, а когти — вонзиться в твои бёдра до крови. Его сперма заполнила тебя — горячая, густая, чужая, она толчками выходила из него, оседала в матке, растекалась по стенкам, пропитывала собой всё. Металлический хвост бил по полу снова и снова, выбивая глухую, ровную дробь, когда он втолкнулся как можно глубже, прижимаясь к твоему тазу, чтобы ни капля не пропала даром.      Ты чувствовала, как нежеланное тепло распространяется внутри. Тебя тошнило от мысли, что твоё тело примет его жестокие попытки спаривания, что оно может подчиниться, сдаться, превратить боль в удовольствие, лишь бы было легче выносить.      Его язык втянулся обратно в рот. Ты судорожно вдохнула, перевернулась на бок, поджала колени к груди, сжимаясь в комок. Жгучее пламя всё ещё разрывало нутро, пульсировало в такт сердцу, заставляло тело содрогаться в мелкой, противной дрожи. Каждый мускул, каждая клетка помнили его присутствие.      Выйди, — мысленно приказывала ты. — Выйди из меня. Я не хочу, чтобы ты был внутри. Не хочу твоего ребёнка. Не хочу ничего от тебя.      Демиург вышел — резко, без предосторожности, и ты почувствовала, как его семя вытекает следом, тёплое, липкое, стекает по бёдрам, пачкает доски. Капли падали на дерево с отчётливым, стыдным звуком.      — На спину, — приказал он.      Ты не успела подчиниться. Он перевернул тебя сам — легко, как тряпичную куклу, не считаясь с болью, с усталостью, с тем, что ты только что пережила. Твои окровавленные руки оказались рядом с его лицом, и он взял твоё запястье — нежно, почти ласково, удерживая четырьмя пальцами, покрытыми чешуёй и когтями.      — М-м, поранила себя, да?      Он открыл другую руку, и в ней материализовался свиток — тонкий пергамент, исписанный рунами, которые светились тусклым золотым светом. Свет был тёплым, почти ласковым — и от этого контраста с его когтями, с его лицом, с его присутствием становилось только страшнее.      — Малое исцеление, — произнёс он, и бумага рассыпалась в священном свете, активируясь по его команде, рассыпаясь пеплом, который осел на твоей коже, впитался в поры, растекся по телу теплом.      Твоё тело согрелось — не тем жаром, который разжигает демон внутри, когда вбивается в тебя, а другим, текучим, жидким, проникающим в каждую клетку, в каждый разорванный нерв. Кровь перестала течь — последние капли засохли на коже, стянулись коркой, осыпались. Раны затягивались у тебя на глазах: края разорванной плоти сворачивались, срастались, покрывались тонкой розовой плёнкой, которая через мгновение становилась обычной кожей, будто и не было когтей, впившихся в бёдра, будто и не было крови, заливавшей доски.      Даже разрыв между ног — тот самый, глубокий, саднящий, который горел огнём при каждом движении, при каждом воспоминании о том, как его член распирал тебя изнутри — затянулся. Мышцы сжались, приняли привычную форму, и это было почти больнее, чем когда он разрывал их.      Потому что теперь тело стало целым. Теперь оно готово снова. Теперь оно не подарит тебе даже этой жалкой отсрочки — боли, которая могла бы стать предлогом не делать этого ещё раз.      В этот момент — всего на секунду, пока священный свет свитка ещё тлел на коже — ты почувствовала тепло. Не его жар, не тот липкий, навязанный, извращённый огонь, который он передаёт через двойника. Другое. Тихое. Глубокое. Оно поднималось откуда-то из груди, из того места, где раньше была надежда, и шептало: «Он позаботился о тебе. Он не дал тебе истечь кровью. Он не бросил тебя разорванной на соломе».      На секунду — всего на секунду — это тепло стало похоже на любовь.      Ты знала, что это ложь. Что свиток для него — инвестиция. Что целая овца стоит дороже, чем её исцеление. Что новый экземпляр, выращенный из твоего чрева, даст больше пергамента, чем ты успеешь нарожать, пока не истечёшь кровью в очередной раз. Но ложь была такой тёплой.      Такой желанной. Ты хотела в неё поверить.      И это было страшнее, чем если бы он просто оставил тебя истекать кровью на досках.      — Спасибо, Господин.      Слова вышли шёпотом, усталым, безжизненным, но он услышал.      Демиург фыркнул, убирая член обратно в штаны, поправляя одежду, приводя себя в порядок. Он уже начал трансформацию обратно — крылья втягивались в спину с влажным, чмокающим звуком, чешуя исчезала с кожи, лицо становилось более человеческим, более знакомым, более выносимым.      — Теперь ты проявляешь вежливость, — прокомментировал он, и в голосе слышалась насмешка.      Он наклонился, подхватил тебя на руки — легко, как ребёнка — и перенёс на кровать. Матрас принял твоё тело, и ты почувствовала, как мышцы начинают расслабляться, отпускать напряжение, которое держало их в тисках всё это время. Пружины жалобно скрипнули под весом.      — Оставайся здесь. Лежи так несколько часов. — Он поправил галстук, одёрнул пиджак, возвращая себе безупречный вид. — Я хочу посмотреть, ускорит ли это процесс твоей беременности.      Ты смотрела, как он завершает трансформацию, превращаясь обратно в эльфоподобную форму, которую ты ненавидела чуть меньше, чем эту. Но его хмурый взгляд заставил сердце сжаться. Что-то беспокоило его — ты чувствовала это по тому, как он поправлял очки, как одёргивал рукава, как металлический хвост нервно дёргался из стороны в сторону.      Он заметил, что ты смотришь. Усмехнулся — жестоко, привычно.      — У меня есть работа на ферме. Сдирание кожи и всё такое. — Он говорил обыденно, будто перечислял дела на день. — Я дам тебе день на восстановление. Учитывая обстоятельства. Потом загружу тебя целительской работой. — Пауза. — Я принесу тебе что-нибудь поесть через некоторое время. Не могу допустить, чтобы твоё молоко так скоро пропало. Оно может пригодиться.      Он повернулся к двери. Остановился.      — О, и на случай, если подумаешь двигаться, чтобы меня ослушаться...      Щелчок пальцев. Чёрная слизь на твоём теле ожила, развернулась от фигуры, поползла вверх и вниз по рукам и ногам, формируя импровизированные путы, которые прижали тебя к кровати. Ткань натянулась, впилась в запястья, в лодыжки, оставляя влажные, холодные следы. Она была тёплой — температуры его тела — и от этого становилось только хуже.      — Вот так. — Усмешка. — Отдыхай хорошо.      Дверь закрылась.      Ты осталась одна.

____________________________

От Переводчика:

Буду рада комментариям.

Тебе понравилась глава?

____________________________