Часть 18.2. Земля и небо

Год назад.

В Центре управления полётами выдалась спокойная ночь — одна из тех, когда кофе пьют не от усталости, а по привычке, и мониторы мирно перемигиваются, не предвещая ничего плохого. Дежурная смена лениво переговаривалась, кто-то листал новости на планшете, кто-то допивал третью кружку. Телеметрия с миссии «Одиссея» шла ровно: температура в норме, давление стабильно, экипаж отрабатывал программу на поверхности Объекта-Н уже несколько недель без происшествий. Аварийный сигнал разорвал тишину в три часа четырнадцать минут.Сначала — короткий резкий гудок. Потом — голос Сэмюэля, командира миссии, в динамиках. Спокойный, даже слишком спокойный, и от этого спокойствия у руководителя смены мгновенно вспотели ладони. — База вызывает ЦУП. У нас пылевая буря. Непредвиденная. Скорость ветра растёт. Приступаем к экстренной эвакуации. В зале мгновенно подобрались. Кто-то отставил чашку так резко, что кофе выплеснулся на клавиатуру. Оператор связи подался вперёд, вцепившись в край стола, и начал вызывать дополнительные каналы — но связь с планетой и без того была нестабильной, а теперь рвалась окончательно, перемежаясь треском помех. — ...Миньярд упал. Дэй пошёл за ним. — Голос Сэмюэля, пробивающийся сквозь шум, звучал так, будто он докладывал обстановку, а не сообщал о смерти. — Камень. Скафандр пробит. Мы потеряли с ними связь. Пауза. В зале было слышно, как гудит вентиляция. А затем снова раздался голос: — Потеряли двоих. Повторяю: двое не вернулись. Миньярд и Дэй. Мы взлетаем. Руководитель смены медленно снял очки и закрыл лицо ладонями. Молодой техник у дальнего пульта тихо, почти беззвучно выругался. Атмосфера в зале вмиг стала напряженной.Такая, какой не было в этом зале никогда.

***

Через час Винсент уже сидел в закрытом кабинете. Он приехал из дома среди ночи, в мятой рубашке, но с идеально прямой спиной — двадцать лет службы не позволяли ему сутулиться, даже когда земля уходила из-под ног. Вокруг стола собрались главы отделов: главный инженер, специалист по безопасности, руководитель медицинского сектора, пресс-секретарь. Лица у всех были серые, как февральское небо. На громкой связи был Сэмюэль. Его голос звучал глухо, будто он говорил сквозь сжатые зубы. — Я принял решение, — сказал он. — Если бы мы ждали, погибли бы все. Аарон лежал без движения. Кевин — тоже. Скафандры были пробиты. Кислорода — ноль. Шансов не было. — Вы уверены? — спросил главный инженер, хотя ответ уже был понятен. — Я видел. — Короткая пауза. — Я двадцать лет служил в спецназе. Я знаю, как выглядит смерть. Винсент долго молчал, глядя в стол. Потом поднял голову. — Объявляем погибшими. Официальное заявление — через два часа. Семьям сообщить раньше. Никто не стал возражать.

***

Вечером того же дня в доме Миньярдов было тихо. Ники только что вернулся со стажировки — весёлый, взъерошенный, он с порога начал что-то рассказывать про своего научного руководителя, который опять всё перепутал, и про парня из параллельной группы, который пригласил его на кофе. Эндрю сидел на подоконнике с чашкой чая и смотрел на брата с тем выражением, которое у него означало почти улыбку,— уголки губ едва заметно приподняты. Телефон зазвонил. Ники, всё ещё смеясь, махнул рукой: «Я возьму» — и потянулся к трубке. — Алло? Да, это Ники Миньярд. Да, слушаю. Эндрю смотрел, как меняется его лицо. Сначала — лёгкое удивление. Потом — непонимание: брови сошлись к переносице, рот приоткрылся, будто он хотел что-то спросить, но не мог. Потом— что-то, чего Эндрю не видел у брата никогда. Пустота. — Да... — голос Ники стал чужим, тихим. — Да, я понял. Спасибо. Он положил трубку и несколько секунд стоял, глядя в стену. Потом сел на пол. Просто сполз спиной по стене — ноги не держали. Рядом на стуле лежала старая плюшевая игрушка, которую он пытался впихнуть Аарону перед отлётом, — Ники машинально взял её и прижал к груди. — Ники. — Голос Эндрю прозвучал ровно, без вопросительной интонации. Не вопрос — требование. — Их не нашли, — сказал Ники, и голос его сорвался. — Буря. Они не успели. Их... их оставили там. — голос Ники дрожал, он судорожно задышал. Эндрю ничего не сказал. Он поставил чашку на подоконник — медленно, аккуратно, чтобы не разбить, — взял с полки пачку сигарет и вышел на балкон. Он бросил курить в день отлёта Аарона. Пообещал ему. Теперь стоял, глядя на ночной город, на чужие окна, на тёмное небо, где где-то далеко только что перестало биться сердце его брата, и курил. Через десять минут он вернулся. Сел на пол рядом с Ники — спиной к стене, плечом к плечу. Ничего не сказал. Ники всхлипнул, уткнулся лбом в плечо брата и заплакал — тихо, беззвучно, как плачут взрослые, когда сил нет даже на рыдания. Эндрю не двигался. Он просто сидел и смотрел в одну точку, и в его глазах не было ничего. Это была не пустота — это была такая глубокая боль, которая не умеет выходить наружу. Которая застывает внутри и молчит. Два брата, потерявшие третьего, сидели на полу тёмной кухни и ни о чём не говорили. О чём тут говорить.

***

Дом Дэев встретил новость иначе. Гостиная была просторной, светлой и безупречно чистой — ни пылинки на полированном столе, ни единой вещи не на своём месте. За столом сидела мать Кевина с бумагами — она работала допоздна, как привыкла за долгие годы. Когда зазвонил телефон, она сняла трубку, не глядя на номер. — Да. Слушала молча, и только пальцы чуть сильнее сжали трубку — так, что побелели костяшки. Её лицо осталось совершенно неподвижным. Человек, не знавший её много лет, сказал бы, что она не чувствует ничего. Человек, знавший её ближе, понял бы, что это и есть самая страшная реакция. — Благодарю за информацию, — сказала она ровным голосом. — Мы примем это к сведению. Положила трубку. Подняла глаза на портрет Кевина, висевший над камином,— официальное фото в парадном костюме династии Дэй, серьёзное лицо, идеальная осанка. Задержалась взглядом на пару секунд. Затем она взяла ручку и вернулась к бумагам.

***

На следующий день Винсент вышел к прессе. Зал был забит журналистами. Вспышки камер, гул голосов, операторы с телекамерами, толкающиеся за лучший ракурс. Винсент встал за трибуну — прямой, официальный, с лицом, которое ничего не выражало. — Миссия «Одиссея» понесла невосполнимую утрату. В результате непредвиденной пылевой бури двое членов экипажа, Аарон Миньярд и Кевин Дэй, не смогли эвакуироваться. Командир миссии принял решение о взлёте без них. По имеющимся данным, шансов выжить у них не было. Вопросы посыпались градом: «Почему их не спасли?», «Была ли халатность?», «Что вы скажете семьям?». Винсент отвечал коротко, сухо, не давая подробностей, но и не уклоняясь. Он знал: камеры смотрят. Он должен быть лицом, которое держит удар.

***

Месяцы спустя

Прошло три месяца.Ривера работала в НАСА уже полгода, и ей всё ещё нравилось. Она была младшим аналитиком — одной из тех, кто обрабатывает спутниковые снимки и составляет отчёты, которые вышестоящие читают по диагонали и забывают через день. Но ей нравилось само чувство: она сидит в Центре управления, смотрит на снимки с другого мира, и это была её работа. Спутник «Предтеча-7» продолжал фотографировать Объект-Н каждые несколько дней — автоматически, по инерции, потому что программу никто не отменил. Миссия «Одиссея» официально была закрыта, но спутник об этом не знал. Он летал, щёлкал камерой и отправлял данные на Землю, где их никто не смотрел. Тем утром Ривера получила рутинный запрос: сравнить два снимка одного участка, сделанные с разницей в две недели. Обычная процедура — нужно было оценить сезонные изменения в атмосфере, составить статистику. Она открыла файлы, пробежалась взглядом по метаданным и уже собиралась закрыть, когда заметила что-то странное. Она увеличила участок вокруг базы миссии «Одиссея» — того самого модуля, который несколько месяцев назад покинул экипаж. Потом ещё раз. И ещё. Ровер стоял не там. Он был припаркован у восточного шлюза, а на предыдущем снимке — у дальнего. Разница в пятьдесят метров. Ветер не мог его передвинуть — ровер был слишком тяжёлым. Песчаная буря тоже не могла: следы вокруг машины были направленными, а не хаотичными. И солнечные панели. Они были чистыми. Не просто менее пыльными, чем обычно, — они блестели. На Объекте-Н не было дождей, способных смыть пыль. Это мог сделать только человек. Ривера почувствовала, как у неё похолодели пальцы. Она вызвала начальника. Тот вызвал ещё кого-то. Через час Винсент стоял перед главным экраном, скрестив руки на груди, и смотрел на увеличенный снимок базы с таким выражением лица, будто видел перед собой уравнение, которое невозможно решить. — Кто-нибудь ещё знает? — спросил он. — Только присутствующие. — Хорошо. Никакой огласки. Продолжаем наблюдение в закрытом режиме. Если они живы — мы должны понять, что у них есть и на сколько хватит. Если это ошибка — тем более незачем поднимать шум. Следующие недели они смотрели. И видели то, во что отказывались верить. Рядом с базой появилась конструкция, собранная явно из подручных материалов: плёнка, тенты, что-то похожее на старые крепления от оборудования. Теплица. Кто-то, вопреки всем законам физики и здравому смыслу, выращивал еду на мёртвой планете. Аналитики спорили до хрипоты. Одни говорили: это невозможно, запасов не могло хватить на столько месяцев. Другие отвечали: но посмотрите на теплицу. На ровер и панели. Это не случайность. Это люди. А потом — взрыв.Снимок, сделанный ещё через месяц, показал чёрное пятно на том месте, где была теплица. Никакой конструкции. Никаких растений. Только обугленный грунт и пустота. В зале стояла мёртвая тишина. — Всё, — тихо сказал кто-то. — Теперь точно всё. Винсент долго смотрел на снимок. Ривера видела, как он потёр переносицу — привычка, которая появлялась у него в моменты крайнего напряжения. Он думал о том, что сказать, — и не находил слов. Решение пришло позже, когда «Гермес» наконец вернулся на Землю. Прошло больше полугода с момента бури. Корабль совершил посадку в заданном районе, экипаж прошёл медицинское обследование и был официально списан. А через несколько дней после возвращения НАСА провело закрытую церемонию прощания. Пустые скафандры как символ, белые цветы, сдержанные речи. Линда говорила — сбивчиво, искренне, неофициально. Она рассказывала, как Аарон помогал ей с образцами, как Кевин спорил с ней о происхождении какого-то минерала, как они все вместе смотрели на звёзды через иллюминатор, и как Аарон однажды сказал, что никогда не видел столько звёзд сразу. В конце она запнулась, прижала ладонь к губам и не смогла закончить. Люк стоял в стороне — бледный, осунувшийся, глядя в пол. Он не плакал и не говорил. Но когда церемония закончилась и все начали расходиться, он остался. Просто стоял у пустого скафандра и смотрел на него. Сэмюэль держал спину как на параде. Но пальцы его были сжаты в кулаки, и разжать их он не мог ещё долго после того, как всё закончилось. А Винсент, вернувшись в кабинет после церемонии, подписал приказ: все данные спутникового наблюдения за Объектом-Н засекретить. Никто за пределами узкого круга не должен знать. Если Аарон и Кевин мертвы — незачем бередить старые раны. Если живы — спасательная миссия всё равно невозможна: бюджет не предусмотрен, «Гермес» только что вернулся, экипаж списан. Огласка ничего не изменит, только породит надежду, которую НАСА не сможет оправдать. Ривера подчинилась. Но продолжала смотреть на чёрное пятно, которое когда-то было теплицей, и почему-то не верила. Люди, которые смогли выжить вопреки всему и построить теплицу на голых камнях, не могли просто так исчезнуть.

***

Настоящее

Сигнал пришёл спустя несколько месяцев после возвращения «Гермеса». Была ночь — такая же спокойная, как та, почти год назад. Дежурная смена пила кофе и перебрасывалась тихими фразами, не ожидая ничего необычного. И вдруг — аварийный сигнал, резкий и требовательный. Спутник «Предтеча-7» зафиксировал сигнал с поверхности Объекта-Н. Частота 1420 мегагерц— водородная линия. Та, которую слушают все обсерватории мира. Источник идентифицирован как аварийный передатчик миссии «Одиссея». В зале поднялся хаос. Кто-то крикнул: «Они живы!», кто-то опрокинул стул, вскакивая, кто-то уже набирал номер Винсента дрожащими пальцами. Винсент приехал через двадцать минут. Взъерошенный, с красными от недосыпа глазами, в рубашке, застёгнутой не на ту пуговицу. Подошёл к главному пульту и взял микрофон. — Тишина в зале, — сказал он, не оборачиваясь. И уже в микрофон: — Говорит Центр управления полётами. «Одиссея», вы нас слышите? Приём. Треск, помехи — долгие, шипящие, рвущиеся на куски. А потом сквозь шум пробился голос — молодой, уставший до предела, но живой, совершенно точно живой, и по залу пронёсся общий вздох, потому что этого не могло быть, но это было. — «Одиссея» на связи. Мы здесь. Вы нас слышите? Кто-то в зале всхлипнул. Оператор связи закрыла лицо руками и беззвучно заплакала. Винсент на секунду закрыл глаза — ему нужно было взять себя в руки, и он взял. — Слышим вас хорошо. Источник сигнала зафиксирован. Передайте ваши координаты, мы должны вас идентифицировать. Прошло несколько минут. На экране побежали цифры. Спутник подтвердил: координаты получены, источник находится в точке, совпадающей с базой «Одиссеи» с точностью до метра. Ошибки быть не могло. — Вас понял, координаты приняты, — сказал Винсент, и голос его чуть дрогнул. — Ждите дальнейших указаний. Мы вернёмся к вам. Конец связи. Он отключил микрофон и обвёл зал взглядом. Все смотрели на него — кто со слезами, кто с надеждой, кто с ужасом от осознания того, что сейчас начнётся. — Никому ни слова, — сказал он. — Ни прессе, ни семьям, никому за пределами этого зала. Сначала — план спасения. Я не допущу, чтобы мы дали надежду и не смогли её оправдать. Ривера стояла у своего пульта и молчала. Она помнила чёрное пятно на месте теплицы. Помнила, как Винсент приказал засекретить. Помнила, как потом месяцами ждала и боялась, что новых снимков не будет. Той же ночью она скопировала отчёт на личный планшет. Она не была предателем. Она не хотела скандала. Но она знала: если Винсент снова решит молчать, эти двое могут не дождаться. А где-то там, на красной планете, Аарон Миньярд и Кевин Дэй сидят у передатчика и считают часы до следующего сеанса связи. К утру отчёт был у журналиста, с которым Ривера встречалась последние полгода. А к полудню — на первых полосах всех новостных сайтов мира. Мир взорвался. Заголовки кричали: «Два астронавта год выживали на чужой планете, а НАСА скрывало!». Хэштеги #ВернитеИхДомой и #ОдиссеяЖива разлетелись по соцсетям за считанные часы. У здания НАСА собралась толпа — журналисты, активисты, семьи пропавших без вести, просто неравнодушные. Эндрю и Ники приехали к центральному входу на следующее утро. Ники был взвинчен до предела — он то хватался за телефон, чтобы обновить новости, то начинал мерить шагами тротуар, то останавливался и смотрел на здание так, будто хотел пройти сквозь стены. Эндрю стоял рядом — неподвижный, молчаливый, скрестив руки на груди. Его лицо ничего не выражало. А когда Эндрю молчит — внутри него бушует шторм. Они ждали, как ждали весь этот год — новостей, чуда, хоть чего-то. Линда была там же. Она прилетела из своего родного города первым же рейсом, даже не собрав вещи толком — только документы и старая фотография экипажа, которую она хранила в бумажнике. Она стояла у ограждения, высокая, прямая, седая прядь выбилась из пучка, и в глазах у неё стояли слёзы, которые она не давала пролиться. Сэмюэль, вышедший в отставку и поселившийся в маленьком доме у моря, прилетел через всю страну. Стоял чуть в стороне от толпы — по-военному прямо, руки за спиной, — и молчал. Но те, кто видел его в тот день, говорили, что он выглядел так, будто с его плеч сняли многомесячный груз. Люк узнал новость в своей квартире — он не спал, как и все последние месяцы, и когда телефон завибрировал от новостного оповещения, он прочитал заголовок, выронил телефон и несколько минут просто сидел на полу, прижав ладони к лицу. Винсент вышел к прессе через три дня. Уставший, постаревший на десять лет, но с твёрдым голосом: — Мы подтверждаем, что получили сигнал с Объекта-Н. Аарон Миньярд и Кевин Дэй живы. НАСА начинает подготовку спасательной миссии. Детали будут объявлены позже. Зал взорвался аплодисментами. Но Винсент знал: самое трудное ещё впереди.

***

Закрытое совещание проходило в том же кабинете, где когда-то объявили Аарона и Кевина погибшими. Те же стены, тот же стол, те же лица — но атмосфера была другой. Тогда стояла тишина. Сейчас в воздухе звенело напряжение. — Грузовой корабль, — предложил кто-то. — Отправляем припасы и дополнительное оборудование. Они смогут продержаться до следующей миссии. — Следующая миссия — через два года, — возразил главный инженер. — Даже если экономить, им не хватит еды. Вы видели снимки теплицы? Они уже однажды потеряли урожай. Второго шанса не будет. — Тогда ускорить запуск. Форсировать подготовку нового корабля. — Нет времени. Нужна ракета-носитель тяжёлого класса. У нас нет свободных — все задействованы в текущих программах. Винсент поднял руку, и все замолчали. — Китайское космическое агентство вышло на связь час назад. Они предлагают ракету-носитель «Тяньвэнь». Тяжёлый класс. Готовы предоставить для миссии. В комнате повисла пауза. Все переглянулись. — В обмен на что? — спросил кто-то осторожно. — В обмен на участие в следующем запуске и доступ к данным по Объекту-Н. Это не важно. Важно то, что «Тяньвэнь» может доставить груз на планету за четыре месяца. — Но это груз. Не люди. Чтобы забрать их, нужен пилотируемый корабль. А у нас только... — Только корабль миссии, — закончил Винсент. — И экипаж, который сейчас на Земле. Все замолчали. Корабль был на консервации. Экипаж — списан, разбросан по разным городам и жизням. Линда вернулась к преподаванию. Сэмюэль ушёл в отставку. Илья работал инженером в частной компании. Люк... о Люке вообще мало кто знал, где он и что с ним. — Нужно набирать новый экипаж, — предложил кто-то. — Нет времени на подготовку, — ответил Винсент. — Только те, кто уже летал на этом корабле. — Но они не обязаны. Они сделали свою работу. Они вернулись. — Я знаю, — Винсент потёр переносицу. — Но я должен хотя бы спросить.

***

Линда ответила первой. Ей позвонили утром — она как раз собиралась на лекцию, держала в руках старый портфель и термос с чаем. Когда Винсент объяснил ситуацию, она помолчала ровно две секунды. — Когда вылет? — Вы уверены? Вы не обязаны. — Я их уже однажды оставила, Винсент. — Её голос дрогнул, но она справилась. — Я знала Аарона. Он записывал видео для братьев и пересчитывал запасы по три раза. Он боялся, что его не возьмут в миссию, потому что у него плохое зрение. А Кевин... он спорил со мной о каждом образце грунта так, будто от этого зависела его жизнь. Я их знала. Я их не брошу. Винсент молчал. Потом сказал: — Спасибо. Сэмюэль ответил через час. Он был в отставке, но когда на его телефоне высветился номер НАСА, снял трубку после первого гудка, будто ждал этого звонка целый год. — Я согласен. — Вы даже не спросили детали. — Детали не имеют значения. Двое моих людей на планете. Я возвращаюсь. Илья согласился сразу, даже не дослушав. Он был человеком немногословным и всегда считал, что работа должна быть сделана, а эта работа была не закончена. «Когда?» — спросил он только, и всё. Люку позвонили последним. Он сидел в своей съёмной квартире — всё ещё не разобрал вещи после возвращения, коробки стояли вдоль стен, пылились. Когда Винсент объяснил ситуацию, Люк долго молчал. Потом сказал: — Вы знаете, что это я должен был тогда остаться? Что это из-за меня они вообще... — Я знаю, — перебил Винсент. — И именно поэтому спрашиваю вас. Люк выдохнул — длинно, прерывисто. — Я полечу. Если они согласны лететь со мной в одном корабле — я полечу. Я не могу больше так жить. Через неделю четвёрка стояла в том же зале, откуда уходила на посадку в прошлый раз: Линда сжимала в руках старую фотографию экипажа, Сэмюэль был в той же форме, что и тогда, Илья проверял снаряжение, а Люк нервно крутил в пальцах старый пропуск. Они не говорили пафосных речей. Просто стояли и смотрели друг на друга, и каждый понимал: это не искупление. Это долг. И они его выполнят.

***

На планете

Вечер на базе выдался тихим. Слишком тихим — не той уютной тишиной, к которой они привыкли за год, а другой, тягучей, гнетущей, какая бывает, когда оба слишком устали и слишком многое не сказано. Прошло три дня после того, как НАСА вышло на связь повторно и передало инструкции. Им предстояло облегчить взлётный модуль — снять всё лишнее, срезать обшивку, слить ненужное топливо. «Гермес» не мог сесть на планету — слишком большой, слишком хрупкий, рассчитанный только на орбиту. Он мог лишь ждать наверху, пока они доберутся до него своим ходом. Поэтому модуль нужно было подготовить к взлёту, а потом — добраться до кратера, где траектория была оптимальной для стыковки. Времени было в обрез, и с каждым часом его становилось всё меньше. Аарон сидел за столом, пересчитывая запасы. Цифры не радовали: если они ужмутся, если ничего не испортится, если модуль не подведёт — тогда у них есть шанс. Математика работала. Но математика не учитывала усталость. Она не учитывала нервы, не учитывала, что два человека, запертые на чужой планете, могут просто не выдержать напряжения ожидания. Кевин возился с передатчиком — проверял частоты, калибровал сигнал, хотя связь уже наладилась и данные шли стабильно. Но он всё равно сидел, склонившись над панелью, и методично подкручивал то один параметр, то другой. — Ты уже третий раз одно и то же проверяешь, — заметил Аарон, не отрываясь от планшета. — Проверяю. — Что именно? — Всё. Аарон поднял голову. Кевин сидел вполоборота, и в тусклом свете лампы были хорошо видны тени у него под глазами — глубокие, почти чёрные. Он не спал нормально уже несколько суток. Аарон знал это, потому что сам просыпался ночью и видел, как горит свет в общей каюте, и слышал, как Кевин тихо ходит, что-то перебирает, проверяет снова и снова. — Может, отдохнёшь? — спросил Аарон спокойно, почти мягко. — Может, ты не будешь меня опекать? Аарон сжал зубы, но промолчал. Он уже научился распознавать это состояние — когда Кевин уставал до предела, он отстранялся, становился колючим, резким. Раньше Аарон огрызался в ответ. Теперь — нет. Теперь он понимал, что это защита. Что Кевин так боится не справиться, не успеть, не оправдать, что загоняет себя до изнеможения. Но понимать не означало, что это не задевало. Он снова уткнулся в планшет. Цифры, графики и калории на день.В голове шумело от недосыпа, и строчки расплывались перед глазами, но он продолжал считать. Кто-то должен был считать, пока второй до бесконечности проверял передатчик.

***

Взрыв случился через час. Из-за, казалось бы, сущей мелочи. Кевин потянулся за кабелем, лежащим на краю стола, и задел локтем переходник — тот самый, последний, который они берегли как зеницу ока, потому что без него модуль не синхронизировался бы с кораблём при стыковке. Переходник упал на пол с громким стуком, покатился и ударился о ножку стула. — Осторожнее, — сказал Аарон, откладывая планшет. — Это последний. Если он треснет... — Я знаю, что он последний! — Кевин резко развернулся к нему, и в его голосе зазвенело раздражение. — Я не идиот, Аарон! — Я не говорил, что ты идиот. — Ты сказал «осторожнее» таким тоном, будто я ребёнок, который не понимает, что делает! — Кевин шагнул ближе, и Аарон увидел, как у него дрожат руки — от усталости, от перенапряжения, от всего сразу. — Я знаю, что это последний переходник. Я знаю, что каждый болт в этом модуле на счету. Я знаю, что если я ошибусь, мы оба помрем. Мне не нужно напоминать об этом каждые пять минут! — А мне не нужно, чтобы ты орал на меня из-за того, что я попросил тебя быть аккуратнее! — Аарон тоже встал, и теперь они стояли друг напротив друга, разделённые метром пустоты, и воздух между ними звенел. — Я не твой личный враг, Кевин! Я не стою у тебя над душой, чтобы критиковать. Я сказал «осторожнее», потому что эта штука важна. Потому что если она сломается, мы не взлетим. Ты это знаешь. Я это знаю. И ты не спал четверо суток, у тебя руки трясутся, и рано или поздно ты уронишь что-то по-настоящему важное, и я не хочу до этого доводить! Кевин молчал. Его грудь тяжело вздымалась, челюсти были сжаты до скрипа, а в глазах горело что-то тёмное, упрямое, почти отчаянное. — Я не сплю, — сказал он глухо, — потому что если я усну, я боюсь, что всё это окажется сном. Что никакого сигнала не было. Что мы всё ещё здесь одни, и никто не летит. Аарон замер. Гнев схлынул так же внезапно, как и накатил. Он смотрел на Кевина — на его сжатые кулаки, на подрагивающие губы, на тёмные круги под глазами — и чувствовал, как внутри что-то ломается. Это не было злостью, не было раздражение. Что-то другое. — Кевин... — начал он, но тот перебил: — Я должен всё проверить. Должен убедиться. Потому что если хоть что-то пойдёт не так, это будет моя вина. — Ничего не будет твоей виной. — Ты не понимаешь... — Я понимаю! — Аарон шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними до полуметра. — Я понимаю, что ты привык всё тащить на себе. Что в твоей семье тебя учили, что любая ошибка — это катастрофа. Но здесь не твоя семья, Кевин. Здесь я. И я не требую от тебя идеальности. Я просто хочу, чтобы ты поспал..хотя бы пару часов. Это не слабость, это необходимость. Ты мне нужен в рабочем состоянии, а не в виде зомби! Кевин смотрел на него — долго, пристально, с тем выражением, которое Аарон не мог прочитать до конца. — Зачем ты так? — спросил он тихо. — Как? — Заботишься. Аарон открыл рот, чтобы ответить что-то привычное — «потому что мы в одной лодке», «потому что иначе нельзя»,но слова застряли в горле. Потому что это была неправда. Вернее, не вся правда. Правда была в том, что он заботился не потому, что они были в одной лодке. А потому, что это был Кевин. Он не знал, как это сказать. Он вообще не умел говорить такие вещи — в их семье этому не учили. Миньярды выражали чувства молчанием и действиями, а не словами. Поэтому он ничего не сказал. Он просто шагнул вперёд — ещё ближе, так, что между их лицами осталось расстояние в ладонь, — и поцеловал. Это был робкий поцелуй. Почти невесомый. Губы коснулись губ лишь на секунду, не больше, и Аарон почувствовал, как у Кевина дрогнули ресницы, как он замер, не дыша. А потом Аарон отдёрнулся, отшатнулся назад, поднося ладонь к губам, будто сам не мог поверить в то, что сделал. — Прости, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Прости, я не должен был. Я просто... я не знаю, что на меня нашло. Я... Он отвернулся, пряча лицо. Щёки горели, сердце колотилось где-то в горле, гулко и тяжело, и в голове билась одна мысль: всё испортил. Всё, что они строили год — привычку быть рядом, доверие, ту странную близость, которая возникла между ними, он только что разрушил одним нелепым порывом. Тишина звенела в ушах долго. Слишком долго. А потом он почувствовал, как пальцы коснулись его подбородка. Осторожно, почти нерешительно, будто спрашивая разрешения. Кевин повернул его лицо к себе медленно, мягко, но настойчиво. Их взгляды встретились, и Аарон увидел в его глазах не удивление, не отвращение, не растерянность. Что-то совершенно другое. — Ты идиот, — сказал Кевин тихо, почти шёпотом. И в его голосе не было ни злости, ни насмешки. Только тепло. Усталое, выстраданное, долгожданное тепло. И он притянул его обратно. Второй поцелуй был совсем другим. Он начался медленно — губы Кевина накрыли его губы осторожно, почти благоговейно, будто он всё ещё не верил, что это происходит на самом деле. Аарон почувствовал его теплое дыхание, чуть прерывистое, и это ощущение было таким ошеломительным, что у него подкосились колени. Он никогда не думал, что Кевин может целоваться так нежно, трепетно, будто боялся спугнуть. А потом поцелуй стал глубже. Кевин чуть наклонил голову, меняя угол, и его губы разомкнулись, и Аарон почувствовал кончик его языка. Осторожное, робкое прикосновение, почти вопрос. Он ответил, раскрыл губы навстречу, позволяя, приглашая.Кевин тихо, едва слышно выдохнул ему в рот, и этот звук отозвался у Аарона где-то глубоко в груди, горячей волной растёкся по всему телу. Он вцепился пальцами в плечи Кевина крепко, до побелевших костяшек, будто боялся, что тот исчезнет. А Кевин обхватил его за талию и прижал к себе так, что между ними не осталось ни сантиметра. Аарон почувствовал, как сильно бьётся его сердце. Или это было его собственное? Он уже не различал. Их языки двигались медленно, изучающе: сначала робко, потом всё увереннее, всё настойчивее. У Кевина был вкус чая и ещё чего-то, чему Аарон не мог подобрать названия — просто Кевин, его собственный, неповторимый вкус, который он узнал бы из тысячи. Его губы были сухими, чуть потрескавшимися от сухого воздуха базы, но мягкими, и Аарон ловил каждое их движение, каждую микроскопическую перемену напряжения, будто читал книгу, которую ждал всю жизнь. Где-то на границе сознания он подумал, что они стоят посреди базы, на чужой планете, за миллионы километров от дома, и что ещё год назад он терпеть не мог этого человека. А теперь он целовал его так, будто от этого зависела его жизнь. И, может быть, так и было. Кевин чуть отстранился,всего на миллиметр, и Аарон увидел его глаза. Расширенные зрачки, припухшие губы, румянец на щеках, которого он никогда раньше не замечал. Кевин смотрел на него так, будто видел впервые, и одновременно так, будто знал всегда. — Я думал, ты меня сейчас ударишь, — прошептал Аарон, и его голос охрип. — Я тоже так думал, — ответил Кевин почти неслышно, и уголки его губ дрогнули в той самой почти-улыбке, которую Аарон видел всего пару раз за весь год. — Но почему-то не хочется. Пауза. Их лбы соприкасались, дыхание смешивалось: тёплое, влажное, общее. Пальцы Аарона всё ещё сжимали плечи Кевина, а ладони Кевина всё ещё лежали на его талии, и никто не хотел разрывать контакт. — И что теперь? — спросил Аарон тихо. Кевин помолчал. Потом чуть качнул головой — не отрицательно, скорее удивлённо, будто сам не мог поверить в то, что сейчас скажет. — Не знаю. Я вообще ничего теперь не знаю. — Он сглотнул. — Кроме одного: я не хочу, чтобы это заканчивалось. Не хочу, чтобы мы вернулись на Землю и сделали вид, что ничего не было. — Я тоже не хочу. Слова повисли в воздухе простые, но такие тяжёлые, что, казалось, их можно было потрогать. Год они жили бок о бок, молчали, привыкали, касались случайно, касались уже не случайно, и всё это вело к этому моменту. К этому признанию, даже не признанию, а констатации факта. Мы есть. Мы вместе. И теперь это не изменить. Аарон медленно, почти невесомо, провёл ладонью по плечу Кевина — туда, где под тканью скрывался старый шрам, перечёркнутый новым. Кевин вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. — Ты всё-таки молодец, — сказал Аарон. — С передатчиком. И вообще. — Ты это уже говорил. — А я повторю. Ты редко слышишь такие вещи, я знаю. Так что буду повторять, пока не привыкнешь. Кевин фыркнул — всё то же короткое, суховатое «хмыканье», — но теперь оно звучало иначе. Теплее. И Аарон, глядя на него, чувствовал, как внутри разрастается что-то огромное и светлое, чему он пока не мог дать названия, но что было сильнее страха, сильнее одиночества, сильнее всей этой чёртовой планеты. — Пойдём, — сказал он, отступая на шаг и неохотно разжимая пальцы. — Я сварю картошку. Тебе нужно поесть. — А тебе? — И мне. Они пошли к плите — плечом к плечу, и Аарон поймал себя на мысли, что больше не считает дни до спасения. Он считает дни до того, как они вернутся на Землю вместе. Потому что слово «мы» теперь значило то, чего он никогда не ожидал. И где-то там, за миллионы километров, корабль готовили к старту. А здесь, на красной планете, двое, которые начали с молчания и раздражения, наконец перестали притворяться. И тишина вокруг больше не была пустой. Продолжение следует...