Часть 1

quae mea culpa tamen, nisi si lusisse vocari culpa potest, nisi culpa potest et amasse vocari?

***

      Птачеку было четырнадцать, может, пятнадцать лет, когда учитель — сухой монах с серо-синими от чернил пальцами — заставлял его читать Овидия вслух, чтобы ставить произношение латыни. «Метаморфозы» сменялись одна за другой: боги, превращения, любовь и месть переплетались в бесконечной череде увлекательных историй.       Когда началась история про Аполлона и Гиацинта, Ян запнулся на одной из строк, и учитель поморщился, велев ему читать дальше и не мямлить. Но Птачек всё равно вернулся к этому фрагменту ещё раз, позже и прочитал уже куда медленнее, вдумчиво.       Аполлон полюбил юношу. Проводил с ним целые дни, учил его стрельбе из лука и игре на лире. А когда Гиацинт погиб от несчастного случая, бог рыдал над его телом так, словно оплакивал возлюбленную.       Учитель в тот день торопливо пробормотал что-то про «дружбу героев» и «благородную привязанность между наставником и учеником», но Ян знал латынь достаточно хорошо, чтобы различать слова. И то, которое использовал Овидий в этом месте, было amor — любовь, а вовсе не amicitia. Разница была очевидной, и Птачек задался вопросами.       Значит, так вообще можно? Мужчина может любить другого мужчину, и это не просто родственная привязанность или братство по оружию? Мысль эта показалась ему тогда странной и непривычной, но отчего-то вовсе не страшной. Было даже немного грустно, что Аполлон остался один. Может, тосковал и горевал по ушедшему любимому…       Ян отложил эти впечатления куда-то в дальний угол сознания и продолжил учиться дальше. Но мысли не исчезли, и, как назойливые мухи, слетевшиеся на мёд, они время от времени возвращались. Порой он замечал, что слишком долго смотрел на кого-то из старших оруженосцев, представляя, кто из них мог быть таким же, как Аполллон, а кто — как Гиацинт. А когда слушал очередную проповедь священника о содомском грехе, то невольно вспоминал, что Овидий писал и про чувства Юпитера и Ганимеда, и боги на Олимпе никого за это не покарали…       Церковь твердила одно, а древний поэт говорил совершенно другое. И Ян не знал, кому из них верить.       А потом он познакомился с молодым рыцарем из свиты какого-то пана, приехавшего к Ганушу. Их пригласили на охоту в Ратайских лесах — первую для Птачека, и он стал их невольным соратником в новом для себя деле, от коего пришёл в полный восторг. После того, как затравили целого кабана и подстрелили несколько косуль, решили встать лагерем. Ян слонялся вдоль берега речки и случайно увидел, как рыцарь выходил из неё после купания. Вода стекала по его спине, а лучи закатного солнца лишь подчёркивали рельеф мышц под загорелой кожей. Птачек неожиданно подумал, что Гиацинт именно так и встретил Аполлона, и замер, не в силах отвести взгляд.       Сравнение вышло совсем уж неожиданным, ведь этот самый рыцарь весь день помогал юному пану стрелять… Что-то сжалось внутри, горячее и острое, не похожее на чувства, которые Птачек испытывал, глядя на девушек.       Он вспомнил тогда слово amor, и понял, что Овидий писал не про богов, а возможно… про обычных людей.       Ян отвернулся, сглотнул, попытался выкинуть всё из головы. Но мысль уже пустила корни. Он стал замечать детали, которых раньше не видел или делал вид, что не видел. Как сотник Бернард снимал кольчугу после тренировки, и мокрая рубаха липла к могучей груди. Что у одного из конников — светловолосого — длинные пальцы, а ещё он прикусывает губу, когда сосредоточен на чистке сбруи. Птачек обращал внимание на чужие руки, особенно сильные, жилистые, с выступающими венами и засматривался, как выглядят руки воинов, сжимающие рукоять меча.       Поговорить об этом было не с кем. Ровесники — деревенские или слуги, которые работали в замке, боялись с ним даже словом перекинуться, понимая разницу в социальном положении. Ян рос в одиночестве, сколько себя помнил. Много читал, обучался наукам и языкам, тренировался с Бернардом, но люди вокруг всегда были старше. И скучные до одури.       Вскоре Птачек начал посещать купальни. Сначала просто так — смыть пот после тренировки, да и посидеть в горячей воде. Но потом заметил, что девушки смотрят на него как-то по-особенному и вовсе не с восторгом от идеи, что молодой панич пришёл их проведать.       Одна из них, как-то раз помогая ему тереть спину, вдруг наклонилась ближе. Он не видел её лица, но почувствовал, как девушка улыбнулась, а затем положила руку ему на мокрое плечо. В целом Ян знал, что в купальнях это обычное дело — церковь пыталась бороться с блудом, но никто особо не скрывался.       Ему стало любопытно. Он никогда не пробовал с женщиной, и вокруг не было никого, кто мог бы объяснить, как это вообще работает. Он слышал солдатские байки и читал какие-то книги, но едва ли это можно было считать за практику. Так что Птачек намёк понял и согласился. А потом ещё и заплатил.       Это оказалось… довольно приятно. Физически приятно, по крайней мере. Тело реагировало, как положено, а девушка знала, что делать, и Птачек излился довольно быстро. Но когда всё закончилось, а Ян оказался рядом с ней на чердаке, лёжа на подстилке из соломы и глядя в потолок, он почувствовал только пустоту. Никакой бури, описываемой в книгах, никакого «огонька», как бывало шутили солдаты, — ничего не произошло.       Уже после, спустя некоторое время Птачек случайно встретил в купальнях одного из батраков — молодого парня, лет двадцати. Тот выходил из комнаты, где стояли бадьи, и небрежно обматывал полотенце вокруг бёдер. Ян случайно опустил взгляд, куда не следовало, и увидел его естество. Как капли воды скользили по плоскому, поджарому животу, собираясь в дорожку из тёмных волосков, уходящую вниз, прямо к детородному органу… Тот выглядел… внушительнее по размеру, чем у Птачека, но всё равно показался ему очень красивым.       То самое жаркое чувство внутри вернулось мгновенно.       Вот тогда Ян всё понял окончательно.       Женщины — то, чего от него ожидают другие. Правильно и безопасно. Он мог продолжать ходить в купальни, чтобы трахать девок, и никто не задавал бы вопросов. Это просто и понятно, но при этом — чистая ложь. Ян вспомнил эту ложь, когда трогал себя под одеялом и излился, представив того батрака ещё разок.       Овидий оказался прав — так было можно, но церковь называла это грехом, и Ян не знал, что с этим делать. Поэтому он даже сам себе создал видимость, что ничего не происходит. И стал ходить в купальни, не отказывая ни одной девушке, потому что так положено. Иногда, правда, смотрел на мужчин украдкой и ненавидел себя за это, закрывая глаза и пытаясь не думать вовсе.       До встречи с Индро. Сакра, до той самой, роковой встречи с Индро.       Несносный паренёк ворвался в зал Пиркштайна, бледный после ранения, но с горящими глазами — синими, такими яркими, что они показались Птачеку волшебными. Индржих был невероятно напористым, почти наглым, но паны его почему-то послушали.       Сама его стать кричала, что это не простой парнишка из деревни, в чём Яну довелось убедиться позже, но первое впечатление настолько шокировало, что он буквально почувствовал, как что-то проваливается внутри.       Индро оказался его ровесником. Первым за все эти годы, с кем можно было разговаривать на равных, не оглядываясь на разницу в возрасте или положении.       И это было худшее, что могло случиться.       Ян возненавидел его мгновенно. За то, что одного взгляда хватило, чтобы разрушить всё, что он так тщательно выстраивал. Все годы самообмана рухнули в прах — чувство, которое он так старательно глушил походами в купальни к девкам, вернулось с удвоенной силой, только теперь со звучным именем, красивым лицом, телом и завораживающим голосом.       Все эти годы Птачек справлялся. Он научился не смотреть слишком долго, не думать слишком часто, гасил то жаркое сжатие внутри раньше, чем оно успевало разгореться. И убеждал себя, что этого достаточно, что пустота после слияния — это нормально, он просто немного не такой.       Ярость была единственным спасением. Пока Ян злился, он мог не признавать, что происходит на самом деле и делать вид, что учащённое сердцебиение — это от раздражения, а не от чего-то другого. А дрожь в пальцах, когда их с Индро мечи сходились в клинче на тренировке — просто от азарта боя. А жар, опускающийся волнами от солнечного сплетения в низ живота, когда Индро смотрел ему прямо в глаза — это всего лишь гнев.       Но тело предавало раз за разом и реагировало так, как никогда не отзывалось ни на одну девушку в купальнях. Когда они впервые подрались, Птачек ощутил острое, болезненное до дрожи в коленях желание коснуться Индржиха ещё. И чуть не возненавидел себя за это сильнее, чем пытался ненавидеть самого Индро.       Теперь он точно знал — все эти годы он лгал себе, что просто не встретил подходящую женщину и ещё не был готов. Что все эти странные мысли и чувства пройдут.       Ничего не прошло.       Напротив — обрушилось на него с такой силой, что невозможно было дышать.       С момента их первой встречи, и всё время после Индро оставался рядом. И самое мучительное во всём случившемся было не знать, что по этому поводу думает он.       Каждый раз, когда Индржих спасал его, рискуя собственной жизнью, когда говорил «ты мне важен» этим низким, чуть хрипловатым голосом, внутри Птачека всё замирало и одновременно рвалось на части. Потому что эти его слова можно было трактовать по-разному. Услышать в них ответ, который он так отчаянно хотел узнать или, может, принять, как простое выражение братской привязанности? Верность боевого друга?       Ян боялся надеяться, зная, что если позволит себе поверить, а окажется, что ошибся — это убьёт его окончательно. Но и не надеяться было просто невыносимо. Он так и существовал в подвешенном состоянии, разрываясь между страхом и желанием, между отчаянием и крошечной, безумной искрой «а вдруг».       Но в осаждённом Сухдоле, когда надеяться даже на сохранение собственной жизни стало тяжело, разум покинул его окончательно. Ян дал волю всему, что кипело внутри, обжигая, но Индро внезапно поцеловал его в ответ, и мир перевернулся.       Они не говорили, потому что завтра могло не наступить. Не называли случившееся никак. Может быть, потому что слова сделали бы всё окончательным грехом, за который церковь обещала вечные муки? А может, потому что после стольких лет собственного молчания Ян просто не знал, какие слова вообще существуют для того, что он чувствует?       Он так и не узнал, что всё это значило для Индро? Что произошло в той комнате в Сухдоле ночью? Была ли между ними любовь? Или лишь отчаяние перед лицом смерти? А, может, его, Яна, благодарность? Жалость Индржиха? Его тело сейчас находилось рядом, но его мысли оставались недосягаемы.       Птачек боялся спросить, чтобы не услышать в ответ, что это было ошибкой или слабостью. Или чем угодно, кроме того, чем это было для него самого…       Овидий был прав — так было можно. Аполлон любил Гиацинта, и боги на Олимпе не покарали его за это.       Но Ян не был богом. Он оставался человеком, который всю жизнь прятался от самого себя. И теперь, когда прятаться стало невозможно, он не знал, что с этим делать. В ту ночь он мог лишь лежать в темноте рядом с остывающей простынью, на которой совсем недавно лежал Индро, и молиться. Кому-то, чему-то? Чтобы завтра наступило, и они оба выжили. Чтобы у них хватило времени понять, что всё это значит…       Если вообще значит хоть что-то.       Богута как-то сказал «Человек предполагает, а Бог располагает». И Бог, кажется, решил дать им ещё один шанс, Птачек, увидев живого и невредимого Индро, был готов разрыдаться, но сдержал себя, лишь крепко пожав ему руку на виду у всех солдат.       В глазах Индржиха была радость — ну конечно, они ведь победили.       Они выжили. Осада была снята, после бесконечной череды смертей наступил мир. В Сухдол приехал Гануш, объявил, что заключил политический союз, который требует брака молодого панича… Но всё это было не новостью — Птачек не питал надежды, что когда-нибудь женится по любви.       Индро отреагировал на просьбу Гануша «притащить Птачека на свадьбу силой» довольно сдержанно, и это ранило самого Яна, как если бы он ожидал, что его опекуну начнут вдруг перечить они оба. Однако спустя мгновение в ответ на слова дяди, что его непутёвый племянник не хочет жениться, последовал довольно жёсткий ответ «Я даже знаю почему».       Я даже знаю почему. Я даже знаю почему.       Эта фраза билась в висках Птачека до самого вечера, пока они разбирали завалы во дворе замка. Все были заняты. Поговорить не было времени — Индржих уехал к отцу. Никто не мог винить его за отлынивание от дел — среди всех Индро, сделал, пожалуй, большую часть.       Сухой Черт и Кубенка собачились по поводу вина, которое привезли люди Рацига и Гануша. Кухарка кричала на Яноша, чтобы тот помогал ей заниматься приготовлением еды. А ещё надо было вычистить мусор, оставшийся от баррикад, снести трупы к ямам, выкопать новые, чтобы поскорее похоронить погибших. Послали за священником, за плотниками, за дополнительными слугами, чтобы обеспечить возможность отдыха для солдат вечером.       Птачек работал вместе со всеми, и никто больше не удивлялся, что молодой панич «побоится» замарать руки. Под его началом по-прежнему оставались несколько людей, которых он спас. Эти солдаты видели его в бою — они вместе терпели невзгоды и помогали без оглядки на социальное положение. Ян чувствовал уважение, а не страх — с ним хотели общаться, делили хлеб и воду, звали передохнуть.       Это было приятно. Но всё же, несмотря на изматывающую работу, к вечеру в его голову просочились мысли об Индро. Он хотел прикоснуться, хотел прижаться всем телом, ощутить тот самый жар… Как искушённый раз грешник, он хотел взять сполна.       Раненое плечо, которое осматривал Муса, разболелось снова. Кажется, пошла кровь — под рубахой ощущалась липкость. Ян отошёл к бадье с водой и глянул в отражение — и правда, на ткани расцветало багровое пятно.       Его отправили в импровизированный лазарет возле ворот снова, и там он встретил вернувшегося Индро.       — Ты же сказал ничего серьёзного, — увидев Яна, тот мгновенно переменился в лице.       — Это ерунда, — отмахнулся было Птачек, но был прерван взволнованной Катериной.       — Конечно, коли таскать тяжести молодому пану кажется ерундой!       — Иди сюда, — Индро осторожно обхватил его за плечи, подталкивая под арку, где имелось свободное место. — Сядь.       Он устроил его прямо на бочке и сразу же велел снимать рубашку. Катерина не стала им мешать, потому что работы было слишком много, к тому же, она знала о навыках Индро в оказании первой помощи.       — Дай посмотрю, — когда голос Индро становился таким требовательным, это означало, что он волновался.       — Всё в порядке, рана просто закровила, она неглубокая, — по коже Яна поползли мурашки. Вдруг стало стыдно за то, что он грязный и воняет потом.       — А если воспалится? Повязку один раз меняли? Кто так делает? — продолжал возмущаться Индро, разматывая мешочек, который всегда носил с собой. — Я всё сделаю, потерпи немного.       Птачек тихонько усмехнулся. Он заметил, как дрожали пальцы Индржиха — весь его напор, как обычно, говорил лишь о том, как он нервничал, когда боялся сделать что-то не так.       — Так волнуешься за меня? — спросил Ян, когда парень наклонился к нему ближе, чтобы снять старый бинт.       — Да, — вдруг просто и честно ответил тот, и Птачек опешил.       — Как прошла встреча с отцом? — пришлось судорожно менять тему.       — Всё хорошо. Он мне меч подарил, — Индро нахмурился, рассматривая рану.       — Это же и был твой меч, правда? — Ян тоже скосил глаза на розоватые чуть рваные края и засохшую кровь.       — Я не знаю, отец… то есть Мартин говорил, что это для Рацига. Но потом оказалось, что для меня…       — Может, он изначально хотел подарить его тебе в качестве… подарка? — Птачек поморщился, когда Индро принялся промывать рану.       — Не знаю… Разве что в качестве награды за службу…       — Или в качестве извинения, что не участвовал в жизни сына? Ай, сакра, что это?! Почему так щиплет???       — Это всего лишь примочка, ты чего? — Индро хитро улыбнулся, встречаясь с Яном взглядом.       Щёки мгновенно полыхнули, наверняка выдавая румянец. Он не знал, куда себя деть под таким пристальным надзором, при этом растворяясь в удовольствии внимания и неприятной, ноющей боли, распространяющейся от груди к плечу, а потом вдоль всей руки до самой кисти.       — Бывало и хуже, — выдавил он, когда Индро закончил с перевязкой.       Он всё делал осторожно, и Птачеку было грех жаловаться — остальных раненых не окружали такой же заботой и вниманием.       — Ты голодный? — уточнил он, услышав, как у Индро заурчало в животе.       — Я всегда голодный, — тот улыбнулся и принялся развязывать крепления панциря на груди.       — Дай помогу, — вдруг вырвалось у Птачека, и Индржих замер, уставившись на него в непонимании.       Разумеется, пану не пристало избавлять от доспехов собственного оруженосца, но Яну хотелось ответить заботой на заботу и показать, что он помнит и думает о случившемся пару дней назад. Что для него теперь не просто важно, а жизненно необходимо быть рядом.       Индро, впрочем, протестовать не стал и позволил помочь снять панцирь и наручи. С поножами он справился сам, и, оставшись в одной плотной стеганке и обтягивающих шоссах, умылся в бадье, довольно фыркая.       — Бани будут работать ещё не скоро, — сказал он, обтираясь куском ткани, предложенным Катериной.       — Есть надежда, что там всё довольно скоро починят, — заметила женщина. — А теперь, если вы привели себя в порядок, я бы попросила вас освободить место и не мешаться под ногами.       Птачек был рад уйти из лазарета. Всё же стоны раненых и, стоявший в этой части двора запах, вовсе не способствовали романтике.       До ужина оставалось время, Жижка сказал, что соберутся после захода солнца, поэтому Индро предложил подняться на стену.       Птачек следовал за ним с любопытством и робким трепетом. У них не было даже шанса остаться наедине — глаза и уши сейчас сновали по всему замку по вполне прозаичным причинам.       Но поговорить, пусть тихо, — на это надежда ещё теплилась. И кажется, Индро тоже собирался с мыслями.       Они встали у зубчатой стены, к счастью не разрушенной требушетом, и какое-то время молчали, глядя на горизонт.       — Знаешь, о чём я жалею? — вдруг начал Индро, покосившись на Птачека, который для устойчивости облокотился на стену спиной.       — О чём? — уточнил он, и его голос предательски дрогнул.       — Что мы так и не съездили на охоту… — мечтательно пробормотал Индро.       — Ну… мы почти съездили. Люди Сигизмунда помешали.       Ян поморщился, вспоминая тот бой — ничего благородного — они просто убили солдат, промышлявших грабежом и дичекрадством.       — Я бы хотел… как тогда, в Ратае, — Индро усмехнулся. — Сакра, и тогда ведь помешали…       — Половцы, — Ян, смеясь, спрятал лицо в ладони. — Да уж… выпало на нашу судьбу приключений.       — Именно поэтому я жалею, что не смог просто поохотиться, — Индро вдруг сделал ещё один шаг, оказываясь совсем рядом.       Он смотрел со стены на деревенские дома, которые было видно вдали, и касался Птачека плечом.       Близко и далеко. Хотелось сократить расстояние, но даже этого было теперь мало.       — Может, получится ещё, — осторожно ответил Ян.       — Я надеюсь, — задумчиво проговорил Индро.       — Почему тебя это так интересует?       — А как ещё прикажешь остаться наедине? — на губах Индржиха вдруг появилась смущённая улыбка. — Не могу же я позвать тебя на свидание…       — Почему? Можешь, — Яну пришлось прокашляться. — То есть… если хочешь.       — Я думал, тебе нравится охота, — Индро повернул голову в его сторону.       Он тоже слегка покраснел, и это было самым очаровательным, что Птачек видел за весь день, не считая их утренней встречи.       — Мне нравится проводить время с тобой, — он улыбнулся в ответ, дивясь тому, как волнуется.       Такого с ним никогда не случалось. Он, конечно же нервничал, но по серьёзным причинам, коих в последнее время было великое множество. Но одно дело переживать из-за судьбы королевства, а другое робеть в присутствии сына кузнеца с очаровательными синими глазами.       — Слушай, насчёт того, что я сказал утром… — Индро вдруг нахмурился.       Душа Птачека ушла в пятки, когда он вспомнил их сумбурную беседу после встречи с Ганушем.       — Я глупость ляпнул… не подумав.       — Да брось… — Ян с грустью усмехнулся. — Это ведь и правда было утешением перед битвой.       — Нет, — отрезал Индро, всё также хмуро глядя куда-то перед собой. — И мне жаль, что я не умею говорить также мудрёно, как ты…       — Зато Брабант нас всех переплюнул.       — Сакра, Ян! — Индро раздражённо повернулся к нему, и Птачек снова оробел, замирая, и ожидая его слов, как Страшного суда.       — Я же тебе говорил… Что ты сам не понимаешь, насколько ты важен… для меня, — он запнулся. — И это всё… я не считаю утешением.       — А чем? — уточнил Ян после долгой паузы в который каждый из них смотрел в свою сторону.       — Ты мне жизнь спас, — вдруг тихо ответил Индро.       — Я? — Птачек не сдержал удивлённого возгласа.       — Курва, не ори! — Индржих спрятал лицо в ладони, и раздосадованно простонал.       До Яна вдруг дошло, что тот невообразимо смущён. А он своими шутками лишь подливает масла в огонь из страха услышать отрицание или отказ.       — Прости… — он глянул по сторонам и, убедившись, что их не видно снизу, а на стене никого нет, легко коснулся его предплечья.       Индро дёрнулся, не отнимая ладоней от лица, но не от страха, а скорее от неожиданности. Мышцы постепенно расслабились, спустя мгновение Птачек гладил уже расслабленное плечо.       — Мне было очень плохо. И… я не знал, как с тобой о таком говорить даже, — тихо начал Индро. — Видишь ли, ты мой пан… а я всего лишь бастард с греховными мыслями… который… сошёл с ума.       — Боже мой, и ты об этом думал? — Яну захотелось обнять его, но пришлось сдержаться.       — И не только об этом… — Индро потёр лицо ладонями. — Я думал, лучше мне умереть.       — Ты что несёшь… — по спине побежал холодок.       — Мы чуть с голоду не померли, я серьёзно думал, что… лучше никому не станет, если я тебе ещё и признаюсь…       Ян подивился, как всё совпало, внутренне съёживаясь от схожести их мыслей. Ему конечно не хотелось расставаться с жизнью, но если бы с Индро что-то случилось…. Тогда может и пропал бы весь смысл.       — Я просто хочу сказать, что это не утешение. Это… важно, и это то, что я буду хранить и… беречь, что бы не случилось, — ещё тише заметил Индржих, и у Яна начало печь в глазах.       — Я тоже, — он так и не убрал ладони с его предплечья, и подался вперёд, чтобы на мгновение позволить себе вдохнуть его запах.       Ян вдруг понял — все эти месяцы они оба мучились одним и тем же. Боялись и молчали из-за одного и того же страха. Индро думал, что он «всего лишь бастард с греховными мыслями», а Ян корил себя за содомский грех и боялся, что Индро его возненавидит…       Они могли бы говорить и не терзать себя в одиночестве, но разве на то нашлось бы время? Вместо этого каждый прятался за своей стеной, уверенный, что он один такой, что с ним что-то не так, во всей этой круговерти…       Птачек сглотнул комок в горле. Облегчение от того, что Индро чувствует то же самое, смешалось с тупой болью — а сколько времени они потеряли? Сколько ночей провели в мучениях, думая, что другой отвергнет?       Так близко и так далеко. Они оба словно стояли напротив друг друга за невидимой стеной, через которую могли просочиться только слова.       Ян незаметно накрыл ладонь Индро своей.       — Всё будет хорошо, — он посмотрел в небесно-синие глаза и преисполнился решимости. — Я тебе обещаю, что впредь всё будет хорошо.