Вернутся к фанфику
патронус
28 марта 2026, 22:54Следующие несколько дней больше напоминали не самый удачный детектив. Пришлось носиться по побережью, едва ли не выбивать информацию из спившихся артефакторов в Лютном и даже дважды наведаться в сомнительные антикварные лавки Йоркшира. Том в своем неизменном пальто (серьезно, ходит в одном и том же, может ему подарить второе? даже думать не хочу, что у него их несколько одинаковых) смотрелся так, словно сошел со страниц журнала об инвестициях в магическую недвижимость и случайно забрел на свалку. Единственное, что радовало в этих путешествиях (если их можно так назвать), так это то, что Реддл вполне успешно давил в себе новообретенную человечность и предоставлял мне общаться с людьми. Мы вполне успешно использовали метод кнута и пряника. Я, понятное дело, был румяной выпечкой.
В итоге все дороги, как это обычно бывает, привели к морю.
Лодка была старой, пропитанной солью и магической гнилью. Она мерно билась о причал, а густой серый туман облизывал борта, пряча от нас горизонт. Где-то там, за плотной завесой высился Азкабан.
Лодочник медленно пересчитывал монеты, которые Том выложил на скамью, а сам Реддл стоял, сложив руки за спиной; его взгляд был устремлен куда-то поверх головы старика, в серую пустоту.
— Значит так, господа хорошие, — проскрипел лодочник, не поднимая глаз. — Правила простые: руки за борт не совать, магией не светить, пока не причалим. Дементоры нынче нервные. Как сойдете на берег — палочки в чехлах держите. И не вздумайте там смеяться или громко спорить. Они это… не любят. Чувствуют жизнь, понимаете? Высасывают радость.
Я слушал его в пол-уха, лениво рассматривая трещину на весле, а Том будто и вовсе не слушал старика. После заварушки в горах Андалусии под аккомпанемент местных дементоров, этот инструктаж казался детской сказкой. Испанские твари были куда агрессивнее наших — там они не просто «чувствовали жизнь», они охотились за ней по каньонам.
— Странное, наверное, ощущение, — негромко шепнул я, легонько задев его локтем. — Не страшно? Ты вообще думал о том, как глушить твое новообретенное счастье?
Реддл даже не повернулся. Его лицо оставалось маской сдержанного, почти официального безразличия.
— Поттер, — его голос прозвучал низко и сухо, почти сливаясь с шумом прибоя, — моё текущее состояние вряд ли можно классифицировать как «счастье». Скорее как глубокое аналитическое разочарование в логистике.
Лодочник неодобрительно хмыкнул, отталкиваясь от причала длинным шестом.
— Молодежь… всё вам шуточки. Я таких, как вы, сотнями возил. Если почувствуете холод в груди — не боритесь, просто вспоминайте что-то серое. Туман, например. Или овсянку. В крайнем случае, очкарик, на друга смотри — он такой унылый, что дементоры его и не почувствуют. Другими словами, дети, никаких ярких картинок!
Я машинально повернулся к Тому, а тот ответил коротким тяжелым взглядом. Предложение лодочника посмотреть на Реддла, чтобы заглушить приятные эмоции, было как минимум смешным. Попытавшись вспомнить миллионы неприятных моментов, связанных с Томом, я раз за разом непроизвольно переключался на приятные. Нет, на приятные.
«Если ты хотя бы каплю своих чернил уронишь в мой котел, Поттер, я заставлю тебя выпить результат. И поверь, смерть от Напитка живой смерти будет самым милосердным из того, что я могу для тебя придумать.»
Вилка с противным звоном упала на тарелку, Реддл резко выпрямился, ведя плечами, будто у него под мантией проползла змея. Я продолжал водить большим пальцем по теплой коже обложки, от чего Том начал ерзать на скамье. Дыхание стало прерывистым, рваным, а на бледных скулах вдруг проступил яркий румянец. Он закусил губу, и я увидел, как его пальцы судорожно вцепились в край дубового стола. В какой-то момент он опустил взгляд под стол, на собственные бедра, и его лицо исказилось в гримасе, которую я не смог расшифровать.
«Блять, Поттер, оставь меня в покое!»
Я подался вперед, не разрывая нашего взгляда, и обхватил его пальцы губами. Не просто облизывал их; я всасывал их глубоко, до самого основания, чувствуя вкус кожи, горьковатой библиотечной пыли и застарелых чернил… Тело выгнулось навстречу укусам. Он метил меня, как свою собственность — плечи, ключицы, шею. Я чувствовал, как зубы смыкаются на моей коже, и это вызывало во мне такую ярость и такое желание одновременно, что я едва не сошел с ума.
Сижу в учебном зале, пытаюсь вспомнить, сколько раз я за последнюю неделю видел Тома. Понимаю, что шесть, и это совсем не радует. От этого неприятно жжет желудок. Я даже почти готов подойти и спросить, всё ли (у нас) хорошо, но гриффиндорской смелости оказывается недостаточно.
«Не смей пользоваться ею на людях.»
«Ты бы не отдал её, если бы не хотел этого.»
«Ты можешь. Но только один раз.»
«Один раз?»
«Один раз, Поттер! Не смей злоупотреблять моим доверием.»
«Могли бы пообжиматься в любом пустом классе. Это требует усилий. Зачем тратить время на декорации, если результат всегда один и тот же?»
«Почему именно Питер Пэн? Это же магловская сказка. А ты вроде как не любитель маггловского.»
«Это была одна из немногочисленных книжек в приюте. Там говорилось о мальчике, кто никогда не предаст свое детство. Он живет по своим правилам и всегда возвращается туда, где его ждут, даже если сам этого не осознает. Среди всего серого мусора, который нас окружал, это был единственный образ, за который стоило цепляться»
«Решил сравнить меня с героем детской книжки, потому что я, по-твоему, такой же несерьезный и вечно лезу в неприятности, да?»
«Откуда у тебя эльф?»
«Это малфоевский.»
«Почему она тебя слушается?»
«Мы живем вместе, так что Винки думает, что я тоже ее хозяин.»
«Почему вы вместе живете?»
«Тебе не кажется, что это личное?»
…
«Я живу там, потому что не хочу в приют возвращаться.»
«Понял.»
«Мы с ним не встречаемся.»
«Ага.»
«И не спим.»
«Мне не интересно.»
«А чего тогда бледный такой?»
«От тебя подташнивает.»
Горчее дыхание щекочет затылок, от чего я непроизвольно расслабляюсь. За палаткой лил дождь, в замке наверняка носились старосты, выискивая прогульщиков, а я лежал тут, зажатый в тиски Реддлом, с которым вчера чуть не подрался, а теперь он просто сопел мне в ухо. Даже не задумываясь, накрыл его ладонь своей и переплел пальцы.
Том тут же отпрянул, как только я его коснулся. Сделал этот свой фирменный жест «я тебя не знаю, мы просто рядом стоим», снова увеличил между нами дистанцию метра на полтора.
«Думаю, ты отдал мне дневник, потому что тебе чертовски понравилось, как я его трогал.»
«С ума сошел?»
«А что? Ты пробовал сам? Ну, так, как это делал я?»
…
«Так тебе понравилось, что его трогал я.»
«Весь в соусе, в слюнях… Гриффиндорское чудовище.»
«Любимое чудовище?»
«Ты слишком много о себе возомнил.»
Я пробрался в подземелья, и мы полночи провели, запутавшись в конечностях. Было странно обжиматься в паре футов от спящих слизеринцев, задыхаясь от беззвучного смеха, когда Том кусал меня за шею, заставляя замолчать. Конечно, мы наложили чары тишины, но все происходящее было таким интимным и неловким, что говорить в голос было каким-то кощунством. Том пах дождем, сигаретами и гелем для душа, а я в этом запахе тонул, тонул, тонул и все, чего бы мне хотелось — не выныривать.
«Давай уедем куда-нибудь в июле? В Испанию, например.»
«Не люблю покидать страну.»
«Тогда Ирландия?»
«Я не поеду целоваться в Клэдде.»
Том подался вперед, вжимая меня в край стола, и я почувствовал, как его пальцы чуть сжались на моем затылке, будто он не хотел, чтобы я уходил. Его губы, сначала осторожные, вдруг стали невыносимо мягкими! Так что я вцепился в его плечи, комкая рубашку, и ответил так же искренне. Я чувствовал вкус его губ, горячее дыхание и то, как он прижимал меня к себе, словно мы действительно были одним целым. Это одурманивало. Каждый его вдох в мои легкие заставлял меня плавиться. В этот момент не было никакого будущего — только это тепло и то, как нежно он перехватил меня за шею, не давая отстраниться. Хотелось верить — верил! — что ему это нужно так же сильно, как и мне.
«Мне не нужны дополнительные сложности из-за того, что я такой.»
«Какой?»
«Ты понимаешь, о чем я.»
«Педик?»
«Педик.»
«Пойдем… Когда закончим с этим, пойдем на свидание?»
«Не понял.»
«Мне казалось, что ты ушел, потому что я тебя прятал. Что тебе было мало этого… подпольного существования.»
«Что? Нет, Том, ты…»
«Я попробую. Попробую не прятать, ладно?»
Я заставил себя доесть бутерброд, хотя теперь он казался сухим и безвкусным. Заставил что-то отвечать, пока мы сидели и обсуждали предстоящие экзамены; улыбался, когда мы уходили от реки уже в полной темноте. Я не запомнил, о чем мы говорили по дороге назад. Не запомнил, как мы прощались у развилки в подземелья. Запомнил только, как очень важный для меня человек только что сказал, что я не настолько важен, чтобы вписывать меня в свое будущее.
«Мистер Дятел, чьи-пальцы-хозяин-Гарри-считает-очень-сексуальными, сказал, что не примет его назад. Хозяин Гарри теперь владеет половиной души мистера Дятла, которого-хозяин-Гарри-находит-очень-привлекательным-в-лунном-свете.»
Чувствуй это, сука. Чувствуй, как меня выворачивает. Пусть тебя ведет прямо там, рядом с твоим блядским Малфоем. Пусть у тебя искры из глаз посыплются от того, как сильно я хочу тебя придушить.
Том медленно поднял руки и положил ладони мне на шею. Большие пальцы скользнули по челюсти, заставляя задрать голову, а остальные забрались глубоко под воротник курточки, вплотную притираясь к коже. На деле же, зафиксировал, чтобы я не брыкался от поцелуя. Его язык требовательно толкнулся в мои губы, и я, вместо того чтобы оттолкнуть его, раскрылся навстречу, впуская горьковатый привкус моей же украденной сигареты. Одна его рука переместилась мне на затылок, пальцы жестко запутались в волосах, притягивая еще плотнее. Другая ладонь тяжело легла на поясницу, сминая ткань рубашки и буквально вжимая меня в свое тело. Я ответил зло и с какой-то яростной безнадежностью. Руки, которыми я только что проверял его на предмет повреждений, теперь вцепились в лацканы его пиджака. Я чувствовал, как он соскучился — это было в каждом его резком движении, в том, как он судорожно выдохнул мне в губы, когда я дернул его на себя.
«Это ничего не меняет.»
«Конечно, не меняет. Пять лет, Поттер, это приличный срок. За это время люди успевают обзавестись домом, семьей и парой-тройкой наследников. А ты успел построить целую жизнь с кем-то другим, основываясь на своей неспособности просто открыть рот и спросить … Ты пять лет спал с другим человеком, потому что тебе так было проще, чем подумать над другими вариантами. Так что да, ты прав. Моя плохая координация в трубе уже действительно ничего не меняет.»
«Я только с тобой носами трусь»
Ну ничего, буду думать про овсянку!
— И главное, — старик перешел на заговорщический шепот, когда лодка нырнула в полосу ледяного тумана. — Если увидите черную тень над водой — не смотрите ей в глаза.
Лодочник сосредоточенно греб, не глядя на нас, и в этой серой мгле мы стали почти невидимыми. Именно тогда я почувствовал, как Том медленно опустил руку на скамью и накрыл мою ладонь своей. Его пальцы были холодными, но хватка — уверенной и собственнической. Это будет еще плюс одно неподходящее для поездки в Азкабан воспоминание.
***
Старик высадил нас на склизкий причал и, не тратя ни секунды на отдых, тут же оттолкнулся веслом, растворяясь в серой хмари. Звук уходящих гребков быстро затих за туманным барьером, оставив нас один на один с рокотом ледяной воды и мертвым безмолвием острова. Мы медленно двинулись к воротам замка вдоль каменистого берега. Я честно пытался следовать совету старика: вспоминал рецепт мерзопакостной овсянки тети Петунии, вспоминал бесконечно нудные лекции Бинса, думал о том, что скоро Рождество, а я ни подарки не приготовил, ни Реддла не починил. Но мысли соскальзывали, терялись, я чувствовал себя, будто пьяным — мысли никак не хотели складываться в что-то осязаемое. Внезапно идея про овсянку показалась идиотской. Какое Рождество? Зачем я вообще здесь? Я смотрел на спину Тома впереди и чувствовал, как горло сковывает спазмом ненависти к самому себе. Я предал его, и он никогда меня не простит. Его нежность, его глупые предложения попробовать сначала — просто побочный эффект артефакта, иллюзия, в которую хотелось бы верить. Я никчемен. Просто жалок. Меня накрыло абсолютным, беспросветным унынием. Захотелось просто сесть на эти мокрые камни и дождаться, когда море заберет меня. Смоет, раздавит, потопит — сделает что угодно, и этого все равно будет недостаточно, чтобы заслужить прощение. — Том! — почти прохрипел, потому что выталкивать воздух из легких оказалось сложнее, чем вырастить новую кость. Из тумана грязными клочьями савана выплыли три фигуры. Они скользили вдоль берега, оставляя шлейф инея на камнях стены замка. Воздух вокруг них замерзал, превращаясь в колючую взвесь. Я видел их гниющие, обтянутые серой кожей ладони, слышал этот жуткий, дребезжащий вдох, словно они пытались вытянуть из атмосферы остатки тепла. Где-то глубого внутри я понимал, что это не мои мысли, что все не так, я не прав, это влияние дементоров. Но это было очень глубоко. Куда поверхностнее было желание протянуть руку в ответ, чтобы тварь поглотила, выпила, поцеловала — что угодно, только не чувствовать больше сраной изжоги, не быть предателем, быть прощенным. Меня трясло, шум волн доносился словно издалека, в ушах гудело и я почти сделал шаг вперед, когда спина Тома прижалась к моей, а потом длинные пальцы пееплелись с моими. Отпусти руку. Думай, блять, думай. Ты не заслуживаешь. Все будет хорошо. Ненадолго, он не простит. У тебя получится. Ты откинешься, и никто не вспомнит. Надо вспомнить что-то приятное. Лучше вспомни, как ты пять лет трахался с другим. Что-то светлое. Например, как послал нахуй, когда он пытался помириться. Что-то хорошее, нужно хоть что-то, они совсем близко. Том сильнее сжал мою руку и я закрыл глаза. Меня еще колотило, все еще хотелось вырвать руку, лечь прям тут, на мокрые камни и разрыдаться. Пусть окружат, пусть поцелуют. Будет ли меня волновать, что у меня ее нет? Я просто останусь тут, без души и без эмоций, Том пойдет дальше и обязательно разберется и с артефактом, и со своей душой. Конечно разберется, он умный, самый замечательный, такой невероятный и талантливый, и совершенно не владеет заклинанием Патронуса. Бери себя в руки, блять! Я резко подался назад, едва ли не снося Реддла с ног, а потом вырвал руку из захвата и обхватил его поперек талии. Было неудобно, вывернутая рука немного болела от позы, но мне было нужно чувствовать Тома всем телом, мне нужна была причина, чтобы выжить. В памяти возник первый раз, когда Том улыбнулся мне не слизеринским оскалом, а нежно, почти ласково. Его глаза смеялись, несмотря на то, что он будто стеснялся своей улыбки. Такой невероятный, такой восхитительный. Чуть наклонился вперед и потерся носом о мой нос, взрывая каждый нейрон в моем мозгу. — Ненавижу тебя, — я выдохнул, поднимая позорно дрожащую палочку выше. — Ну, если это так называется, — хмыкнул Реддл. Да, это то, что нужно. Сохатый сорвался с кончика палочки ослепительным серебряным взрывом. Огромный, сотканный из чистой радости и тепла, он не просто светился — он сиял так ярко, что хотелось закрыть лицо руками. Ближайшая тварь попыталась вскинуть руки, но Сохатый ударил ее копытами в грудь. Раздался звук, похожий на шелест старой бумаги, и дементора буквально впечатало в каменную стену замка. Он не отлетел, нет, его просто впитало в камень, как губка впитывает грязную воду. Я шумно выдохнул, чувствуя, как морок постепенно отступает, возвращая мне невосприимчивость к самобичеванию, а после опустил палочку и повернулся к Тому, ожидая увидеть его обычную недовольную мину и тираду о том, что я не умею контролировать свои мысли. Реддлу, кажется, не было дела ни до неуспешного покушения на души, ни до меня. Он был занят более важным делом — улыбался как придурок и гладил оленя. Сохатый потерся мордой о ладонь Тома, а потом принялся кружить вокруг него, грациозно выгибая шею и перебирая тонкими ногами, словно какая-то домашняя кошка, а не гордый защитник. Олень буквально светился самодовольством: «Смотри, какой я красавец». Я непроизвольно улыбнулся. Конечно, патронусы всегда дружелюбны, это светлая магия, но мой патронус тянулся к Тому, а Том — к нему, и от этого зрелища в груди разлилось такое тепло, что на секунду я забыл, что мы на острове, кишащем воплощением депрессии. — Ну всё, Сохатый, давай назад, — я неопределенно взмахнул палочкой, призывая его. Олень откровенно чихать хотел на мои слова, только подставил бок под длинные пальцы Реддла, даже не подумав исчезнуть. — Сохатый! — прикрикнул я, чувствуя, как краснеют уши. — Отстань от парнокопытного, — Том кивнул в сторону воды, даже не глядя на меня. — Твой там. Я непонимающе проследил за его жестом. У берега копошился большой олень, то и дело засовывая морду в море и разгребая что-то копытом. Я снова посмотрел на Тома, восторжено рассматривающего патронуса. Перевел взгляд на оленя у воды. Потом на оленя рядом с Томом. Снова на воду. Снова на Тома. Раз шесть я, как идиот, дергал головой туда-сюда, пытаясь переварить увиденное. Патронус Реддла был идентичен моему. — У тебя же раньше не получалось… — растерянно пробормотал я. — Даже струйки не было. — Да, это впервые, — Том пожал плечами, всё еще поглаживая серебристую шерсть. Он выглядел абсолютно счастливым. — Том? — Наверное, просто переволновался. — Том. — А может, это из-за магии артефакта. — Том! Реддл наконец обернулся. Я стоял в паре метров от него, растерянный и напуганный, а рядом со мной уже стоял Сохатый. Тому на понимание происходящего понадобилось куда меньше времени чем мне — хватило пару взглядов. — А? О… О как, — пробубнил он. Казалось, всё плыло и пульсировало, а в солнечном сплетении жгло так, будто сраный серебрянный свет пытался вторым патронусом вырваться уже не из палочки, а из моей груди. — Что ж, пойдем? — невозмутимо бросил Реддл, кивнув в сторону ворот Азкабана. — Какое «пойдем»?! — я перешел на громкий шепот. — Том, у тебя патронус — олень! — Ну да. — Как у меня! — Удивительная наблюдательность, Поттер. — Том, они одинаковые, ты понимаешь, Том, одинаковые совсем. — Ты в порядке? — Реддл шагнул ко мне. — Нет, я нихрена не в порядке! Твой патронус — это мой патронус! Реддл посмотрел на меня с полуулыбкой, как на идиота какого, которому пытаются объяснить, что сахар белый, а вода мокрая. — Я бы удивился, — мягко ответил Том, — если бы он оказался другим.***
В Азкабане Реддл сделал то, чего обычно не делал никогда — он попросил. Не приказал, не угрожал, а просто положил руку мне на плечо у входа в Блок С и тихо попросил остаться в караулке. Я хотел спорить — вообще-то, я Старший Аврор, а не комнатная собачка, но в итоге просидел в тесной каморке дежурного ровно двадцать семь минут. Я считал каждую секунду по методичному стуку капель конденсата, срывающихся с потолка. Двадцать семь минут я хоронил его в своей голове, представляя, как дементоры выпивают остатки его новой, хрупкой человечности, пока он шепчется с безумцем за решеткой. Когда Том вернулся, он не сказал ни слова. Мы спустились к причалу, сели в лодку и в таком же мертвом молчании пересекли пролив. Том отрешенно смотрел в серую воду, и даже когда мы аппарировали прямо в холл на Гриммо, 12, он не оттаял. Только когда Кричер с тихим хлопком поставил на стол поднос с дымящимся чаем и исчез, я не выдержал. Тишина была невыносимой, она давила на меня, заставляла думать такое, от чего внутри все холодело. — Что он тебе сказал, Том? — голос прозвучал на удивление хрипло. — Мастер артефактов… он объяснил, что с тобой? Том медленно поднял чашку, но не отпил. Пар окутал его лицо тонкой вуалью. — Он объяснил, почему я не умер, — спокойно произнес он. — Как мы и думали, магия артефакта пульсировала, потому что печать была сорвана, и магия искала хозяина. По идее, она все-таки должна была выпить мое ядро. — Почему нет? — я подался вперед, сжимая пальцы в замок. — Потому что паразит не воспринял меня как еду. Он воспринял меня как поврежденный сосуд, который нужно починить. Моя душа была нецелой. Я нахмурился, чувствуя, как внутри зарождается холодный комок нехорошего предчувствия. — Нецелой — это как? Том поставил чашку обратно. Звяканье фарфора о поднос прозвучало как выстрел. — В детстве я как-то решил, что смерть — это роскошь, которую я не могу себе позволить. На самом деле, она всегда меня пугала, даже сейчас. Так что я искал способы не умирать. Единственное, что нашел — это крестражи. Они позволили бы мне избежать смерти. Любой смерти, львенок, — улыбнулся Том. — Но чтобы предмет стал крестражем, нужно расколоть душу и поместить осколок в предмет. Я замер. В голове зашумело. — Расколоть? Как? — Убийством, — просто ответил он. Мир на мгновение потерял очертания. Я смотрел на него и видел человека, который осознанно перешагнул черту, за которой магия перестает быть просто инструментом. Меня не пугало то, что Том — убийца; на моей работе я видел их сотнями, и сам не раз нажимал на курок магического правосудия. Меня пугал сам факт этого извращенного, кровавого саморазрушения. Реддл буквально разрезал себя на куски. — Ты убил, чтобы… чтобы спрятать части себя в вещах? — прошептал я. — Том, это… это ненормально. — Это было эффективно, — отрезал он, но в его голосе не было прежней уверенности. — По крайней мере, я так думал. Да и сейчас ничего не поменялось. Но старик сказал, что такие артефакты, в большинстве своем, нейтральны и не несут угрозы, что последние шесть лет я жил на отголосках эмоций. На огрызках, которые пытается выдавать искалеченная душа. Артефакт просто заполнил пустоты. Как воск заливает трещины в кувшине. Он стал теми частями меня, которые я сам от себя отсек. — Значит, теперь ты… — я запнулся. — Теперь я цел, — Том посмотрел мне прямо в глаза. — Магия паразита стабилизируется. Воск застынет. Я не стану святым, львенок, но снова чувствую мир в полном объеме. Это приятно, но мне бы хотелось, чтобы магия поскорее стабилизировалась. Я заебался улыбаться. Осознать масштаб произошедшего удалось не сразу. Ну, то есть, Том несколько раз упоминал, что в тетрадке половина его души, говорил что хочет, чтобы душа была у меня, но я, блять, и подумать не мог, что он говорит всерьёз! Кто бы вообще поверил в такой бред? С другой стороны, только придурок бы не связал эти, как мне тогда казалось, трагично-романтичные слова и слова Сметвика о заполненных лакунах. Интересно, Том еще тогда понял, о чем говорил колдомедик? Если так, то зачем мы вообще отправились в Азкабан? А если нет, то это уже лучше — придурок не только я, но и Реддл. Будем придурками вместе. — Что теперь с крестражами, — я облизнул пересохшие губы. — Если артефакт, кхм, починил тебя это значит, что твоя связь с дневником разорвана? Это теперь просто тетрадка? Или ты всё еще чувствуешь в ней часть себя? Том едва заметно улыбнулся. — Не уверен. С одной стороны — должна быть разорвана, потому что душа вновь стала цельной, — Том сделал глоток чая и расслаблено откинулся на спинку дивана. А напрягался то чего? Боже, ну убил, это же уже было, разве мое осуждение изменит что-то сейчас? Хотя, возможно изменило бы, если бы оно было. — С другой стороны — связь должна остаться, потому что душа восстановлена паразитом, а не соединена своими же частями. Мне больше нравится второй вариант — умирать все еще не охота. Он помолчал, сделал еще пару глотков, внимательно осмотрел меня, а потом расплылся в довольной улыбке. — Но если вдруг связи нет, а ты соскучился по дневнику, — Том наклонился вперед, упираясь локтями в колени и заговорщически шепча, — я всегда могу сделать еще один для тебя. Уши запульсировали от смущения и я вдруг почувствовал себя голым посреди трафальгарской площади — вот до какого состояния довел меня Реддл своими откровениями, патронусами, крестражами и намеками. И улыбка его отвратительно красивая и нагло заигрывающая тоже виновата! — Хочешь проверим? — Том облизнул нижнюю губу и по-лисьи прищурил глаза. Я вылетел из гостиной как сопли в платочек. Тетрадка будет проверна на профпригодность прямо сейчас и, подозреваю, не раз. А если не пройдет — что ж, мы вполне способны справиться и без канцелярии в постели.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!