Глава 63. Чонгук

Чонгук слышит, как мерными шагами стая отдаляется от них, пока смотрит в глаза своего омеги. Тэхён прав — он не вырос, был таким, но только сейчас начинает показывать себя во всей красе, смелеет во всеуслышание раздать приказы. Тэхён прав в том, что он стал парой не альфы, а вожака. А Чонгуков зверь затаивается внутри, первый раз за долгие дни. Его почти накрывает желание заскулить от темноты, что разваливается после встречи с людьми, но пока он держится и лишь поджимает уши, впервые чувствуя опору — Чонгук больше не один. Его всегда ждали дома, каждую вылазку стая устраивала праздники по возвращению, но лишь сейчас Чонгук чувствует то, по чему так сильно тосковал, не как вожак. — Пойдем, — будто читая его состояние, Тэхён смотрит влажными, переживающими глазами, пахнет взволнованно. — По пути заглянем к Лиюн, возьмем сладкое к чаю. Хочется сказать, что это ни к чему — Чонгук не любитель разнообразия в еде, ему хватит и не сырого мяса, но его привычки отступают в сторону. Он молчит, сжимаясь внутри, пока во рту появляется слюна. Чонгук изголодался и не факт, что до сладкого. Тэхён ведет его за руку, идет чуть впереди и часто оглядывается через плечо, чтобы слабо улыбнуться рассеянному Чонгуку. Альфа смотрит на дома, которые они проходят, ноги сами вспоминают все тропы под ними — Чонгук буквально прокладывал многие из них. Но сейчас его не тянет встать вперед, вести Тэхёна — вожак молча следует за ним, позволяя себе забыться в усталости, тянущей ноги к земле. Чонгук, оказывается, вымотался в лесах так, что пропускает мимо ушей просьбу Тэхёна постоять на тропе, когда тот заходит в дом подруги. Чонгук вместе с ним поднимается на порог, непонятливо смотрит на Лиюн, которая робеет глядя на него — Чонгук, кажется, никогда и не видел ее дома изнутри. Ее малышка лижет альфу в щиколотку, пока омеги заняты сдобой, Сонха смешивает их запахи и даже обессиленный Чонгук улыбается этой крохе, ласково коснувшись ее ушка. — Теперь домой, — Тэхён, держа плетеную корзинку в одной руке, берет Чонгука другой рукой и ведет по тропе дальше от волчонка, от ее матери, от всей стаи. Чонгук послушно идет за ним к дому и даже не чувствует привычной неприязни к тому, что кто-то чужой находится на его территории. Ильсан ждет их на крыльце с такой же корзинкой, как Тэхён несет от Лиюн — выполнил просьбу Тэхёна быстрее, чем они успели дойти до дома. — Могу еще чем-то помочь? Ильсан с улыбкой касается взглядом сплетенных ладоней Чонгука и Тэхёна и сходит с террасы дома, пересекаясь с ними на лестнице. Чонгук переводит взгляд на Тэхёна, развернувшегося к другу, наблюдает, как ненадолго тот задумывается — у него самого внутри зудит от желания скорее войти в дом, оставить всех за его стенами и вдохнуть родных запахов, чтобы отогнать подальше сводящую внутренности тревогу, с которой он живет последние дни. — Думаю, что нет. Я сделаю нам ужин, пока Чонгук будет на Совете, а больше дел и нет. — Это верно, не нужно ведь больше ни за кем собираться в лес. Ильсан усмехается, переводя взгляд на Чонгука. В его характере ходить по острию, заставлять недовольно щуриться, но в этот раз Чонгук не успевает ожидаемо отреагировать — он слишком потерян в усталости тела и тяжелых мыслях об увиденном. — Знаешь, если у тебя есть свободное время, загляни к Ицэлису и поблагодари богиню за то, что больше стае не нужно собираться в лес. На несколько мгновений Ильсан каменеет, как и Чонгук — они оба впервые слышат от Тэхёна слова с подтекстом, — но почти сразу же Ильсан усмехается и кивает. Чонгук чувствует горчинку в запахе Тэхёна, стоящего чуть перед ним, хотел бы улыбнуться — всё же Тэхён впервые отстаивает своего альфу от взгляда другого омеги. Но Чонгук не может это сполна ощутить — мысли снова утягивают его за горы. К шуму людей в поселении. К запаху металла, который там повсюду — острому, похожему на кровь. — Не буду вам мешать тогда, Совет уже скоро начнет собираться. Тэхён кивает Ильсану, источая легкую горечь и утягивает Чонгука к дому. Альфа открывает дверь, пропускает омегу вперед себя и наконец отрезает их от мира за стенами. В доме привычно пахнет травами для чая, шерстью, дровами и едва заметно — Тэхёном. Родной запах теплом окутывает внутренности, но Чонгук замирает на месте, теряясь, будто после бани упал в снег. Здесь всё так привычно, спокойно и безопасно. А там — воспоминания о маленьком теле на ледяном снегу, пережатое от напряжение горло и сжимающие тиски в груди. Тэхён замирает перед ним, думая несколько мгновений о чем-то своем, а после выдергивает Чонгука из его грез — омега резко разворачивается в сторону очага и через плечо говорит: — Я разведу огонь, ты садись на софу и отогревайся. Потом я погрею тебе еду, пока ты будешь есть, найду одежду, а пока будешь на Совете — сделаю ужин, чтобы после бани тебя тоже покормить. Чонгук смаргивает с себя образ голодной зимы, смотрит, как Тэхён опускается на колени и начинает еще неумело, но упорно складывать дрова в очаг. Его старания совсем немного отогревают сведенные судорогой мышцы в теле — но Чонгука все ещё трясет изнутри. — Я не голодал там, не переживай, — он отрывается от стены, к которой успел прижаться плечом, и медленно идет за Тэхёном, садясь на софу, как тот и просил. Чонгук чувствует, как много крутится в его голове, но сильнее всего горит желание сказать хотя бы что-то. Хоть чем-то поделиться с Тэхёном, так очевидно отчаянно нуждающимся в своем альфе. Но ведь Тэхён ждал вовсе не того Чонгука, каким он вернулся. Он ждал кого-то сильного, знающего ответы на всё, а Чонгуку самому с собой сейчас плохо. Он молчит, теряясь в своих желаниях и том, что ими напугает омегу. Тэхён почти научился ловко поджигать поленья — они разгораются без просьбы помочь. — Там ты не ел сладкое, а Чимин сказал, что после возвращения всегда такое хочется, — закончив, Тэхён оборачивается на Чонгука, и медленно поднимается на ноги. Чонгук следит за тем, как омега выпрямляется и теперь смотрит на него сверху вниз. Укутанный в теплые вещи, с растрепанными от ветра волосами, отпустивший свои переживания, потому что его альфа вернулся целым — снова противно пережимает горло. Чонгук не может сказать Тэхёну, почему каждый раз, когда он прикрывает глаза, видит мертвого волчонка. Чонгук, наверное, и правда хочет сладкого — Чимин был прав. — Я не знаю, сколько времени нужно, чтобы собрать Совет. Я же успею покормить тебя, да? Тэхён задаёт вопросы так, будто спрашивает разрешения их задавать. Чувствует что-то — но пока не понимает. Своей нерешительностью Чонгук его отгоняет от себя. — Им нужно немного времени, но дадут мне отдохнуть. И поймут, если придется меня подождать. — Тогда, сперва заварю трав, потом погрею еду, отвар успеет остыть, когда доешь Тэхён не смотрит на Чонгука, поглощенный своими мыслями о делах, но альфа наоборот — может думать только о том, как этот одетый в несколько слоев одежды взъерошенный омега ветром носится вокруг него. Рука тянется к нему раньше, чем Чонгук успевает подумать. Ловит его ладонь и заводит себе на плечи, смотря снизу вверх, пока Тэхён переводит на него взгляд и едва заметно улыбается. Он послушно подходит ближе, скользит второй рукой к шее мужчины, ведет до его волос и ласково гладит по ним. Запах омеги оседает на коже через прикосновения — и что-то внутри, натянутое с длинной дороги, наконец начинает медленно расслабляться. Тэхён нежит его по шее и волосам, беспокоится о тепле и сытости, чистоте и отдыхе. Чонгук молча смотрит на него, чувствуя, как изнутри давит неприятное желание отклониться и уйти от касаний. И в тот же момент ему хочется прижаться, вдохнуть поглубже запах и забыть обо всём, что ждет снаружи. Чонгук теряется между желаниями, тем, как приятно чувствуется тепло Тэхёна на его шее, как он молчит рядом и не уходит, не торопит, разделяет время с Чонгуком, возвращает его домой. Что-то внутри Чонгука всё же сжимается до комочка. Это что-то заставляет ладонь цепляться за запястье омеги и тянуть его ближе к себе. Что-то, что заставляет тихо попросить: — Пойдешь со мной на Совет? И совсем не задумываясь, разделить с ним ношу. — Мне страшно. Эти слова Чонгук не хотел говорить — они просто вырвались, пока Тэхён гладит его по шее, пока в комнате тихо трещит занявшийся огонь в очаге, пока Чонгук понимает, что его трясет изнутри. Собственный голос звучит со стороны, словно через толщу воды. Будто и не Чонгук вовсе говорит такое — он ведь никогда раньше не произносил этого. Ни вслух, ни Юнги, ни Хосоку, ни Чимину, ни себе — только вспоминал мгновения, когда сердце сжималось до боли, и почти всегда уходил к дереву на могиле волчонка. Руки Тэхёна вздрагивают на нём. Чонгук ловит кислинку в его запахе и всё внутри замирает — он понимает, что действительно сказал это. Признал, что ему по-настоящему страшно, и сказал это Тэхёну. А тот доверяет настолько, чтобы чувствовать одно и то же, как и Чонгук, он не поддается этому. Забирается рукой в волосы альфы, плотно укладывает ладонь ему под голову, помогая смотреть снизу вверх, и тихо молчит — давая рассказать или тоже молчать. — Я нашел следы у гор, волчонок. Разной давности. Об этом Чонгук говорит тоже со стороны. Голос ровный, спокойный, наученный не дрожать годами напряжения, но изнутри Чонгук лишь сильнее сжимается, и это чувствуется контрастом от теплых прикосновений омеги. Перед глазами стоят те самые следы, лес там такой же, как в их долине — и от этого до сих пор не по себе. Чонгук уже знает, как выглядело бы вторжение на их территорию. Как оно будет выглядеть. Тэхён молчит, но его руки покоятся на плечах Чонгука, делясь теплом. Тот поднимает голову, пытается заглянуть в глаза, но видит лишь, как Тэхёнов взгляд рассеян ровно перед собой. — Если Со Инчоль не вернулся после того, как ты напал на него, то они ищут его, — он медленно опускает взгляд на Чонгука, и в том плещется не то надежда, не то недоверие. Тэхён ищет причины, которые кажутся ему не страшными, и пытается сделать их истиной. — Они ведь не ищут меня, да? Они бы не пошли за мной, я — никто. — Я не знаю, — Чонгук отвечает ему с честной прямотой, но тянет ближе к себе, вплотную обнимает Тэхёна и упирается щекой тому в ребра. У омеги сердце колотится почти также, как если поймать в ладони птицу. — Но в твоем поселении всё не так, как ты рассказывал. Там много людей, палатки вокруг домов и шумно. Возможно, этот Со Инчоль сгинул в лесу, а их охотники его до сих пор ищут. — Думаешь, они пытаются подняться на горы, чтобы найти его? — Я не понимаю, что они делают. Не знаю, как далеко готовы зайти в горы. Но я знаю, что в нашу долину можно пройти с той стороны — я сам нашел этот проход. Чонгук слышит собственные слова и думает о том, как ровно они звучат, будто он перечисляет сорта яблонь, которые посадили в этом году. Он научился так говорить о страшном — и сейчас собственная ровность пугает больше самих слов. Ещё ничего не случилось, но внутри Чонгука что-то настолько сильно уверенно в грядущем страшном, что голос стал таким — и собственные реакции пугают. Он уже готовится не к бою, не к проблемам, не к планам — а к тому, какая пустота наступает после смерти. — Что если проход не один? Чонгук чувствует, как именно эти его слова оседают тяжестью на теле, как когда он накидывает кожаный плащ на плечи. Эта мысль, словно корни древа, лишь начало того, что может произойти дальше — и от этого его перетряхивает изнутри. Тепло Тэхёна, его руки на теле, запах и тихий треск огня теряются, как Чонгук в захлестывающих воспоминаниях. Ему мерещится тошнотворный запах смерти, преследовавший стаю первые годы, как он стал вожаком. — …виновны в смерти Со Инчоля, они нападут на нас. Он был сыном Господина, важным человеком, Чонгук, а они… Приходится заставить себя вернуться в этот дом, в тепло, в пока что безопасность. Чонгук пропускает мимо ушей первые слова Тэхёна, вслушивается с середины и смотрит на языки пламени. Тэхён боится, но по-другому: со знанием того, что способны сотворить люди. Чонгука же преследуют страхи из прошлого. — Ваши послания от предков об этом, об ужасах, что несут люди. Но вы ведь сильнее людей, ты сам мне говорил об этом перед уходом, верно? Даже если они соберут отряд, если сюда придет пара десятков человек, вы ведь прогоните их! — Я не готов хоронить никого из нашей стаи. Это Чонгук может произнести лишь шёпотом. Таким, что человек мог бы и не услышать, но это и не для Тэхёна — это для себя. Очередное признание, которое не должно было звучать, которое самому себе дается тяжело — но так легко доверяется Тэхёну. Потому что именно это, а не следы у гор и не проход в долину, не даёт ему дышать с той ночи, когда Чонгук нашёл первый след на мху. Он уже держал в руках смерть. Он знает, какой она бывает на вес. Он уже был один на один с этим. Тэхён не отвечает сразу. Его пальцы в волосах Чонгука не двигаются, не утешают, не прогоняют чужой запах больше — но они лежат на месте. Тэхён понял, что только что случилось что-то, чего раньше не было. Не излишний страх, который бывает. Не перегибающий выбор, который Чонгук сделал в вечер праздника. Но Тэхён давит на его шею сильнее, привлекает к себе — оправдывает инстинктивное желание Чонгука ему доверять. Дает опереться и разделить страх. — Мы можем защититься от альф из твоей деревни, даже если они все нападут на нас. Но сколько деревень вокруг гор, ты знаешь? Сколько людей знают их, заметят потери? — Господин Со один из приближенных лорда ближайшего города. Я не уверен, но… Кажется, если их деревня разорится, это дойдет до самого короля. — Тэхён, я не представляю, кто такие господа, лорды и короли. Но даже я понимаю — людей слишком много за горами. А нас — всего одна стая. Наши предки выбрали это место по каким-то причинам, оставили нам послание бояться людей и не пересекаться с ними. Мы можем защититься один раз, два, три — но не сотню. Рано или поздно наши силы закончатся, а людские нет. — Нас не должны найти. Чонгук кивает, касаясь притираясь щекой к шерстяной жилетке. Она колет кожу, но альфа садится ровно не по этому — он чувствует, как стая готовится, как скоро его будут ждать. Ему пора становиться вожаком, показать всем спокойствие и силу, даже если их внутри нет и придется врать. — Нас не должны найти. Если нас найдут — стая обречена на вымирание. Или нам придется бежать. Бросить Ицэлис и искать другое место, куда люди не могут добраться. Огонь за Тэхёном поедает поколотые Чонгуком дрова. Он готовил их больше обычного, уверенный, что зиму Тэхён проведет рядом, в этом доме. Становится горько от мысли, что, возможно, это никогда не произойдет. Что их зима будет полна не тепла, выпечки и мягкой одежды, а страха, борьбы и скорби по ушедшим. — Чтобы основать новую деревню и оставить послание потомкам — не искать связей с людьми. Чонгук, это уже случалось, ты прав… Ваша стая уже пережила подобное, и поэтому у вас был завет не искать людей. — Я нарушил его. Взгляд уходит вниз, к собственным рукам. Чонгук не может смотреть на Тэхёна, не может касаться его, пока говорит это — смотрит в ладони, которые уложил на свои голые колени. — Тэхён, это я вышел отсюда. Я спас тебя, я оставил след, по которому Со Инчоль мог пойти сюда, а за ним — остальные. Я искал людей вопреки предостережению и я нашёл тебя, человека. Чонгук не может выйти к стае. Не может сказать им о том, какая угроза собирается за горами, как она уже близка — потому что ему придется смотреть в их глаза и сказать, что всё это лишь из-за него. Касания Тэхёна, еще недавно расслабляющие и дающие поддержку, теперь заставляют плечи Чонгука сжиматься в попытке уйти от его тепла. — Всё, что произойдёт со стаей — это только моя вина. Голос на последнем слове почти пропадает. Кожа на загривке неприятно зудит — Чонгук последний раз чувствовал себя так в детстве, когда кто-то из старейшин ругал его. Только тогда это был пустяк, а теперь — его ошибка будет стоить сотни жизней. — Чонгук, если бы не ты, то смерть — это самое лучшее, что могло случиться со мной в тот день. — Ты — всего один человек. А в стае почти двести, которые теперь под угрозой из-за меня. Слова звучат раньше, чем Чонгук успевает о них подумать. И сразу следом перед глазами встает их старый мир: тот, где не было Тэхёна, а Чонгук ещё не выходил за границы на поиски людей. Когда еды стало хватать, волчата начали рождаться и бегать по деревне на лапах. Стая в безопасности. Тэхёна в ней нет. Всего одна короткая картинка, но от нее Чонгука выворачивает изнутри сильнее, чем от всего остального — потому что он позволил себе это представить. Двести вместо одного. Тэхён в противовес стае. Чонгука душит изнутри его обязанность вожака — беречь стаю, и его чувства альфы — беречь омегу. Внутри всё это бурлит, как сотни течений в реке, и ни одно не отпускает. Предчувствие того, что грядет — тёмное, тяжёлое, как запах металла в чужом поселении. Страх за двести жизней, каждую из которых он знает по имени. Вина за завет, который он нарушил — не случайно, не по незнанию, а потому что решил его нарушить. И под всем этим, самым нижним слоем, от которого темнеет в глазах — вина перед Тэхёном за то, что он только что мысленно его не спас. Рука на колене сжимается до боли. Не на Тэхёне — Чонгук не позволяет себе его коснуться. Он знает, что его лицо остаётся ровным, голос, если придётся говорить, выйдет спокойным. Только тепло Тэхёна жжет в районе шеи, от него впервые хочется уйти настолько далеко, как может волк. Взгляд все еще на огне — смотреть на Тэхёна невыносимо. Тишину, что висит между ними, почти можно потрогать руками. Чонгук всерьез задумывается о том, чтобы сбежать в лес и загнать себя до жгучей боли в лапах. Он мог бы вернуться домой, когда Тэхён уже бы спал. Но Тэхён оживает раньше — он неловко касается бедер альфы и садится перед ним на корточки. Чонгук смотрит выше его головы, на уже обуглившиеся дрова, пока на его лице не оказываются мягкие руки омеги. Тэхён заставляет его опустить лицо, а Чонгук ему позволяет — они сталкиваются взглядами, в глазах омеги плещется растерянность. Тэхён перебегает по лицу альфы, ищет в нём что-то знакомое и не находит, долго молчит, облизнув губы, и не отпускает лицо Чонгука, будто понимает — если это сделает, альфа снова спрячется от него. — Чонгук, стая выбрала тебя, — Тэхён говорит осторожно, заметно подбирая слова, и не сводит взгляда с глаз альфы. — Каждое твоё решение — это их решение тоже, потому что они выбрали тебя. Ты ни в чем не виноват, Чонгук, поверь мне. Слова не меняют ничего внутри — всё ещё тянет в лес. Не потому что неправда — а потому что Чонгук знает, что если бы он не вышел за горы, они шли бы другой дорогой. Тэхён, скорее всего, каждый день мучился бы от своей жизни, а Чонгук жил и не знал об этом — но даже так что-то внутри альфы едва заметно шепчет, что это было бы лучше угрозы всей стае. Будто понимая, что слова не помогут, Тэхён приподнимается лицом к лицу и целует его — коротко, неуверенно, пробует вернуть к себе. Чонгук всё ещё не движется, губы не отвечают, руки не обнимают. Ему хочется выключить всё, от чего болью гудит голова, обнять омегу и успокоить его, заверить в том, что всё разрешится, но тело не слушается — оно не двигается, словно боится обжечься о Тэхёна. Тэхён не давит, немного остраняется от губ и остаётся лбом к его лбу. Он дышит медленно, прямо на кожу альфы, заставляет Чонгука концентрироваться на этом звуке — живом, как и всё вокруг них. Но всего через пару выдохов, Чонгук чувствует, как его дыхание меняется. Неровное, короткое, с задержанным вдохом, который бывает перед слезами. Тэхён плачет. Не громко — тихо, почти без звука, так же, как Чонгук тонет в страхе за стаю и вину за свои мысли. Руки альфы мгновенно оказываются на плечах омеги, ловят тонкую дрожь. Тэхён не отстраняется, говорит ему прямо в губы, шепотом, так тихо, что даже оборотень едва слышит: — Я понимаю, как тебе плохо, понимаю, как страшно. Но если ты винишь себя за мое спасение — тогда я буду винить себя за то, что выжил в тот день. Мы будем жить так? И что-то в Чонгуке ломается. Звучно, как дерево от грозового ветра, трещит на всю территорию стаи. Не снаружи — внутри, там, где он всё это время держал слоями: предчувствие, страх, вину, снова страх. Они никуда не уходят, смешиваются в единую бурю не только в нем — но и в Тэхёне. Чонгук умудрился забыть о том, что у него тоже есть чувства. — Нет. Ты больше никогда не будешь думать, что тебе нужно было умереть. А я — никогда не буду думать, что тебя не должно было быть в моей жизни. — Мне страшно, Чонгук. — Мне тоже. Чонгука трясёт. Тэхён плачет, глядя ему в глаза. За пеленой влаги видно, как покраснели его глаза, воздух отдает немного дымом от очага и солью, оседая глубоко в легких. Руки, которые неуверенно легли на плечи омеги, сжимаются — крепко, почти грубо, притягивают его к себе так, что между ними не остается воздуха. Чонгук зарывается носом в волосы Тэхёна и просто держит его, дышит, чувствует, как тот дышит в ответ — сбито, с остатками слёз, но здесь, живой, тёплый, настоящий. Тоже испуганный всем вокруг, но не уходящий. Они долго сидят так. Непозволительно, ведь оба знают, что где-то там уже собрался Совет. Но никто из них не двигается с места. Огонь в очаге тихо догорает, дрова превращаются в тлеющие угли. Тэхён перестает плакать, а Чонгука перестает трясти изнутри. Он не знает, справятся ли они. Но Тэхён первым отстраняется, вытирает рукавами соль с лица и тихо выдыхает: — Я тебя покормлю, а потом пойду с тобой на Совет. Я знаю о людях больше вас, поэтому должен быть там. Но даже будь это иначе, я бы пошел с тобой, потому что тебе нельзя быть таким перед стаей. — Я никогда и не был. — Мне жаль, что всё это время был один с таким, — Тэхён хмурится, его глаза снова влажнеют. А Чонгук впервые с возвращения слабо улыбается. Его тело само тянется ближе, губы оставляют нежное касание на лбу, а руки крепко обнимают. — Теперь не буду, ведь ты рядом. То, что я подумал тогда, что было бы лучше, если бы я не нашел тебя — это неправда, Тэхён. Я никогда по-настоящему не пожалею, что нашёл тебя. — Я знаю, не переживай. Но нам пора собираться, оденешься, пока я грею еду? Чонгук кивает, соглашаясь с ним. Он впервые берется за поданную ему руку, а не протягивает свою — и снова едва заметно, вопреки внутренней тяжести, улыбается на такую же вымученную улыбку Тэхёна. Омега не тянет его за ладонь, лишь крепко сжимает, шаг в шаг провожая до лестницы, и отпуская там. Тэхён отворачивается от Чонгука, принимается раскладывать собранные пожитки, а альфа позволяет себе наблюдать за ним с первой ступени лестницы наверх. В какой-то другой жизни между ними могло бы не быть таких тяжелых моментов, разговоров и попыток объясниться — они могли бы просто жить. От этого становится немного горько, но Чонгук легко отгоняет такие мысли прочь — он вспоминает одни из немногих слов матери, которые запомнил в детстве. Его сердце выбрало Тэхёна своим, выбрало его единственного на всю жизнь — и этому есть причины, помимо богини. В спальне неприятно не пахнет Тэхёном. Чонгук находит себе одежду быстро, как только может, и сбегает вниз по лестнице к возящемуся на кухне омеге. Тут его запах растекся почти в каждый угол и рядом с ним становится по-настоящему легче. Сегодня Чонгук принес плохие вести в стаю, но для себя нашел настолько же хорошие — теперь он знает, что может доверить Тэхёну абсолютно все. — Посиди, тебе незачем стоять, — омега, хоть и не волк, но тоже чувствует чужое присутствие. Тэхён через плечо смотрит на Чонгука, выглядит усталым, будто плохо спал ночами, и кивает на обеденный стол. — Ты ведь столько проделал пути пешком, неужели не хочешь отдохнуть? — Не хочу расслабляться до Совета, иначе не смогу взять себя в руки и сделать должное. Тэхён понимающе кивает и, оставив котелок над вторым разведенным очагом, подходит к Чонгуку. Его рука приятно скользит по рубахе альфы, обнимая за бок, и сам он подшагивает ближе, устраиваясь щекой на плечо — скучал. — Я так боялся, что ты ранен далеко от дома и тебе никто не поможет, — он делится своими страхами шепотом, а у Чонгука в душе становится легче от того, что хотя бы чью-то темноту они могут прогнать. — Меня не так просто тяжело ранить, маленький. Но больше я так не уйду, обещаю. Послушаю, что там придумал Чимин, чтобы вы знали, где я, — его ладонь тонет в мягкости волос Тэхёна. — Я не нашел твою маму. Не смог узнать ее, хотя видел там много женщин. — Ничего, я уверен, она в порядке. Никто бы не подумал, что я что-то сделал с Господином, поэтому мама в безопасности. Мне тяжело знать, что больше я никогда ее не увижу, но может это и к лучшему… Тэхён тяжело вздыхает и выпрямляется, кинув взгляд на кухонный очаг. Чонгук подталкивает его в ту сторону — слышит, что мясо уже тихо шкварчит от жара, — а сам садится за стол, наблюдая за накладывающим обед омегой. — Мы приведем ее сюда. Один или два человека в стае — неважно, — Тэхён на его слова поднимает взгляд, замирает на мгновение, будто готовится спорить. — Я уже проложил путь к людям, этого не изменить, но мы можем сделать ее жизнь лучше. Здесь ведь ей будет лучше, верно? Рядом с ее сыном, в сытости. — Ты уверен? — омега ставит тарелку перед Чонгуком и садится по левую руку, поставив и себе тарелку — наложил еды в несколько раз меньше, будто всего ложку одних овощей. — Да, — Чонгук пододвигает к его тарелке свою и перекладывает несколько кусочков мяса, пока Тэхён поджимает губы на его действия. — Не знаю, но рано или поздно я приведу твою маму к нам в стаю. — Ты обращался в человека, пока был не дома? Тэхён послушно накалывает мясо на вилку и съедает, а Чонгук принимается за свое только после этого. Он рассказывает о том, как обращался около деревни, чтобы подслушать чужие разговоры, как будучи в горах разводил себе костер и плавал в ледяном озере, отвлекаясь от плохих мыслей. Тэхён с интересом слушает его рассказы, проникается ими, и Чонгук напрочь забывает о гнетущем страхе. Любуется взглядом омеги, когда тот замирает с булочкой у рта и слушает про простор лесов и розовый закат, который альфе довелось встретить, поднимаясь на хребты гор. На мгновения между ними остаются лишь тихие рассказы Чонгука, любопытный взгляд омеги — и никакой усталости, грязи, Совета и опасности. Чонгук, уже выходя из дома и беря Тэхёна за руку, чувствует в себе силы выпрямить спину. На пути к центру деревни им встречаются оборотни стаи — почти у каждого дома сидят хозяева, провожают вожака взглядом и ждут вестей. Чонгук чувствует, как стая задержала дыхание и не дышит, чувствует, как Тэхён становится на полшага ближе и едва ли не жмется к руке от взглядов, направленных на них. Нельзя винить всех за напряжение, но не получается избавиться от мыслей, что хочется стаю уберечь даже от этого. Хотелось бы Чонгуку приносить плохие вести и сразу же решение, оглашать его для всех разом и не давать им жить даже одного дня с неизвестностью внутри. Совет ждет его в полном составе — Чонгук не пропускает Тэхёна первым войти в амбар, в котором альфа занимается делами стаи. Он заходит первым, окидывает четыре поставленных в ряд стола, и десятки альф — старшие сидят, еще столько же молодых стоят за их спинами. Чонгук скользит по каждому из них взглядом, видит скрещенные на груди руки, чувствует тяжелое молчание и темноту, которую рассеивает лишь пара свечей по краям стола. Он протягивает руку Тэхёну и тянет омегу к себе, молча показывая всем присутствующим. Тот замирает, смотрит на всех дольше своего альфы — пытается понять что-то, — а Чонгук мягко подталкивает его к единственному месту во главе стола. Тэхён садится на место вожака — в комнате меняется воздух, как перед раскатом грома. Никто не говорит ничего. Никто не двигается. Но Чонгук слышит это молчание так же отчётливо, как слышал бы рык — десятки альф смотрят на маленького человека в кресле вожака и не знают, что с этим делать. Чонгук встаёт за его спиной и кладёт руку на плечо омеги, подтверждая под взглядом всех — Тэхёну здесь место. А тот под его ладонью сжимается чуть сильнее, плечи поднимаются в защите. Тэхён чувствует взгляды кожей, не понимает их тяжести, но наверняка догадывается. Первый омега в этих стенах, на месте вожака, первый человек в их деревне, первый, кому Чонгук доверит всё. Вопросы остаются висеть в воздухе. Никто их не задаст. — Я нашел поселение, откуда Тэхён. Там деревня, похожая на нашу, много альф, меньше омег и пара детей. Чонгук говорит ровно, звучно, так что его голос слышно за стенами этого дома — но никто из стаи их не подслушает. Альфы мгновенно переключают внимание с чужака на Чонгука, все вопросы уходят на второй план, воздух густеет. — В лесах вокруг гор много следов, каким-то несколько недель, другим — дней. Люди могут найти проход в долину и нашу деревню. С последним прозвучавшим словом Совет сереет — угроза озвучена, Чонгук принес им то, что ему неподвластно. Он не рассказывает им пока больше, дает время, изучая задумчивые лица. Молодые выпрямляют спины, будто готовятся хоть сейчас выйти в лес на защиту, старейшины лишь хмурятся и ищут что-то глубже, как пытался и Чонгук. — Это могли быть охотники? — Юнги первым задает вопрос, рассеяв взгляд о столешницу. — По частоте и количеству следов возможно, отряд был небольшой, будто шел на одного зверя. — Они были верхом? — Нет. Человек не смог бы на себе тащить лося, и мы знаем, что у них есть лошади. Это была не охота, на нее люди бы пошли верхом. — В знакомый лес, — Юнги моргает и поднимает на Чонгука хмурый взгляд. Они оба согласны и не согласны с предположением об охоте, — в незнакомом лесу они не знают тропы и проходимость, могли не взять лошадей. — Они не охотятся, — все еще сжатый Тэхён подает голос, искося смотря на Чонгука. Он неуверенно переводит взгляд к Юнги и тихо, слабым голосом продолжает. — Я плохо знаю всё, потому что отвечал за порядок в доме господина и письма. Но я уверен, они не охотятся ради мяса. — Ради чего-то другого? — Чонгук проводит свою ладонь на его лопатки, чтобы незаметно для остальных гладить омегу по выпирающей косточке и подбадривать. — Ради удовольствия только. И у них есть охотничьи псы. О которых Чонгук забыл. Его рука затаивается на лопатках Тэхёна — он не чувствует, но под мягкой жилеткой, прямо под его ладонью есть следы. Неровные, давно зажившие, на всю жизнь оставшиеся с Тэхёном от псов, которых люди не взяли к горам. Значит, не охота. — Это была не охота. — Тогда они могли пойти за Тэхёном? Чонсан, молодой и еще слишком резвый, ударяет ладонями по столу, пока его голос раскатывается гневом. Чонгук инстинктивно встаёт сбоку от Тэхёна, нависает в сторону угрозы — тело реагирует само, натягивает мышцы жаром, чтобы всего через мгновение кинуться на чужую глотку. Но Чонгук не успевает зарычать, бросая угрозу, Чонсан первым торопливо объясняется: — Я не виню, Тэхёна, ни в коем случае, наоборот — если они хотят забрать одного из нас!.. Чонгук слышит слова, но они едва не проходят мимо. Он стоит между альфами и Тэхёном, сдерживает верхнюю губу, которая норовит оголить клыки, и ждёт, пока хищник внутри убедится, что угрозы нет. Ждет, пока не перестанет хотеться стоять между Тэхёном и всеми остальными прямо посреди Совета. — Запомни, волчонок, — один из старейшин обращается к Чонсану хрипящим старостью голосом и даже поднимается со своего стула, отвлекая внимание всех от Чонгука: дает ему обуздать альфу, чтобы вернуться к вожаку. От слов старика Тэхён вздрагивает, смотрит круглыми глазами на седовласого мужчину, а Чонгук едва ли не улыбается от того, насколько омега уже привык к этому прозвищу. — В этих стенах не место бурлящей крови. Вожак принял тебя в Совет, потому что ты достиг подобающих лет, но если твоя кровь по-щенячьи бурлит — тебе тут не место. Зверь успокаивается, желание рычать перестает зудеть в глотке. Чонгук выпрямляется, становится снова вожаком. — Люди не стали бы искать Тэхёна, он для них не важен, — как только старейшина замолкает, голос Чонгук ровно разливается по комнате, будто и не он вовсе только что рвался защитить свое. Его тянет закончить всё скорее — и остаться наедине с Тэхёном, без лишних взглядов. — У нас есть завет предков — опасаться людей. Я не знаю, по каким причинам они подошли так близко к горам и вернутся ли туда. Но я знаю — они были около гор, а значит могут найти нашу деревню. — Мы знаем, что они сотворили с Тэхёном, — Минхо, один из сильнейших альф, разворачивает огромную карту, которую Чонгук долгое время собирал. Их долина обрисована хребтами гор — непроходимыми, как они думали раньше. Пока Чонгук не нашел одну лазейку, пока он не нашел людей. — Люди не знают, что вы живете здесь. Люди и не знают, что существуют оборотни. Тэхён приподнимается над столом, заглядывает в карту, которую Чонгук ему когда-то давно объяснял. Сам он тянется и указывает пальцем на пока пустое место — там живут люди. — Я не знаю, как это возможно, мы верим в одну богиню и живем не так далеко друг от друга, — Тэхён смелеет, даже не жмется к боку Чонгука, когда на него смотрят все до единого альфы за столом. — Но я правда не знал о существовании оборотней, пока Чонгук передо мной не обратился в волка. Люди не ищут вас, потому что они не знают о вашем существовании. — Наши книги не лгали, — самый старый старейшина, еще читавший то, что уничтожил вожак до Чонгука, смотрит так, что становится не по себе. Его взгляд уже много лет не здесь — он ослеп от пережитых лет. Иногда он вызывает первобытный страх, но Чонгук не может не признать — это из-за его знаний. — Ты нашел эти следы случайно, — Хосок появляется откуда-то из дальнего угла и смотрит он ровно на Чонгука, — это богиня, Чонгук. Ты нашел Тэхёна в момент, когда был нужен ему, ты нашел людей до того, как они случайно нашли бы нас. Она предупреждает нас. — Если это так, то о чем именно? Мы не знаем, почему предки завещали нам бояться людей. Хосок не отвечает, но Чонгук прекрасно чувствует — всё внутри него снова замирает, затаивает дыхание, пока вокруг начинает расползаться черный, пугающий туман. — Пусть мы и не знаем, зачем люди полезли в горы, но и они не знают, что мы здесь. Это они пойдут на наши территории, они не будут готовы встретить нас здесь, — Юнги тоже поднимается на ноги и переглядывается между Чонгуком и Хосоком. — Они могут нас найти, а могут не найти. Что если несколько людей погибнут в лесах от зубов волков, будут ли они ходить в такие опасные леса? Ты нашел один проход в те леса, но ты искал всё это время один. — Если мы соберем отряды, каждому дадим определенный участок гор и на лапах пройдем каждый камень — мы найдем все проходы к нам, — будто боясь новых замечаний, Чонсан говорит медленнее обычного, спокойно ведет пальцами линии по горам, расчерчивая их на куски. — В любом случае, зимой даже волк не пройдет горы, что уж говорить о человеке. А уже скоро пойдут заморозки. Можем отправить часть альф на исследование гор с севера, где люди, а за следующий год или два изучим всю долину. Найдем всё проходы и, если вдруг люди тоже найдут их, мы запугаем их. Не подпустим к нашей деревне, чтобы и не знать, почему предки нас пугали людьми. — На это потребуется много времени и сил наших охотников. Чонгук скрещивает руки на груди и по кругу обводит горы взглядом. Он-то знает, сколько нужно времени просто чтобы их обойти пешком — ходил на своих четверых. Но если они будут искать проходы, подниматься так высоко, как способны их лапы и человеческие ноги, то времени надо будет в десять раз больше. — Омеги тоже способны охотиться, — Юнги касается его плеча, поймав напряжение. — Мы продумаем порядок ухода, чтобы не истощать охотников и не оставлять стаю совсем без добытчиков. — Омега может идти в пару с альфой в горы, у них тоже острый нюх. Чонгук слышит, как Минхо говорит про омег в горах — и внутри снова всё сводит. Не от страха, что разливается по крови, как туман и парализует. От того, что Чонгук понимает, что переложить столькое на омег — это правильное решение и единственное. Но он строил годами другую жизнь для стаи — спокойствие, порядок, сытые и теплые зимы, праздники и безопасность. Всё это придется сломать ради шанса вернуть в будущем. Это беспокоит не его одного, в воздухе чувствуется запах, похожий на дым — тревога и напряжение. Ни один альфа не хотел бы отпускать своего омегу без себя на охоту и уж тем более в горы. Но никто не спорит. — Мы не знаем, найдут нас люди или нет, но нам нужно обезопасить стаю. Мы найдем все проходы в нашу долину, потратим на это несколько лет, и исследуем все горные хребты. Каждый найденный проход будет охраняться и помечаться, мы узнаем о приближении людей задолго до того, как они могли бы найти нас. Чонгук медленно проговаривает решение Совета. Тэхён рядом с ним затаивается, альфы поглядывают на него — как на своих омег, как на отражение слабости стаи, того, ради чего им придется жить в лесах долгие недели, если не месяцы. — Если у кого-то появятся идеи, что мы еще можем сделать — сразу найдите меня. Это решение даст безопасность стае, но мы должны быть готовы к работе. Нам придется больше и быстрее работать, чтобы стая не голодала, а зимой ей было тепло. В ответ раздается согласный, низкий гул десятков голосов. Они уже жили так, в первые года, что Чонгук был вожаком — знают, что их ждет. Эти воспоминания проходятся по всем, отставляют отпечаток едва ли не тяжелее возможной встречи с людьми — и в самом Чонгуке тоже. — Чонгук, — Тэхён зовет его шепотом, едва ощутимо царапает ногтями по рубашке, привлекая внимание. Естественно, его слышит не только Чонгук. — Я знаю одного человека, который мог бы нам сказать, что люди делают в лесу, — Тэхён смотрит на него снизу вверх огромными, встревоженными глазами. Он ведь не жил в те года с ними, не знает этой тяжести, но чувствует ее в воздухе. — Что за человека ты знаешь? — старейшина, тот что осаждал Чонсана, не делает вид, что не слышал обращения, как все остальные. — О, — а Тэхён заминается от вопроса к себе, всё же садится на самый край стула, прижимаясь плечом к бедру Чонгука. — Это моя мама. Вернее, она моя приемная мама, вырастила меня. Она на хорошем счету у господ и всех слуг, точно знает, что и зачем они там делают. — Если мы найдем ее, она расскажет, что они делают? — Если увидит меня — то да. Но если ты пойдешь один… Может и нет. — Нужно привести ее в нашу деревню. Повисает такое тяжелое молчание, что от него дышать становится сложно. За стенами амбара вдруг раздается тихий треск, от которого все одновременно вздрагивают — белка роняет шишку. Хосок, вопреки всеобщей тяжелой молчаливости, вдруг начинает улыбаться. — Святые угодья! Мы что, пойдем красть второго человека? — Как хорошо сказано, — Юнги вздыхает на его слова, но усмехается, глянув на лекаря. — Совет согласен, что нам нужно выкрасть второго человека? — Наши предки именно об этом нам и говорили в заветах — воруйте людей, — один из старейшин ворчит, но как только Чонгук тихо ударяет кулаком по столу, возвращая себе слово, все стихают. — В первую очередь мы обследуем горы около прохода, который я нашел. И сразу же после этого мы заберем мать Тэхёна в нашу деревню — за зиму узнаем, что люди делают, почему наши предки боялись их, и подготовимся. Если повезет, заберем из поселения книги и карты, узнаем больше о людях. Юнги, Чонсан, Минхо, соберите еще несколько альф и вернитесь по моему следу к проходу. Пометьте эту территорию, как нашу, и изучите ближайшие скалы. Мне нужно отдохнуть немного, потом я присоединюсь к горным отрядом. Остальные заканчивайте подготовку к зиме, убедитесь, что нам хватит дров, что дома не пропускают холод, и после мы начнем разведку в полную силу. Не дожидаясь ответа — это решение уже принято и опровергнуть его Чонгук не даст, — он протягивает руку Тэхёну и тянет того подняться, ставя точку на этом сборе. Тэхён подскакивает так быстро, будто только и ждал возможности уйти, как и сам Чонгук. В прохладе вечера дышать становится легче. Воздух приятно охлаждает изнутри, Чонгук дышит полной грудью, пока Тэхён сжимает его руку и точно также глубоко дышит рядом. Пару мгновений они стоят друг рядом с другом, пока альфы Совета обсуждают между собой новости — уже как друзья. Голова кружится то ли от духоты в амбаре, то ли от тяжести решений. — Стало спокойнее? — Тэхён спрашивает едва слышным шепотом, чтобы разобрать смог только Чонгук. А тот смотрит на едва заметный в темноте дым из трубы ближайшего дома. Он рассеивается почти сразу у трубы, теплый запах начинает чувствоваться в воздухе вокруг. Внутри всё передергивается от мысли, что это место придется покинуть. Всё сковывает судорогой от мысли, что кто-то из разводящих в доме огонь и готовящих ужин для семьи может лишиться жизни. А чьи-то дети останутся без родителей, как когда-то и сам Чонгук. Но дышать холодным воздухом и правда стало спокойнее. — Да, — он так просто отвечает Тэхёну и запрокидывает голову, замечая летящую по небу одинокую ворону. — И мне, — тот признается едва слышно, льнет ближе, щекой к плечу и тоже смотрит на небо. Там не видно звезд из-за пелены облаков. А Чонгуку хотелось бы показать их омеге и рассказать, по каким он ориентировался, когда уходил за горы. — Меня пугает то, что может произойти, — Чонгук говорит Тэхёну прямо в ухо, чтобы тот расслышал, но никто другой. Такое позволительно знать лишь его омеге. — Но Совет прав, у нас есть время и план. Ничего не случится завтра или послезавтра, и скорее всего до конца зимы. От этого мне немного легче. — Вы приняли хорошее решение. Кажется, стая правда будет в безопасности, когда вы будете охранять все выходы из долины. — Это будет многого нам стоить. — У вас есть я, и будет еще мама! Мы все справимся с деревней и делами здесь, пока вы будете искать. Я, наверное, после обряда буду для них вожаком, и мы придумаем с тобой какой-нибудь порядок, я буду за ним следить и… Всё будет в порядке. Это наши дома, мы сохраним в них тепло, а вы просто вернитесь. Слова Тэхёна разливаются по телу, словно языки пламени — теплом от самого сердца к кончикам пальцев. Прошлое стаи ужасно, Чонгук всем существом боится его повторения, но он правда забыл о том, что оставит в деревне вожака. Что будет кто-то, кто может думать о еде и дровах, забрав это из головы Чонгука. — Не обряд сделает тебя вожаком, — Чонгук вдыхает поглубже сочный запах падающей листвы, смешанный с дымом, и выпутывает руку из объятий Тэхёна, чтобы обнять того за плечи. Тэхён робеет от его слов, но пахнет довольной сладостью. — Думаю, Юнги позаботился о бане, пойдем? Чонгук не признается вслух о том, как сильно хотел в этой самой бане оказаться, но едва ли не сам тянет Тэхёна скорее в ее сторону — Совету удалось освободить его от роя мыслей, а Тэхён берет на себя заботу о теле. Он заставляет Чонгука сидеть в парилке, пока сам наполняет ванну горячей водой, пообещав не усердствовать и поднимать только на половину пустые ведра. Тэхён бубнит себе под нос, возясь с водой, а Чонгук слушает его и дышит смолой, которая испаряется с углей. Пропитанные жаром ноги едва переставляются по полу, когда Тэхён зовет его к себе. Ванна наполнена до половины — Тэхён сдержал обещание. Чонгук опускается в горячую воду медленно, чувствуя, как каждая мышца, напряженная дорогой и нервами, начинает отпускать — сначала ноги, потом спина, потом плечи, в которых он не замечал напряжения до этого мгновения. Он выдыхает через нос, прикрывает глаза и стекает по деревянному бортику, пока вода забирает его усталость себе. — Не засыпай, — Тэхён предупреждает его шепотом, садясь на край. — Не сплю. Тэхён хмыкает, не верит, судя по звуку — негромкому, скептическому. Возможно, Чонгук ненароком его обманет, потому что веки с каждым движением всё сложнее и сложнее поднимать. Особенно когда Тэхён подкладывает руку ему под голову, смачивает волосы с ковша и намыливает их, массируя кожу. Чонгук не находит в себе ни доли сожаления за обман, ни гордости, которая бы не позволила ему расплыться лужей у ног омеги. Он, собственно, и расплывается. Укладывается удобнее на его руке, едва не рычит, когда Тэхён поливает волосы теплой, ароматной водой и массирует уже не вымывая грязь — а для них двоих, делая приятно. Тэхён, сам того не ведая, прогоняет из Чонгука остатки чужого, того, что он принес из далеких лесов. Тонкая ладонь пробирается по шее, плечам, груди, не торопится, оставляя за собой травяной шлейф. Он молча отмывает кожу Чонгука, пока вода расслабляет его уставшее тело, а тихий шелест листьев за стенами бани — успокаивает. Чонгук не понимает, в какой момент перестаёт слышать этот звук. Он приходит в себя от того, что на губах оседает тепло и такое же согревает его щеку. Тэхён возвращает его из сна с присущей ему нежностью. — Пора домой. Чонгук спросонья вовсе не понимает зачем — ведь он уже дома. Но послушно поднимается и следует за тонкими руками.