Часть 3

На улице шел дождь. С самого утра погода такая, что если бы не плащи, то солдаты уже промокли бы до нитки. — Значит так, бойцы. Вам предстоит маршбросок двенадцать километров с последующим выходом на боевые стрельбы. На всё про всё у вас час пятнадцать, — полковник посмотрел на часы и прошел в начало строя. Беглый взгляд его остановился на сержанте. Он подошел к нему и, да, точно, не ошибся. — А это что такое? — резко спросил. — Это патрон. — Я вижу. — Силантьев, я сколько раз тебя предупреждал, — вмешался Корзун. — А солдату, похоже, плевать на твои приказы, лейтенант, — оговорился или нет? Корзун сцепил зубы, чтоб на матернутся. Полковник снял фуражку с сержанта и сдернул с шеи на цепочке патрон. Собирался идти дальше, но его остановил голос Силантьева: — Товарищ полковник, мне его отец привез, он с ним воевал. Аксюта остановился и вернулся к сержанту. А старший лейтенант уже мысленно приготовился, что полковник сейчас такое скажет, что мало никому не покажется. — На, — полковник протянул руку солдату, — и чтоб я его больше не видел. Корзун, командуй. — Второе отделение, сми-ирно! Отставить! Сми-ирно, напра-а-во! Бегом марш!

********

После сильного утреннего дождя началась невыносимая жара. Солдаты уже еле ноги волочили, а до полигона было еще далеко. От усталости казалось, что дорога короче не становилась. Валеев бежал позади всех, рядом с Рюминым, который настолько выбился из сил, что шел почти пешком. Затем повалился на землю. — Рюмин. Отделение остановилось. Корзун подошел к солдату. — Рюмин, ты чего? — Тяжело, товарищ старший лейтенант. — Тебе легко только автобусы угонять. — Я ничего не угонял. — Да знаю я, — отмахнулся тот. — Михновец, нашатырь давай. — Товарищ старший лейтенант, давай срежем, — к нему подошел Силантьев. — Силантьев, не разговаривай с мной, — Корзун раздраженно махнул рукой. Затем достал и раскрыл карту. — Где срежем? — Вот тут, — показал сержант на карте, — два километра экономим. — А это вообще нормально? — Боярская решилась вмешатся. — Так, еще ты тут, — Корзун указал на Рюмина, — сдохнет, что делать будем? И так уже из графика выбиваемся на двадцать минут. — Товарищ старший лейтенант, — Чирко подал голос, — я бы не советовал здесь срезать. — О Господи, нашлись советчики. И что значит, «Я бы не советовал»? — Там болото. Тропинок там хватает , только место гнилое. - Я не понимаю слово "гнилое", Чирко. - Да в прошлом году корова на том болоте пропала. Бабка за ней пошла и тоже не вернулась. — Значит так, рядовой Чирко, ты не баба и не корова, - Корзун подошёл к нему и резко опустил козырёк фуражки на самые глаза. - Бойцы, поднимаемся. Через болото идём. — Вот, значит, как, — Боярская недовольно проворчала себе под нос. Шли недолго. За лесополосой деревья закончились и солдаты увидели болото, над которым повис такой густой туман, что становилось жутко. — Та-ак, значит, туда, — Корзун остановился посмотреть на компас и даже не удивился, что стрелка указателя начала вести себя странно и дергатся. — Товарищ старший лейтенант, там туман, — Силантьев подошел к Корзуну. — А-а, да? Ну все, ребят, амуницию снимаем, домой, видите, Силантьев говорит, туман там. Солдаты гоготнули дружно. — Отставить. — Надо назад поворачивать, — снова отозвалась Боярская. — Нельзя туда идти. — Так, товарищ ефрейтор, не спорь со старшим по званию. — А что, если старший по званию из ума выжил? — прошипела Алиса. Схватила Корзуна за руку. Тот даже удивился, когда почувствовал, какая твердая хватка у нее. — Вас ничего не смущает? — показала на компас. — Ты из ума выжила? Я старший отделения и мне здесь командовать. — Захлебнешся своим положением, — рявкнула ефрейтор. — Отстань, уже. Боярыня. Впе-ред, — скомандовал Корзун, отдернув руку, игнорируя слова Боярской. Гуськом солдаты спустились с небольшого склона и будто в пропасть шагнули. Густое белое облако тумана окутало их разом, как будто открылась чья-то пасть и поглотила их. От одного лишь веяния тихого ветра казалось, что это не ветер, а души заманывают всё дальше в глубину этой пасти. Компас, который Корзун держал в руках, ходил ходуном, стрелки как будто с ума сошли, но его это почему-то совсем не смутило. Вскоре туман потихоньку рассеялся и они вышли на тропинку. Старший лейтенант посмотрел на часы. Они успевали, даже с небольшим запасом по времени. Совсем скоро показалась накатанная дорога и можно было спокойно выдохнуть. Они близко. Спустившись со склона, солдаты остановились. Полигона не было, зато стояла деревушка совсем маленькая. — Так, не понял, а полигон где? — Корзун остановился, осматривая местность. — Ты деревню на карте видел? — обратился к Силантьеву. — Никак нет. — А она, Силантьев, есть. Чирко, это что за населенный пункт? — Не знаю, — ответил тот, — может Звидянино. Хотя нет. Товарищ старший лейтенант, возле болот ничего быть не должно. — Может, картографы ошиблись? — предположил другой солдат. — Я тебе скажу, кто ошибся, Михновец, — ответил Корзун, — ошиблись родители Рюмина, когда его придумывали. — Может, хватит? — снова вмешалась Боярская, прошипев прямо над ухом Корзуна, перебивая смех солдат. — Унижать тех, кто ниже по званию должно быть западло, особенно старшему лейтенанту. — Ты меня учить жизни вздумала? Ты ефрейтор и должна молчать. — Если бы мою отставку не проплатили, то была бы наравне с тобой, — резко ответила девушка. — Никакой чести не осталось. Ни у тех, кто бабки за должность платит, ни у тех, кто запросто так людей чморит, — Алиса повернулась и собралась уходить, как ее остановил старший лейтенант, схватив за руку: — Ты куда? — Иду назад. Пока не заразилась склочным характером и грязным обращением к нему, — указала на Рюмина. — Отпусти. — Ради Бога, вали. Истеричка. В конце ее придержал еще и Валеев: — Не слушай ты старлея. Он просто прикалывается. Надо же на ком-то отыгрываться. — Ага, на самом мелком решил. Потому что другие ведь и ответить могут. Фанат, пусти, — Алиса убрала руку парня и продолжила свой путь. — Идем, — Корзун сказал это с явным раздражением. Деревня оказалась пустой. Тишина такая, что в ушах звенит. — Странно, — сказал Чирко. — Чё тебе странно? — спросил Ферштейн. — Собак нет. — Какие на хрен собаки? — Деревенские. Обычно лают не заткнешь, а тут тишина. — Реально, пацаны, — вмешался Борщов, — будки в каждом доме, а собак нет. — Силантьев, — послышался голос старшего лейтенанта, — сходи и узнай, чё это за населенный пункт. — Есть, — ответил тот, — Муха, давай со мной, — обратился к одному из солдат. Оба направились к ближайшему домишке. Остальные солдаты направились дальше. Таких опустелых деревень, где вроде бы жилые дома, а людей нет и берет жуть от звенящей тишины, они еще не встречали. Вскоре вышли на небольшую площадь, посреди которой на стареньком, но крепком, столбе висел рупор. — Ни фига себе панасоник, — присвистнул Миронов. — Олд скул, ууу. — Ага. И откуда только взялся? — задал риторический вопрос Антон. Пока солдаты смеялись, тишину нарушил еще один звук. Звук моторов. Все посмотрели туда, откуда только что сами пришли. К деревне приближались два мотоцикла и грузовик. Корзун достал бинокль. — Хах, немцы. — В смысле? Какие немцы? — спросил Завадский. — Не знаю, кино снимают, наверное, — ответил старший лейтенант. — В смысле? Какое кино? — Про немцев, Миронов. - Чё тебе непонятно, - с лёгким раздражением произнёс Ферштейн, - кино про немцев. — Да ладно, — Миронов подошел к командиру отряда и взял у него бинокль. — Блиин, вот я же как знал, как чувствовал... Товарищ старший лейтенант, а я же в армию не хотел идти. А оказался в нужном месте, в нужное время. Товарищ старший лейтенант. Я же… Я же в институте с третьего тура слетел. Ну, ведь это же судьба, а от судьбы-то не уйдешь. Товарищ старший лейтенант, — Миронов отвлек командира от полгощения воды из походной фляги. — Ну ведь нужны артисты, а? Нужны.

А как родная меня мать провожала-а.

Тут и вся моя родня набежала: «Не ходил бы ты, Ванек, по сара…» — Миронов, — Корзун резко остановил обезумевшего от счастья солдата. — Ага. — Отойди от меня. Он не мог не заметить, пока Миронов рассказывал свою злосчастную историю про несостоявшуюся учебу на профактера, «актеры» приняли полную боевую готовность. Мухин и Силантьев тем временем наблюдали, как в одном запертом домишке старушка на иконку крестится в красном уголке и не стали ее беспокоить. В другом доме немецкий солдат усадил на лавочку стариков с детьми и собирался сделать общую фотографию. Немцы открыли огонь по солдатам. Тут же началась суматоха и неразбериха. В доме, где были дети, Селантьев увидел, как немчура расстрелял всех и, услышав скрип двери, которую сержант почти открыл, обернулся и стал стрелять в него. А там, где стояли остальные сослуживцы, настоящая линия прицельного огня пошла. Корзун повалился на землю. Солдаты это заметили и, пригнувшись, подбежали к нему и стали оттаскивать подальше за кусты. Там, схватив за руки-ноги, бегом, насколько позволял вес командира, рванули куда глаза глядят. Завадский мельком заметил, что огонь как-то усилился, но падать стали немцы. Смотреть было некогда дальше и разбираться кто это был, иначе стояла угроза быть застреленным. Бежали долго, в самую чащу леса, где сложно будет найти хоть кого-то, если только собак пускать по следам. Говорят, что мужчины всегда должны быть безэмоциональными и такие эмоции, как страх или слезы — не для них. Только не в этом случае. Молодые парни, которые успели уже всё повидать на службе в армии, но тем не менее чувствовали себя в некоторой безопасности, сейчас от страха не могли найти места. Паника затмила умы солдат. В них стреляли немцы, смертельно старлея ранили, они сами теперь вынуждены где-то укрытся, потому что рано или поздно те, кто стрелял, доберутся и в эти глубинки чащи леса и тогда никому не выжить. Парни немного притихли, пытаясь как-то удержать раненого командира и прислушались. — Немцы, ребят, немцы, — в шоке повторил Завадский несколько раз. — Да какие нахрен немцы! — раздраженно выкрикнул Чирко. — Немцы, реально немцы. — Яндекс, Яндекс, — кричал Миронов, — надо что-то делать. Надо вызвать вертолет, самолет, ну я не знаю. — Рация у Мухи! — Ну пускай они что-то сделают, — Миронов не слушал и повторял только одно и то же. — Значит так, — прикрикнул Валеев, — ты и ты, — он взял за шкирки Ферштейна и Чирка, — Тут в двух километрах бетонка, поймаете любую машину и бегом сюда! — А если не остановят? — тоже криком спросил Миронов, перебивая громкие стоны и ор Корзуна. — А если не остановят, поперек дороги лягут! Пошёл!!! — Фанат даже слушать не стал попытки протеста сослуживцев. — Слышь, сержант, — крикнул Мухин, доганяя Патрона, с которым отбились от группы и теперь бежали по лесу, — они что совсем охренели? Почему они боевыми патронами стреляли? — Откуда я знаю? — Ты слышал, они все по-немецки разговаривают? — Муха, закрой рот, я сам ни черта не понимаю. — Они же в нас стреляли, суки. — Я видел. Силантьев остановился у склона, чтоб передохнуть. Мухин встал рядом, волоча тяжелую рацию на плечах. Оба поднялись вверх, выходя на тропинку, ведущую Бог знает куда. Чирко и Ферштейн, оглядываясь, чтоб снова не напоротся на немцев, шли к деревне. Дороги так и не нашли, о которой им говорил Фанат. Зато она вернула их назад, где издалека слышно было, как деревня ожила от криков людей, скота и немецкого говора. Рядышком с крайним домом на заднем дворе они увидели девушку с ребёнком. Она, заметив их начала убегать в дом, солдаты за ней. — Подожди, постой, — наперебой и в то же время вместе звали сослуживцы. — Стой, моя хорошая, погоди, — продолжил Чирко. Незнакомку, однако, это не остановило и она хлопнула дверью прямо перед их носами. Недолго думая, Ферштейн дернул ручку двери, она открылась и они забежали внутрь. Комната была огромной, с кучей столов и стульев, в одном углу висела доска большая, в другом огромный шкаф. Всё пыльное, грязное, как будто несколько месяцев не убирали. Одно из многочисленных маленьких окошек выходило во двор. Солдаты подбежали к окну и, заметив совсем рядом немца, который целился в какого-то бедолагу, присели. — Ферштейн, это че такое? — наблюдая из-за угла окошка, спросил Антон. — Сам не знаю. Тяжело дыша, они продолжали наблюдать. А немец тем временем нажал на курок и дед, стоявший перед ним упал замертво. Парни снова спрятались. От испуга дар речи пропал. Офицер над ними разбил окно и стал заглядывать внутрь, словно прикидывал, можно ли чем еще поживиться. А русские замерли, стараясь даже не дышать. В следующий миг услышали шаги. И, видно, катасирофичность ситуации Завадскому в голову ударила. Он взял Антона за плечо и бросился к шкафу. — Че ты творишь? — шепотом спросил Чирко. — В шкаф полезай. — А ты? — Да, некогда, лезь давай! — приказным тоном рявкнул Завадский, запихал друга в шкаф, вещмешки, автоматы и стал скидывать верхнюю форму, оставаясь в черной простой рубашке, которую нашел рядом на стуле и брюках. Обуви не нашлось, да и некогда было, немец уже входил и заметил парня. Долю-секунду молча стоял, покачиваясь на ногах. Затем подошел к Ферштейну максимально близко и спросил на немецком: — Кто ты такой? — снова будто еще подумал и задал второй вопрос, приставив автомат: — Ты — русский солдат? — Нет, — парень отвечал уверенно. Хотя только слепой не заметил бы, что его пробрала мелкая дрожь и от присутствия врага с недавних пор, и от его оружия, которое стреляло боевыми, и от одной мысли, что это не игра и не кино, а реальность, в которую они неведомо как попали, — я ученик. — Ученик? — офицер удивился. — Да, ученик, — подтвердил Ферштейн. — Десятого класса. — Сколько тебе лет? — Восемнадцать. — Хорошо, очень хорошо, — протянул мужчина, заглядывая через плечо парня. Еще постояв, он сказал: — Иди к доске. Будешь писать. Завадский метнулся к доске. А немца, видимо, шкаф очень заинтересовал, он подошел ближе и стал всматриватся в щель между дверьми. — Что писать? — отвлек его солдат. — Диктант, — немец отвлекся и полностью переключился на него. — Посмотрим, какой ты ученик. " Где нет нутра, там не поможешь потом. Цена таким усильям — медный грош». Пока Ферштейн беседовал с офицером, пока тот диктовал ему, Чирко из шкафа потихоньку наблюдал за ними. Почувствовав на себе взгляд, резко повернулся и увидел ту девушку с ребенком-девочкой на руках. Парня удивило, что такая малютка не заплакала, не стала дергать маму, а сидела тихонько и тоже старалась лишний раз не двинутся с места и даже ему показала пальчиком, чтоб сидел тихо. Антон без слов всё понял и кивнул головой. Офицер между тем смотрел, как русский дописал последнее слово. Очень удивило его то, что парень написал довольно грамотно и безо всякой ошибки. Отпив из фляги, он встал со стула, на котором сидел до этого и подошел ближе. — Отлично, браво, — он похлопал в ладоши и еще раз произнёс: — Браво. Молодец. Хороший парень. Приобняв за плечи, повёл Завадского на улицу. Пока что-то рассказывал парню, тот смотрел и оглядывался на несчастных людей, которых оставляли ни с чем солдаты пресловутого германского рейха: уводили животных, которые давали бы мясо и молоко, забирали последние продукты, которых с начала войны и так не хватало, что известный факт во все времена любых боевых действий, изнасилованные девушки, у которых теперь сломанна жизнь навсегда, возможно, даже бездетная. И что самое страшное: плененные советские солдаты, готовые головы сложить за Родину-мать, которых гонят на допрос, на каторгу, а то и сделают из них пушечное мясо для своих же, сделают предателями своей земли, своей страны. А такое клеймо, как плен у врага, никакие штрафбаты не смоют, разве только живой кровью. Его самого, солдата мотострелковых войск, не самого святого, конечно, но тем не менее хорошего солдата, заставили пить самогон, танцевать под гармонику и снова пить горькую. Лучше бы пристрелили на месте, чем так измыватся. А дальше всё, как в тумане. Максим отключился прямо возле стола с пиршеством и больше ничего не помнил. — Слушайте, парни, — заговорил Миронов, пока остальные ребята прислушивались к внезапной тишине, которая резко наступила и прикидывали в уме: бежать сейчас придется или им уже ничего не грозит. — Слушайте, народ, — повторил Миронов, — я всё понял. — Че ты понял? — спросил Яндекс. — Эту вот деревню, ее специально для обстрела построили. — Чего? — Ну, вы что тупые? — раздраженно спросил Артист. — Ну вы что, не видели, как в кино целые деревни взлетают? Ну вот эту деревню построили специально, чтоб потом разбомбить! — Миронов, включи голову! — рявкнул Борщов, хватая его за грудки, — какой нахрен разбомбить, там было бы оцепление! В эту же минуту над их головами пролетел самолет, дребезжа мотором. — Bf-109? — удивленно спросил Борщов, присмотревшись к самолету. — Чего? — «Мессер Шмидт», — ответил на свой же вопрос Яндекс. — Немецкий, что ли? — поинтересовался Михновец. — Нет, пакистанский. — Ну, кино, ну кино, я ж гово… — Миронов не договорил. Его прервал Рюмин: — Пацаны… Солдаты затихли. На их руках тихо скончался Корзун. Завадский и Чирко так и не пришли. Силантьев с Мухиным тоже неизвестно где. Боярскую этот же самый Корзун взашей гнал непонятно ради чего. Помощи ждать не от кого и в какой они заднице оказались тоже Бог один знает. В Него сейчас вера не помешала бы. Только и воспитание у них армейское, дедовское, где про Бога и всякую религию шлют так далеко, что дороги назад не найдешь. — Сержант, — окрикнул Патрона Мухин, выбиваясь из сил. — Давай, дорогой, давай, — тот остановился и удержал за плечо сослуживца, чтоб тот окончательно не свалился от усталости. Они пробежали еще немного. — Сержант, — снова начал Мухин. — А? — Да ты хоть врубаешся, че здесь происходит? — они остановились возле дерева. — Не надо на меня орать! — приказным тоном отчеканил Силантьев. — Да кто здесь орет? — с раздражением спросил Мухин, скидывая с плеч рацию и вещмешок. — Это ты здесь ореш! — Завали рот, рядовой Мухин. — Да пошел ты! — рыкнул тот, хватая Патрона за воротник формы. Однако же не удержался. Оступился и полетел кубарем вниз вместе с сержантом, который тоже не удержался и не ухватился ни за что вовремя. Скатились в самый яр, собирая по пути сухие листья, обмокревшие от росы, недавних дождей и задержавшейся влаги в этом месте. Повалявшись немного, Мухин повернул случайно голову и, с криком вскочив, отполз на коленях назад. Перед обоими открылось целое кладбище незарытых трупов, начавших разлогатся, совсем еще молодых парней, присыпанное увядшей листвой. — Патрон, — грустно произнёс Мухин, — смотри… Он же молодой совсем… Моложе меня… — слезы сами навернулись на глаза. Патрон заметил у одного в нагрудном кармане сложенную газету достал ее, прочитал первую страницу и сунул Мухину. На главной странице огромными буквами было написано «ПРАВДА», а в уголке пониже маленьким шрифтом " 4 сентября 1941 год». Тут уже всё стало на места: и туман этот над болотом, и предупреждение Бабника о том, что бабки и коровы в этом месте пропадают, и нежелание новенькой идти в эту топь. А когда пришли — то стало поздно. Теперь им грозит смерть в любом случае. При любом раскладе. Антон вылез следом за девушкой и ее дочкой из шкафа, всё еще напуганный до чертиков и наготове с оружием, готовый ко всему, но не к встрече с немцами, которые постреляют его, как воробья. Выйдя на улицу, волоча за собой вещмешки и автоматы, глазами искал Завадского, не обращая на вой и причитания женщин и стариков, которых до нитки обчистили нацысты. Наконец он его заметил и, бросив все вещи, кинулся к сослуживцу. — Ферштейн. Ферштейн. Ты чего, миленький? Не умирай только! — тряс его Чирко и бил по щекам. Тот очнулся и начал что-то бормотать на немецком какую-то околесицу. — Ах ты, сука! — рыкнул Антон. — Нажрался!!! Я чуть не умер, а ты нажрался!!! Сволочь!!!!! Сука!!! Максим может и не вспомнит, но Антон долго не забудет, каким отборным матом тогда ругался, пока приводил его в чувство, пока тащил его за собой в лес. Буквально на опушке его окликнули. Кто-то ломился к нему через кусты так, что слышно было, как те хрустят звонко на всю околицу затихшей постепенно деревни. Парень приготовился обороняться, выронив из рук всё вместе с Ферштейном, которому всё равно уже было стоять, сидеть или лежать. — Эээ, ты чего, — на Антона выскочила чумазая, грязная, вся в пыли Боярская. — А ты откуда? — Потом. Всё потом, сейчас идем, пока этот совсем не уснул. Лично я его на ручках не понесу. — Возьми хоть что-нибудь тогда. Этот сука такой тяжелый, что уже достал меня. Вечно бормочет что-то и ржет, как конь. Алиса склонилась на секунду над Максимом. Тот очнулся вдруг и посмотрел на девушку. — Ах, какая фройляйн. Позвольте вашу ручку, — парень потянулся к рукам девушки. — Иди к черту, — выругалась так же на немецком Алиса. — Ну зачем так грубо со мной? Вы же леди. Вам ругаться не пристало. — Слушай, пошли, а то я уже начинаю думать, что бросить его — заманчивая идея. — Согласен. Удивительно, что он только на немецком лопочет, а по-русски нихрена не говорит, — Антон взял Ферштейна за подмышку и поволок за собой. — Не, ну если он до этого поговорил только с немцами, то понятно, почему. — А он поболтал. Как видишь, доболтался до состояния свиньи. — Иди уже, пьянь, — Чирко очень сильно нервничал, волоча Ферштейна на собственной шее. Они уже почти дошли, как Максим решил, что Бабник — его лучший друг и прицепился к нему, как репейник к собачьей шерсти. Алису достал этот лепет и она уже даже не переводила, ведь известно, что пьяные люди хоть и поэты, но обладают в своем красноречии плохим свойством — с точной периодичностью повторяются. Антон скинул сослуживца рядом с Михновцом и Валеевым. Уж к ним-то Завадский даже пьяным обниматься не полезет. В отличии от него, стройного, как девушки, эти двое — коренастые высокие парни и нежности, даже если это свой, не потерпят. — Добрый вечер, дамы и господа, — поздоровался Ферштейн, садясь ровнее и скидывая рубаху. Фуражку, которую ему отдал немец, он где-то посеял. — Чего он говорит? — спросил Михновец, отодвинувшись от Ферштейна. — Здоровается, — ответила Боярская. — Опана, а ты откуда? — внимание Фаната переключилось на нее. — От верблюда. — Нет, серьезно, ты где была и почему так выглядишь? — Что? Не нравится? А я старалась. Меня интересует другое. — Что же? — спросил Яндекс. — Каким таким образом мы через болото попали прямиком в Великую отечественную войну. — Что? — Вот вот, — Чирко вытер пот рукавом, — школа как раз соответствует тому времени. Немцы тоже настоящие, как впрочем и их оружие. — Значит, Великая отечественная? — упавшим голосом спросил Рюмин. — Да, — ответила Алиса. Только сейчас она и Антон заметили, что старший лейтенант уже отдал душу Богу.