pt.0

***

      Нервный зуд никак не проходил, противно сковывал движения и заставлял мужчину постоянно поправлять ненавистный черный галстук, слегка расчесывая таким образом воспаленную от нервотрепки и паршивого питания экзему. Брюнет постоянно раздраженно цыкал, иногда переминался с ноги на ногу, нарочито громко вздыхал, стремясь продемонстрировать всем вокруг свое недовольство, и иногда краем глаза смотрел на наручные часы, доставшиеся ему от старшего брата, а тому от их покойного деда; стрелки часов указывали на непростительное опоздание напарника, которое безмерно выводило следователя из себя, ведь он искренне считал, что в их должности каждая минута на счету и не может ускользнуть просто так. Мин Юнги никак не мог успокоиться, поэтому снова поправил купленный в командировке парадный галстук, жалея, что прямо сейчас не может сжечь его на открытом огне, и огляделся по сторонам, пытаясь в толпе спешащих на работу горожан найти кого-то похожего на нужного ему человека. Но именно этого нужного человека не было уже более десяти минут от отведенного времени, отчего Мин ощущал себя круглым идиотом, ведь побеги он до ближайшей телефонной будки, как наверняка подъедет его будущий напарник, от чего ситуация станет патовой и абсурдной.       Вокруг центрального полицейского участка на Джермен-стрит, вблизи церкви святого Якова и недалеко от Национальной галереи, была абсолютно обыденная картина для восьми часов утра понедельника, по которой Юнги успел соскучиться: довольно людно и шумно, абсолютно невзирая на ранний час, многие входили и выходили из трехэтажного здания, о чём-то горячо спорили, раскованно смеялись и похлопывали друг друга по плечу, обсасывая последние сводки новостей, рассуждали о пойманных преступниках и ещё гуляющих на свободе маргиналах. Группа молодых полицейских размеренно курила плотно набитые сигары прямо у входа в участок, хихикала о своём, и их вальяжная беспечность крайне раздражала Юнги, в мозгу которого было вбито представление того, что рабочие часы нужны для кропотливой работы, а не расчесывая языков об своих напарников.       Аромат пробуждающегося Лондона наполнял его лёгкие чем-то приятным и профилактически снимал зудящую тревожность, раскачивающийся в воздухе гул проезжающих мимо ало-красных автобусов смешивался с равномерным шагом торопливой слепой толпы, среди которых мужчина всё чаще и чаще замечал необычные женские платья в различных узорах, странные для его старомодного вкуса, иногда прямого кроя, наконец не подчеркивающие лишь аппетитные части девичьих фигур, но делавшие акценты на женских шеях, выделяя их белыми воротниками. Юнги доброжелательно улыбался настоящей революции в мире моды, которая вихрем прошлась по прекрасным дамам столицы и сорвала с них строгие платья, позволив примерить яркое, короткое и свежее, даже с присутствием пока непривычных для него тканевых шорт и брюк. Также про себя следователь тихо радовался тому, что революционный период смены нарядов не особо коснулся мужчин, и он в своём строгом чёрном костюме и лакированных туфлях с белым носиком пока что не казался старомодным снобом, а скорее утонченным классиком. Он снова глубоко вдохнул аромат выпечки из небольшой булочной на пересечении Джермин и Пикадилли стрит, которой заправлял знакомый ему пожилой еврей и его две дочурки — как же сильно Юнги любил покупать у них малиновые вензеля с мягким заварным кремом на жирных сливках и жасминовый чай в рабочий полдник. А там, прямо за церковью в классическом англиканском стиле, был небольшой парфюмерный бутик, оформленный на французский новомодный лад, который принадлежал невестке главы полицейского участка, с которым следователю лично пока не доводилось знакомиться. Сорокалетний мистер Джун только недавно встал на данный пост, и Юнги, пробывший в командировке в Японии почти полгода, ещё не знал, чего ждать от нового руководства.       Но сложно представить себе, как именно прошло бы их знакомство, ведь Мину всегда довольно сложно было найти общий язык с незнакомыми людьми, и это касалось исключительно его отсутствующего желания: почти всегда ему было поразительно скучно налаживать взаимоотношения хотя бы с кем-то, и если он не видел в этом стратегической необходимости, то казался довольно скучным и незаинтересованным собеседником, которого проще было обходить стороной.       Он отличался своей прямолинейностью, а когда прямолинейность могла навредить, то он упорно молчал и отказывался говорить с кем-то, проявляя магию игнорирования, его глубокие глаза почти черного цвета высказывали всё за него: и недовольство, и злость, и фырканье над наивной глупостью остальных. Но это касалось лишь межличностных взаимоотношений с коллегами, когда дело доходило до кратких опросов свидетелей или же разбора ситуации с возможным подозреваемым, любезность и подхалимство Юнги давали о себе знать.       Он не то чтобы откровенно считал себя лучше других, но, будучи в свое время лучшим студентом на факультете криминалистики, да ещё и пройдя на бюджет, парень не мог в этом сомневаться. Его результаты были всегда разительно выше, а знания крепче, чем у всех остальных студентов. В свои двадцать лет, юношей он понимал, что другие молодые люди ему просто не ровня и мало кто мог дотянуться до его логических рассуждений, путины мыслей, которая позволяла решать задачки разного уровня с непреодолимой скоростью. Он был отличником, молодым гением, и никто не смел ставить данное утверждение под сомнение, но был ли Мин Юнги знаменитым детективом с внушительным багажом раскрытых серийных убийств и дел мирового масштаба? Абсолютное нет. В свои полноценные 27 лет он отлично находил дорогостоящие пропажи, разбирал хитросплетённые или наоборот, странные и глупые кражи, лихо выявлял подпольных отъетых бизнесменов, которые игнорировали уплату налогов и занимались нелегальными продажами, втюхивая запрещенные вещества бедным работягам за сущие гроши, которые после собирались в значительную сумму денег. Юнги был профи в вынюхивании сбыта оружия в страны третьего мира, и именно за раскрытие таких дел он смог быстро вскарабкаться по должностной лестнице, добившись своего звания всего за пару лет. Далее его ждало то, чего он так боялся — тупик. Для него не было ничего серьезного, интересного и экстраординарного, что позволило бы Мину действительно опробовать своё мастерство, возможно вырасти над собой, покорить новые вершины.       Первые три года его работы, год из которой была стажировка, руководство не имело права пускать бывшего студента к делам настоящих следователей, что уж говорить о вещах, связанных с мафией или даже убийствами. Он и сам все понимал, и мог ли он спорить, ведь достойного опыта за его плечами не было и он набивал руку на распутывании простейших краж из книжных и ювелирных лавок, хулиганстве и прочей каждодневной скуке, которая иногда разбавлялась бытовыми драками. А когда Мин Юнги наконец-то получил звание старшего следователя и гордо собирался войти в преступный мир, раскалывать действительно сложные задачки, стать светилом закона и, возможно, взяться за убийство, в Лондоне настала настоящая непростительная мирская атмосфера, абсолютный поразительный штиль. Конечно, приятная повседневная загруженность не пропала, работяги участка были заняты делом, имел место ворох задач по тем же простым городским неурядицам, типа серийного эксгибициониста, который смущал дам прямо в центре столицы, или же незаконной застройки на окраинах пригорода.       — Ого, добрый день, сэр, — добродушно улыбнулся один из младших следователей, приподнимая свою шляпу перед старшим коллегой. — Приятно видеть вас в добром здравии и снова в строю, слышал, вы отлично справились с посольством в Японию по делу пропавшей гейши. Как же она, Сика или Сакамото, верно?       — Здравствуй, Ким, приятно предполагать, что обо мне ещё не забыли здесь, — легко хмыкнул Юнги, ответно кивая головой, и, опомнившись, подал руку для крепкого приветственного рукопожатия, от которых он успел отвыкнуть за время в Японии. — Да, дело было никудышным, но довольно тягучим. Кто бы мог подумать, что наш министр иностранных дел будет так падок на азиатских женщин с напудренными лицами. Не будь она его… кхм, фавориткой, никто бы даже не кинулся искать кого-то из их сословия. Но что поделать, работа есть работа.       — Помню-помню, у нас до сих пор не все верят, что министр Сэммуэль так помешался на Киото, говорят, он хочет переехать туда и остаться там, строить с этой японочкой семью. Чудак!       — Бог с ним, главное пусть профинансирует ремонт нашего участка и отстроит рядом новый паркинг для полицейских, и пусть делает что хочет после, — пожал плечами Юнги, намекая на потрескавшуюся штукатурку на здании и старые продуваемые окна, из-за которых зимой на работе было невозможно находиться. Старший следователь терпеть не мог холода и постоянно жутко мёрз.       Ким так же понимающе кивнул и, буркнув что-то про своё опоздание, пропал среди многочисленных работников отделения, позволяя Юнги в гордом одиночестве неловко вспомнить о том, что его командировка представляла собой сущий цирк по поиску любимой кобылки министра, которая на самом деле сбежала с другим своим покровителем куда-то в крохотную хибарку на окраине села у моря, и на их поиски он потратил почти три месяца, обшаривая каждый дом в трущобах под Киото, опираясь на размазанные показания жителей. Был ли Мин в восторге? От одних воспоминаний о промозглых грязных лачугах, тошнотворной рыбной вони и недовольных физиономиях японцев, которые всё ещё не любят корейцев, у него перекосило лицо. Но на тот момент он не мог ничего сделать, ведь прошлому руководству он стоял поперёк горла своими постоянными пререканиями, а представитель власти предлагал отличные деньги вне кассы за помощь в «таком кропотливом и, понимаете, деликатном дельце».       К высокому бордюру наконец-то подъехал сочный оранжевый McLaren, ставший настоящей звездой английского автопрома в 1960-х годах, но Мин запомнил эту машину по гонкам и десяткам призовых мест, и среди городских джунглей и бурной лондонской суеты встретить такую машину, да еще и такого вызывающего цвета было чем-то по-настоящему экстраординарным. Юнги закатил шоколадные глаза и морально приготовился к знакомству с давно обещанным ему напарником, который относился к касте тех, кого старший следователь терпеть не мог: богатые наследники таких же богатых папиков, которые на завтрак, обед и ужин готовы есть из золотой ложки лобстеров и, возможно, горсть фунтов и не переживать абсолютно ни о чём. Даже вызывающий цвет машины показывал расхлябанную и кричащую натуру парня, который едва окончил университет, естественно, на платной основе и уже допросился в помощники следователя через знакомых своего папеньки.       — Почему-то, — тихо про себя отметил Мин, размеренно пожевывая кончик кубинской сигары с небольшой ванильной отдушкой. — Мне кажется, что давать азиатскому метису в напарники чистого корейца, это что-то, что попахивает ксенофобией. Я клянусь, они всучили мне этого наследника клана Чонов просто потому, что посчитали нас схожими…       Нельзя сказать железно, что Юнги был сильно выделяющимся, ведь сам себя он считал англичанином во втором поколении, родился в родовом имении матери под Лондоном, вырос в самом центре города, около Денби-стрит, ходил в местную церковную школу при Весминстерском соборе и далее учился наравне с остальными детьми, но лицо не перекроить. Его гены, восходящие к старому корейскому роду Минов, по легендам связанных с королевским кланом, никуда не пропали и не оставляли шансов линии его матери, которая была урожденной британкой. Ариана Шоларс, не сменившая фамилию, очень хотела бы хоть как-то смягчить яркие азиатские черты лица сыновей, чтоб облегчить им жизнь в довольно старомодном городе среди ярких ксенофобов. Так уж сложилось, и его старший брат, Гымдже, был страшно похож на отца и тоже жил тяжко из-за традиционного имени, из-за внешности, которая всё ещё была чем-то экзотическим для населения Англии: люди могли и не намеренно, и не со зла, но отпускать шуточки в сторону необычных мальчиков, которые, к слову, говорили на чистейшем британском и были отличниками, особенно в английской литературе. Вряд ли кто-то кроме Юнги в его классе мог бы спокойно цитировать Шекспира или Вальтера Скотта наизусть, но всё равно он не мог стать своим до конца. Иногда он находил в этом плюсы — за счёт его непохожести, учителя довольно часто давали ему поблажки, вторые шансы, вздыхая (в чём была нотка пренебрежительной жалости) над ребенком, с которым не все хотели бы общаться. Он привык и старался доказать переживающей матери, что ей не о чем плакать, когда дети возвращались домой одни, пока остальные дети шли группками по домам, ведь на деле, его это правда не задевало.       — Матушка, право, мне не приходится контактировать с ними, это для меня лучшее счастье, — утешал он красивую своей строгой традиционной внешностью женщину. Седина слегка тронула её густые тёмные волосы, которые она держала в высоком пучке. Ариана смотрела внимательно на сына острым взглядом серых глаз и поджимала губы, стараясь поверить младшему ребенку. Её чуткое материнское сердце всё равно не находило покоя, она сотню раз корила себя, что не стояла на своём и не настояла перевести детей в академию при открывшемся корейском посольстве. К её сожалению, глава семейства, Мин Джунки, который был известным в городе бизнесменом в сфере поставок кубинского табака в Лондон, был уроженцем переехавшей из нищей Кореи семьи. В те годы Корея терзалась кровожадной Японией, и семья Минов понимала и горестно видела, что скоро их родина станет лишь колонией бушующих радикалов, которые давно требовали аннексировать их страну. Дедушка Юнги принял тяжелейшее решение бежать, и в 1903 году они смогли добраться до Англии, а в 1907 родился Джунки, и, к ужасу всех корейских граждан, Япония уже в 1910 году присоединила к себе Корею.       Сколько Юнги помнил своего дедулю, тот всегда с огромной болью в сердце вспоминал вынужденный побег, но не мог не признать, что тем самым дал своей семье шанс на счастливую жизнь. Джунки пережил травлю в школе, издевательства и прорывался с низов, доказывая, что он имеет право жить в этой стране тоже, и поэтому он требовал, чтоб его сыновья не росли в тепличной ласке, а умели справляться с нелюбовью в свой адрес. Он был строгим и холодным человеком, лишенным ярких эмоций, но от этого он не был плохим отцом — мужчина ненавидел знаменитое в Англии правило, что детей должно быть видно, но не слышно, и не поддерживал нежелание многих представителей сильного пола участвовать в жизни детей. Джунки объяснял мальчикам основы финансовой грамотности и ведения документов, ценность денег, разъяснял, как лучше отстаивать себя в сложном диалоге или же в непредвиденной драке. Именно глава семьи выступил против перевода детей в академию при посольстве, считая, что они должны учиться ассимилироваться в обществе, а не закрываться от окружающей среды.       — Этой великой стране конец, если растущее поколение предпочитает общаться с малолетними засранцами лишь потому, что они говорят грязные вещи в свои жалкие двенадцать лет. Таким образом в наши годы никто не выбирал себе компанию, считалось гордостью ходить в гости к отличникам и их родителям, заниматься вместе литературой и историей, — едва ли не шипела женщина, переводя своё внимание на сбор чайного сервиса с небольшого дубового столика. Юнги всегда восхищался точными высказываниями матери, которые звучали как удары ножа, она говорила точно, быстро и строго, не пренебрегая ядом в своих словах.       — Они просто дети, матушка, нет толку на них злиться. Мне отлично заниматься одному, ты же знаешь это, — примирительно хихикнул мальчишка, про себя радуясь таким ярким эмоциям от матери. Она всегда грела его своей вспыльчивой материнской защитой, которая всё же просачивалась через строгую британскую сдержанность.       — Age is not an excuse, they’re still a bunch of idiots, — отрезала Ариана, давая понять, что не хочет более обсуждать эту неприятную для неё тему. Сын всё равно ни за что не признался бы в переживания о школьных неурядицах.       Стоит отметить то, что старший брат Юнги по достижению совершеннолетия все-таки решил сменить имя, став Адрианом Шоларс, чем невообразимо разочаровал отца. Их же матушка отнеслась с пониманием к данной ситуации и чуяла, что её первенец более уязвим к мнению общества, и поэтому рано или поздно пошёл бы на данный шаг. Юнги же не видел смысла в данном действии для себя, он жил как жил, и периодически косые взгляды на корейца в классическом английском костюме проходили сквозь стену его непробиваемого спокойствия, он даже не акцентировал внимания на этом или на некоторых людях, старавшихся говорить громче и медленнее для него, чтоб он мог понять язык. Его это всегда забавляло, иногда он любил притворяться иностранцем и смотреть на распинающихся перед ним людей.       — Мистер Мин, добрейшего утречка!       Слишком громкий и радостный голос вырвал Юнги из своих уютных мыслей, где он мог забыть о тревожности и клюющей раздражительности на своего опаздывающего напарника. Перед ним буквально вырос крепкий и подтянутый, до противного улыбчивый парень, который конечно же был чистейшим корейцем. Старший следователь не спешил здороваться и внимательно, почти придирчиво рассмотрел младшего напарника: фыркнул на новомодные джинсы и расстегнутый пиджак, приподнял бровь на отсутствие галстука и окончательно понял, что ему не очень нравится его коллега, когда цепкий взгляд Мина остановился на растрепанных во все стороны волосах Чона.       — Вы опоздали на девятнадцать минут, юноша, повторится подобное, и я откажусь от нашего сотрудничества, имейте в виду, — отрезал Мин, давая понять свою позицию главенства над растерявшимся парнем. — Моё наставничество над вами нужно именно вам, а не мне, не забывайте про это.       — О, сэр, вы видимо плохо поели утром или не выспались? — Немного растерянно протянул Чон Чонгук, рукой ероша и так растрепанные волосы. — Или вы всегда такой злобный? Не подумайте, я не хочу вас задеть, я лишь пытаюсь понять, почему вы так злы в девятом часу утра…       Юнги растерялся бьющей в лоб прямолинейности, которую не мог позволить даже себе, ведь его действия отлично ограничивались нормами морали и общепринятого этикета, которые наглостью было бы нарушать. Больше Мина смутило то искреннее и честное наивное удивление в глазах взрослого юноши, который вообще-то на две головы был выше старшего следователя, чем ещё больше ему не понравился. Почему-то первое впечатление ужаснуло мужчину, он искренне удивился, ведь ему казалось, такие глупые вопросы могут задавать лишь пятиклассники, которым родители ещё не объяснили, почему опаздывать на важные мероприятия и встречи плохо, особенно когда дело касается твоей карьеры и тем более шанса продвинуться по ней в столь юном возрасте.       — What a mess, — с некой ноткой обреченности вымолвил Юнги, делая последнюю затяжку.       — Простите, сэр? Возможно, вы замечаете мой акцент, я не очень хорошо до сих пор владею языком, поэтому не расслышал точно. У вас, сэр, такая привычка мямлить всегда? Мне стоит к ней готовиться заранее?       Старший следователь предпочел проглотить небольшую колкость в свой адрес, прекрасно зная, что он действительно большой любитель проглатывать слова, особенно их окончания, отчего матушка часто критиковала сына, требуя с большей внимательностью относиться к произношению.       — Нам нужно проследовать в мой кабинет, там обсудим детали небольшого дела, которое нам вверили для вашей первой практики после окончания университета. Мистер Чон, заранее задаю вам вопросы, чтоб вы ответили мне уже при личной беседе в кабинете. Пока подумайте над ответами. Не могли бы вы проинформировать меня о том, какие из предметов вам давались хуже остальных? Что не нравилось изучать и какие больше привлекали? — Мин поставил точку в их неловком диалоге и старался больше не смотреть на своего молодого напарника, он странно сбивал его с толку, чем-то раздражал, то ли своей молодостью и блеском в глазах, то ли неопытностью. Старший следователь с первого раза кинул в ближайшую урну остаток сигары и круто развернулся на небольших каблуках, направляясь в сторону своего кабинета на втором этаже.       Юнги планировал провести знакомство с молодым щеглом непосредственно в кабинете, не так близко к чужим ушам, но рот Чонгука не планировал закрываться ни на мгновенье: он болтал фактически без пауз, болтал, открывая массивную дубовую дверь в участок, которая жутко скрипела, резво поднимаясь по лестнице он тоже бодро вещал о буквально всем на свете, кивал иногда таким же молодым практикантам, кому-то даже пожимал руки и отдавал честь с пустой головой. От него веяло какой-то странной густой атмосферой, чем-то теплым, с нотками дорогого французского парфюма, в котором ощущался редкий белый сандал и зеленый сочный бергамот; Чон был молодым и ярким, его улыбка казалась блеском, озарявшим невзрачный участок. Если обаяние и харизма могли бы быть человеком — они были бы Чон Чонгуком, в своих новеньких джинсах и потертом пиджаке. Абсолютная самоуверенность с толикой слабоумия и отваги, легкая непосредственность в купе с детской хитростью в абсолютно безобидных шутках лишь смешила окружающих. Мин считал, что именно так ощущаются богатые детки, не видевшие горя и боли, старший следователь искренне сомневался в том, что его молодой помощник хоть раз в своей небольшой жизни о чем-то переживал или искренне волновался. Возможно, только об отсутствии редких игрушек или дорогих шмоток, предположил про себя Юнги.       Кабинет Юнги отлично мог презентовать его сложную и многогранную личность, которая мало кому была понятна до конца — строгость, лаконичность, минимализм могли сочетаться в его пространстве с неким хаосом. У старшего следователя есть определенная мания на старинные вещи, антиквариаты и всё, что было покрыто слоем старины, пыли, возможно грязи.       Всего в помещении был крупный письменный стол, светло-коричневого оттенка, два мягких стула и один крупный стеллаж, под завязку набитый разнообразными книгами новейших и редких изданий. Мин был известным книжным червем и любителем убивать часы вне работы за романами. Помимо этого, на стене над рабочим столом висела пробковая доска, набитая различными плакатами, пожелтевшими вырезками из газет, личными выписками из книг, смешанными с небольшими заметками на клейких стикерах. Там же была прикреплена небольшая коричневая веревочка, к которой на крохотных прищепках были прикреплены различные фотографии. На письменном столе несколько прошитых папок, но в остальном идеальная чистота, которая нарушалась лишь небольшой фоторамкой: фото всего семейства Минов по случаю окончания младшим сыном университета, Ариана в светлом платье с кружевными оборками сидела на небольшом стульчике, глава семейства в любимой шляпе по последней моде тех лет — за её спиной, брат Юнги с какой-то книгой в руке — по правую сторону от матери, и сам Юнги, с позорными для него усиками, которые он тогда считал на себе привлекательными, коротко остриженный и в чёрной мантии выпускника. В самые сложные и кризисные моменты Мин очень любил брать в руки эту фотографию и долго, внимательно смотреть, прекрасно понимая, что это для него лучше любых сигарет и антистресса. Ему было проще от мысли, что в этом ледянящем холодом городе, пропитанным дождями и хмурыми лицами, у него был крепкий оплот в виде семьи.       Также на гладкой поверхности стола стояла чернильница (Юнги предпочитал писать не столь важные вещи пером, для него это был довольно медитативный процесс) и стеклянная пепельница, полная окурков от обычных сигарет и парочки сигар.       — Присаживайся поудобнее, будем знакомиться, — произнес Мин, закрывая за помощником дверь в кабинет. Он неспешно повесил чёрное легкое пальто на вешалку, пока Чонгук вдумчиво осматривал парочку невзрачных пейзажей на стене.       — Я, пожалуй, начну, пока вы любезно раздеваетесь, мистер Мин, — хихикнул почти издевательски парень, улыбаясь во все свои тридцать два зуба. — Меня зовут Чон Чонгук, я сын бизнесмена Феликса Чона, перебравшегося из Америки в Англию почти двадцать лет назад. Он у меня старичок, пожилой, да и я не первый ребенок, поэтому на меня на старости лет решили скинуть особую заботу и отдали в академию при корейском посольстве. Старшие братья и сестры учились в специализированных лицеях, без таких необычных решений. Да и зовут их, простите меня, Эмилия, Алекс, Рохан и Ким, но это только те братья и сестры, которых я знаю точно, мало ли сколько на деле отпрысков у моего папеньки.       — Но как же тогда в семье, отлично говорящей на английском, у тебя такой акцент?       — О, мне ближе корейский, я считаю его очень красивым языком! Он гораздо звучнее грубого английского, да и среди общества я чаще говорю именно на корейском, — Чонгук наконец сел на стул, закинул ногу на ногу и лучезарно улыбнулся.       — Но живёшь ты именно в Лондоне, работать планируешь так же тут, насколько уважительно не знать языка? Мой отец чистокровный кореец, но он в идеале знает язык. Мне кажется, тебе тоже стоило бы подтянуть свой уровень, и это не совет, а наставление, — Юнги говорил мягко, почти ласково, его расположение духа стало лучше, и он чувствовал себя приятно, объясняя кому-то свою позицию.       — Я понимаю, думаю, для работы это правда будет полезно, прислушаюсь к вам, — абсолютно примирительно согласился парень, продолжая осматриваться по сторонам, иногда прищуриваясь, чтобы внимательнее вглядеться в какие-то записи на пробковой доске. — Мне очень повезло работать с вами, вы самый молодой старший следователь, дослужившийся своими силами до такого звания.       Мин сделал паузу, пытаясь проанализировать искренность слов своего собеседника, но, к своему удивлению, он правда не ощущал там ни капли фальши. Его даже смутил данный факт, абсолютно непривычная крайняя правдивость.       — Кхм, так, молодой человек, я при входе задавал пару вопросов, что можешь мне сказать? — Юнги сел сам за своё любимое место, которое успело охладеть за последние полгода его отсутствия. Непривычно уютно и тепло, особенно после не самого гостеприимного приема в Киото.       — О, сложнее всего давалась общая теория, первый из четырех разделов в криминалистике, я в целом предпочитаю практику, нежели теорию и болтовню. Гражданский процесс вызывал скуку, больше предпочитал судебную фотографию и трасологическую экспертизу, но при этом любил лекции доктора Майкла Сендела о моральной стороне убийства.       — Ты предпочитал высказывать личное мнение и участвовать в дебатах? — Задумчиво уточнил следователь, делая небольшую пометку пером для письма в своей завалявшейся записной книжке.       — Нет-нет, мне нравилось слушать. Я не всегда внимательный и прилежный ученик, но меня забавляло слушать версии и доводы моих однокашников, я находил их разносторонними и, взяв понемногу из различных взглядов, крайних, обвинительных, прощающих и оправдывающих, мог слепить своё полноценное мнение, которое далее выводил в эссе. Именно за эти эссе я получал лучшие оценки. Правда — вещь односторонняя, бескомпромиссная, а мнение имеет гибкость, вариативность, поэтому для меня странны люди, которые железно уверены в одной позиции и не принимают опциональность других исходов.       — Не могу не согласиться, я сам искренне считаю, что только идиоты могут быть в чём-то уверены и непреклонны, нужно всегда всё ставить под сомнение. Иначе можно допустить ошибку в суждениях и обвинить не того, а это, в нашем деле просто непростительно.       Наступила небольшая пауза, в которую Юнги мог немного обдумать их обмен мнениями, параллельно сделать пару дополнительных заметок, выписывая в ряд: наблюдательность, отсутствие концентрации, игнорирование деталей, восприимчивость к мнению, вдумчивость, незнание основ (?).       — Пожалуйста, обратись к мистеру Дрейку, что прямо за нашей дверью за стойкой информации и сделай запрос по делу 73, в кратчайшие сроки. Передай, что старший следователь Мин хочет ознакомиться, я же пока прочту повнимательнее твоё досье.       Уже спустя недолгих пятнадцать минут в дверь кабинета постучали, и Юнги не успел полноценно погоревать по своим цветам, которые благополучно никто не поливал, и они погибли за полгода его отсутствия.       — Пожалуйста, входите. Мистер Дрейк, я же просил быстрее, дело свежее и не должно было уйти в архив.       — О, я передам Дрейку, чтоб он больше не смел заставлять вас ждать, — раздался глубокий бархатистый баритон, пропитанный смешком. В дверном проеме стоял высокий и подтянутый мужчина, в черепаховых очках. Его голубой жилет отлично подчеркивал крепкую фигуру, на лице заметны были небольшие борозды от морщин, а пухлые губы были растянуты в широкой улыбке. — Добрый день, и приятно познакомиться с вами, Мин Юнги, я начальник данного участка.       — Ох, — следователь не смог сдержать явного огорчения, он меньше всего хотел пересекаться с хоть какими-то представителями руководства сегодня. — Мистер Джун, наслышан о вас.       — Надеюсь, только лучшее? — Мужчина хохотнул и протянул руку для крепкого рукопожатия. — А вон там в углу, запуганный и бледный, сидит ваш новый напарник и ученик, не так ли? Ещё пару ребят с его выпуска направили нам, но Чонгука, как самого… М, выдающегося, студента, решено было прикрепить именно к вам. Надеюсь, вы сумеете сработаться, у вас довольно много общего!       «У нас из общего только узкие глаза, старый ты америкашка, — фыркнул про себя следователь, сдерживая желание закатить глаза.»       — Он не такой уж и бледный, — сурово отметил Юнги, даже не поворачиваясь на своего подопечного. — Очень приятно, что вы решили лично нанести нам визит, этому есть какая-то причина? Я планировал познакомиться с вами позже, лично зайти, поэтому сейчас слегка…       — Растеряны и не понимаете, какого чёрта я тут забыл? Ничего-ничего, я скоро пойду прочь и не стану задерживать, — Джун хмыкнул, прекрасно давая понять, с какой скоростью и точностью читает своего собеседника. — Я хотел проконсультировать вас по делу 73 и объяснить, почему лично я решил вверить его лично вам.       На стол легла мягкая оранжевая папочка, подписанная красивым почерком: на ней были выведены фамилии Юнги и Чонгука, что было странностью, ведь обычно формальности заполнялись под конец следственного процесса, чтоб точно не допустить ошибок и не приуменьшить ничьих заслуг. Папка была меньше обычного, всего пару листов внутри, которые следователь начал неспешно перелистывать, поверхностно пробегаясь глазами по тексту.       Юнги внутренне простонал.       — Понимаете ли, молодые люди, я решил дать это дело именно вам, ведь профессионала как мистер Юнги ещё нужно поискать и…       — Боже правый, они же корейцы, — вымученно протянул Мин, пальцем указывая на фамилии потерпевшего и подозреваемого. — Вы дали нам это дело, потому что они представители корейской общины.       — И это тоже! Кто же сможет понять их лучше, чем земляки? Разве я не прав? — Примирительно гоготнул Джун, забирая из рук раздраженного сотрудника досье.       — Я британец во втором поколении.       — А я родился в Америке, — вставил свои пять копеек Чонгук, робко приподнимая руку.       — Ну поймите же меня, Пак Чимин не последнее лицо, и вы, дорогой мой американец, наверняка знаете его, он видный парень, вроде бы модель, сын корейского посла и владелец лавки с редчайшим антиквариатом, который стоит как все мы в этой комнате. С учётом органов. Он живёт во Франции и почти не знает английского, какого ещё следователя я могу отправить на дело? Смита? Роджера? Или же Мина и его напарника Чона?       — Мистер Джун, уведомляю вас, это звучит по-ксенофобски, и я даже не знаю корейского языка, — буркнул Юнги, смотря в сторону от неприятно улыбчивого начальника.       — Раз он живёт во Франции, что он мог забыть в Лондоне? — Уточнил аккуратно Чонгук, прекрасно понимая, что его наставник явно даже не захочет знать никаких лишних деталей по этому делу.       — Пак Чимин купил эту лавку у старого британского аукционера за баснословные деньги, и уже спустя пару лет — бинго. Стоявший до этого спокойно почти два десятилетия магазин обчистили, украли одну небольшую картину, чьей-то там кисти, которая почему-то стоит как весь я, напомню вам, и старинную брошь с александритом, принадлежавшую дому Романовых. Этот чёртов камень какой-то ужасающей редкости, один из них принадлежал самому Александру, какому-то из русских царей, и украл это всё добро некий Ким Тэхён. Украл и как в воду канул, пропал, испарился.       — Человеку не так-то просто испариться, мистер Джун, — всё ещё слегка недовольно уведомил Юнги, успокаивая себя об паршивые колкости.       — О, я обязательно буду иметь это ввиду, мистер Мин!       На деле, именно это было главной ахиллесовой пятой Юнги — он терпеть не мог, когда его сублимировали и отделяли от коренных британцев, к которым он по праву себя относил. Ему редко давали что-то не связанное с азиатами, и даже его последняя командировка в сторону Японии стала для него настоящим испытанием, которое он прошёл, но потерял целую тонну нервных окончаний, видя, насколько сильно ему не рады там, ведь азиаты отлично умеют выделять, кто свой, а кто чужой, в отличие от американцев и англичан. Он мог это проглотить и степень его терпеливости была действительно велика, но Юнги было сложно стерпеть сразу два таких укола в день, ведь из почти дюжины отправленных им практикантов именно ему дали корейца, который даже не был сильно похож на Мина. Чонгук имел мягкие припухлые губы, крепкое и накачанное тело, широчайшую спину, что никак не напоминало традиционную внешность азиата, он говорил на английском на американский лад и всё, что их связывало — общая кровь и разрез глаз. И последней каплей стало именно дело двух корейцев, которое разгребать придется именно ему.       Джун повернулся в сторону Чонгука и едва заметно улыбнулся, морально поддерживая зелёного новичка, который почему-то показался ему слегка растерянным и удивленным этим всем каламбуром. Глава полицейского участка немного прокашлялся в крепкий кулак и заложил руку за пазуху своего жилета, вставая в забавную наполеоновскую позу, отчего Мин нерадостно улыбнулся. Рука в мундире. Потомственный американец, который отдаленно напоминал какого-то азиатского метиса, но Мин прекрасно знал, что его непосредственный руководитель был страшным любителем приложиться к крепкому виски марки Macallan, которое недобросовестные работники несли в кабинет начальника литрами; второй слабостью Джуна по слухам был шоколадный бренди, а третьей — его молодая дочурка, которой едва исполнилось восемнадцать лет. Юнги получал письма в Японии от некоторых болтливых сотрудников, которые спешили доложить старшему следователю про все изъяны их нового начальства, и, если верить этим слухам, новый руководитель страшно боялся, что его дочь будет зависеть от какого-то нищего щегла, который будет пудрить её розово-ватные мозги, рассказывать про тайный брак где-то в сладкой Венеции, про то, что родители им не указ и слушать отца вовсе не стоит. Мистер Джун правда опасался этого, он смотрел на свою подрастающую и прелестную дочь как на неограненный бриллиант, который всё мужское население хотело вырвать у него из рук, да и врать не стоит, она правда была отменной красоткой: Джинни Джун имела ту самую редкую изюминку холодного обаяния, и видевшие её мужчины были готовы сложить головы ради мгновения диалога с ней.       Слегка смуглая кожа приятно оттенялась крепкими и упругими локонами длинных волос, которые доставали ей до поясницы. Она смотрела на собеседников исподлобья внимательно, острым и привораживающим, как цыганская игла, взглядом, пухлые губки поджимались, когда она анализировала человека напротив, а пушистая перина ресниц умилительно вздрагивала от каждого слишком тяжелого вздоха. Она была поразительно сообразительной и при этом любила опускать едва заметные колкости, которые разбавляли приторный коктейль светских бесед полупрозрачной каплей яда. Если кто-то любил говорить о том, что ураганы называют женскими именами, то в её честь можно было назвать апокалипсис.       Джинни была хитра, и ей было на руку то, как отец слепо верил в её глупость и наивность: мистеру Джуну было выгодно думать, что его дочь молодая идиотка, а ей было удобно понимать, что её отец был настоящим наивным идиотом. И Мин, узнавший эту прелестную даму чуть позже, будет впервые в жизни искренне обескуражен кем-то женского пола.       Юнги не из вторых уст знал, ему ведь исправно доносили о том, что мистер Джун устроился работать в главный полицейский участок по просьбе старого друга именно для того, чтоб погасить задолженность за купленный для дочери бутик французской парфюмерии, чтобы даже если она наивно влюбится в какого-то нищего идиота, то девчонка могла рассчитывать на свою подушку безопасности, предоставленную родителями. Джинни Джун отлично справлялась со своими обязанностями по бутику, и он действительно процветал, став модным местом столицы, а её папенька продолжал работать на основной работе и подработке, чтобы закрыть крупный счёт.       — Старший следователь Мин Юнги, я как ваш непосредственный руководитель настаиваю, и вы знаете, что не сможете мне отказать, даже если бы я не настаивал, куда бы вы могли деться? — Растянул губы в широкой улыбке начальник полицейского участка, и наш дорогой британец во втором поколении полноценно понял, что его игра кончилась и у него с самого начала не было опций для отступления, да и он понимал это сам, не маленький и не глупый ведь. Но приятно было посмотреть на возможности увильнуть, показать зубы и характер, немного ребячески по-паясничать и прощупать, как далеко позволяет ему зайти его новое начальство. Юнги примирительно растянул губы в полуулыбке, прекрасно поняв, что свободы у него теперь гораздо больше, чем было ранее. — Я вверяю это дело именно вам, оно не из самых легких, и я думаю, что никто не справится с ним, кроме вашего отличного мозга.       — Дайте угадаю, вы ведь не знаете, куда делся этот самый Ким… Как его, Тэ, Ту, что там дальше?       — Ким Тэхён.       — Exactly. Он пропал со всех ваших радаров, не так ли? Не замечен на выезде из нашего города, из страны по официальным документам не выезжал, не вылетал никуда, банковский счёт не пополнялся, да и финансы с него явно не снимались, на чёрном рынке данные антиквариаты не светились, я уверен, по личным каналам вы уже проверяли. Их никто не купил, даже предоплаты или шумихи по этой теме не было, а если их не купили в Лондоне, то где их купят ещё? В Бирмингеме никогда не дадут даже половины денег, которых стоят данные вещи, про Лидс и Глазго вообще молчу, страна ещё не оправилась от кризиса.       Мин наконец-то прикусил губу и неспешно прикурил одну из почти выкуренных сигар из стеклянной пепельницы, не просто же так он их складировал там. Атмосфера для Чонгука резко изменилась, и он, явно забытый и брошенный на своём гостевом стуле в тени, подтянулся и слегка прищурил глаза, рассматривая резкие смены настроения на лице своего своеобразного наставника. Он показался ему абсолютно другим, нежели всего пару минут назад, бледноватое лицо с желтоватым подтоном стало поразительно серьезным и пустым, глаза Мина сжирали какую-то фотографию на его рабочем столе, а тон голоса с капризно-обиженного сменился на уверенный говор взрослого и опытного британца, который детско чеканил слова, выделяя их. Он больше не мямлил.       — Один карат натурального александрита стоит от шести до двадцати тысяч долларов на национальном рынке, значит, на чёрном возьмут дороже, хотя бы в полтора раза, лишь бы урвать. У Романовых водился красный александрит, да и не один, самый дорогой представитель из палитры, но я предположу, что это вовсе не брошь, а один из восьми александритов на кокошнике Александры Фёдоровны, знаменитейшая картина, известная легенда, — Юнги сделал паузу, в которой глубоко затянулся, втягивая в горло едва ли не насильно этот горький дурманящий дым. — Восемь несоразмерно больших камней на белоснежном кокошнике и на безумно богатой императрице, насколько реально найти восемь камней по 68 каратов каждый? М, мистер Джун? Правильно, в ещё не разобранной уральской каменоломне вполне реально было найти такое, огромные залежи богатств тогда ещё были не растасканы по всему миру. После расстрела императорской семьи русских, британская корона прикарманила львиную долю их богатств, реликвий, диадем, почему же такой камешек не мог оказаться в антикварной лавке в самом центре Лондона после десятка перекупов и аукционов?       Мистер Джун понятия не имел о каких именно исторических аспектах сейчас идёт речь, но ставить под сомнения слова старшего следователя, у которого вместо хобби было разбирать по абзацам доклады докторов исторических наук и находить в них ошибки, не хотелось. Он старался делать вдумчивое лицо, краем глаза замечая восторженность в вытянутой физиономии молодого Чон Чонгука, который явно пытался уследить за каждой мыслью и за каждой фразой своего наставника, цепляясь за неизвестные ему факты.       — Условно, один камешек оказался в лавке Пак Чимина; модель, смазливый кореец, свежая кровь в строгом Париже, с какой вероятностью у него в черепной коробке повесилась мышь? Я не уверен, знает ли он даже таблицу умножения, так откуда ему знать реальную ценность бриллиантов, переживших трех императоров? Купил себе для имиджа лавку, отжал у несчастного британца, который явно не тянул цену новой аренды, и смотался в свою Францию.       — Простите, сэр, но почему вы уверены, что этот самый Чимин так плох? Может, он ответственный хозяин своего магазинчика и его так обворовали? — В упор спросил Чонгук, искренне не понимая шквала обвинений в сторону незнакомого им парня, который вообще-то был им близок по крови и происхождению.       Юнги бросил на своего ученика внимательный, строгий взгляд, которым хотел прибить его к месту и там же расчленить, ведь была лишь одна вещь, которая могла так разозлить следователя: он ненавидел, когда его поток мыслей резко перебивают и обрывают, из-за чего он мог потерять красную нить, связывающую все предположения, сложенные в его голове.       — Молодой человек, если ты не заметил изменений моих высказываний и того, что я больше не шучу и веду взрослый разговор, то перевожу на язык представителей серраций марцесценсев: я перечисляю все те немногие факты, которые мы сейчас имеем, и прерывать меня, даже перебивать, значит проявлять высшую грубость.       — Серца… Кого? — Растерянно уточнил младший в этой комнате, всё ещё восхищенно вглядываясь в злобное лицо Мина, на котором едва отражались недовольные эмоции, они были заметны небольшой складкой пересекающей лоб следователя.       — Одноклеточное. Жалкое, глупое и условно-патогенное для человека: безобидное, пока не решит, что ему пора действовать — и ты почему-то решил подействовать. Пак Чимин оставил камень в почти семьдесят карат, в среднем за сто сорок тысяч долларов в небольшой, одноэтажной лавке без присмотра, от большого ли ума? Явно нет, он либо идиот, либо ему нужно было, чтоб его обворовали, но мне ближе верить, что он необразованный идиот.       В небольшую паузу мистер Джун растерянно чесал затылок, сотню раз пожалев, что зашел в этот кабинет, и теперь не знал, куда ему деться от впавшего в раздумья Юнги, и поэтому иногда грустно поглядывал на Чонгука и абсолютно не находил в нём какого-то утешения, ведь тому, несмотря на ряд заумных оскорблений, было правда интересно слушать своего наставника. Джун на секунду задумался о том, понял ли вообще этот Чон, что по нему проехались какими-то биологическими терминами, и почему-то было ощущение, что он даже не вслушивался в слова, которые были адресованы ему и в которых было больше двух слогов.       — Что ж, я возьмусь за это дело, да и выбора у меня нет, но мне нужно побеседовать непосредственно с этим круглым идиотом Паком, — наконец-то изрек Юнги, небрежно откидывая от себя небольшую папку, в которой содержалось его задание на ближайшее время. — И если это правда всё, что у вас есть по этому делу за последние две недели, ведь кража случилась именно две недели назад, то нужно взорвать этот участок и всех работников тут, абсолютно не заслуживших зарплаты. Вы вообще чем-то занимались? Где хотя бы что-то?       — Ну-у, — неоднозначно протянул Джун, постепенно двигаясь в сторону двери, вспоминая заботливые угрозы своего предшественника на этой должности, который слёзно предупреждал о риске неадекватности старшего следователя. — Понимаете, Пак Чимину сложно приехать в Лондон из-за показов, поэтому мы почти не имеем информации и ждали вас…       — Пока вор на свободе? Он мог добраться до чёртовой России или грёбанной Америки за это время, с одним из редчайших камней на свете? Мне чем его вообще надо ловить?       Мин был слегка ошарашен, он видел в своём руководителе, который даже не понимал истинной ценности пропажи, жуткую кучку наивной простоты, и ему хотелось выть от того, сколько времени они потратили абсолютно в никуда из-за поиска японской любовницы министра. Дверь в кабинет резко захлопнулась, от руководства не осталось и следа, но остался кое-кто ещё.       — Сэр, у вас такая восхитительная логическая цепочка! Откуда вы столько знаете? Книжку какую-то прочли?       Юнги в ужасе выдохнул, затягиваясь остатками третьей сигары.

***

      — Доброе утречко, сэр, неважно выглядите! — Восторженно пропел Чонгук, отдавая ключи от своей любимой машинки какому-то серьезному мужчине в чёрном потертом костюме, который слегка поклонился и сел в машину, планируя увезти её на частную стоянку. Младший сын и любимый сын богатейшего бизнесмена вышагивал неспешно, с удовольствием прокатывая за собой оранжевый новомодный чемоданчик, и, к ужасу для Юнги, светился счастьем и явно крепким сном, который ничем не нарушался. Чон казался до противного здоровым и сытым, абсолютно безмятежно счастливым.       — Откуда в таком здоровом теле такая поразительная любовь к оранжевому цвету, какая-то зависимость от цитрусовых? — Хмуро отозвался Юнги, выкидывая окурок от сигары в урну, и он, говоря честно, абсолютно не блестел молодостью и счастьем, глубокие темные мешки сильно выделялись на бледном лице, где буквально читалось, что следователь абсолютно не спал последние два дня. У них была запланирована настоящая и первая в жизни Чонгука рабочая командировка, она не была в другую страну — двое мужчин направлялись в Уэйтмут, что на востоке Британии, как самая ближайшая часть Англии, куда мог прилететь частный самолёт из Франции, и всё равно Чону было очень трепетно и необычно, он был полон энтузиазма. Вчерашний студент выбрал лучшие вещи, и даже несмотря на выданный ему список от Юнги, в котором было лишь шесть пунктов самого необходимого, он не смог удержаться и взял немного лишнего, поэтому вместо одной походной сумки вышел всего один чемодан на тридцать три фунта вещей.       Мин Юнги не спал примерно два полных дня, вчитываясь во все известные документальные данные, которые только смог найти, об аукционных делах, о том, сколько вообще в Лондоне было камней типажа александрита, сколько продано и сколько остались в хранилищах королевской семьи. Он изучал всё, что смог найти на этого Чимина, который ему уже заочно не нравился, он пытался нарыть хотя бы что-то на абсолютно неизвестного ему Ким Тэхёна, который в один момент показался просто несуществующим человеком, ведь на него были лишь короткие обрывки информации, которые слишком сложно было собрать в одну картину реально живущего человека. Призрачный, едва ли не мифический, нигде не появлявшийся, кроме единичных подработок, без фото и данных, он смущал Юнги и давал ему понять, что это будет сложнее ожидаемого и о качественном сне придется забыть надолго.       — Бог мой, они дают мне дело с похищением, от которого прошло две недели, и чего-то ждут? Где мне его искать, в южной Африке или около Египта? Снова ехать в Японию? Какой бред, — шипел про себя Мин, перебирая толстые папки с отчетами, докладами, информацией о релокантах с фамилией Ким, заранее понимая, что он абсолютно ничего не сможет найти.       Мужчине и его ученику предстоял долгий путь, казалось бы, одна командировка на неделю, чтобы наконец-то пересечься и поймать этого скользкого Пака, вытащить из него свидетельские данные и наконец-то сделать потерпевшим по всем правилам и канонам, но делить одну комнату в жалком и промозглом отеле казалось адским трудом для Юнги. У него был тончайший слух, и спать он мог исключительно с помощью берушей, а Чонгук вызвал в нём ощущение человека, который храпит с такой силой, что стены будут сотрясаться, и с каким же отчаянным удовольствием будет лежать Мин в своей прохладной и продавленной постели и понимать, что он оказался прав, когда на соседней койке будет давать страшного храпка его ученик. Отель был маленький, и пока была ранняя весна, многие путешественники останавливались там, чтобы перебраться далее во Францию, отчего мест было катастрофически мало и получилось выбить лишь одну комнату, но благо с двумя отдельными постелями. Спасло ли это чуткого Юнги от катастрофического шума по ночам?        Им предстоял путь на новеньком поезде с красными, обитыми дорогим хлопком сиденьями, и Юнги с собой взял несколько исторических книг, чтобы скоротать время в пути, и выписанное знакомым врачом снотворное, чтобы ему не пришлось лишний раз говорить со своим подопечным, правда Мин ещё не решил на ком он будет использовать данное средство, способное тремя каплями вырубить крепкого коня: на себе, чтобы не видеть и не вести диалог с Чонгуком, или же на самом Чонгуке, чтоб тот наконец-то заткнулся. Мало кто понимает, как на деле сложно выдержать хотя бы две минуты с человеком, который упорно не умеет затыкаться и закрывать рот и имеет поразительную способность говорить буквально обо всем на этом свете. Кстати, к окончательной вере Юнги в то, что эта поездка была проклята, добавился весомый пункт: в одну из первых холодных ночей под громогласный храп напарника, он отчаянно искал в своей сумке то самое снотворное, мечтая им закинуться и больше не просыпаться, и обнаружил, что оно пропало в неизвестном направлении.       — Бог мой, если ты есть, прошу помоги мне пережить это, — шептал Мин, накрывая голову подушкой и жалея, что не может задушить сам себя.